Глава 5: Порог
5 апреля 2026 г., 19:58
Хадсон позвонил Елене рано утром, но та не взяла трубку. Он сидел в одном из кресел в зоне ожидания аэропорта — чемодан рядом, телефон в руке. Несмолкаемый гул объявлений, суета пассажиров и грохот багажных тележек странно раздражали.
Сообщение от Елены он прочитал только поздно ночью, поэтому не смог связаться с ней раньше. Неизвестность сворачивалась тугим узлом в желудке. Елена отлично ладила с Брэдом и Ником, но к тому же была очень близка с Ларисой, пиарщицей Коннора, что давало ей прямой доступ ко всей необходимой информации. Эти мысли не давали ему уснуть: Хадсон ворочался в постели бесчисленное количество раз, прокручивая слова Елены в голове и представляя худшие сценарии развития событий.
Он не стал писать Коннору, чтобы выяснить, что происходит. Не хотелось надоедать лишними вопросами или становиться вестником плохих новостей, которые могли оказаться пустяковыми. Хадсон не желал втягивать друга в собственную тревогу, боясь стать для него ещё одной обузой в и без того непростой ситуации. Тем не менее, стоило взгляду упасть на экран, как желание набрать его номер и спросить, всё ли в порядке, становилось почти невыносимым — в груди покалывало от щемящего предчувствия.
Кайли явно чувствовала его напряжение — она ощущала его ещё со вчерашнего вечера. Девушка несколько раз обеспокоенно спрашивала, что случилось, ведь Хадсон выглядел непривычно дёрганным, но он отвечал уклончиво, не желая волновать её без веских на то причин. И хотя он ценил её заботу, внутри разрывался: Хадсону не хотелось, чтобы кто-то вмешивался в его дела, но в то же время он был благодарен за напоминание о том, что не одинок в свой тревоге.
Вспомнив о Конноре, он позволил себе ощутить мимолётное облегчение: возможно, тот тоже сейчас не один. Скорее всего, Франсуа рядом и поддерживает его. И всё же Хадсона не отпускали сомнения. Чёрт, он даже не знал, означало ли сообщение Елены что-то плохое. После недавней истории с «Эрме́с» и того, что, по его мнению, проворачивало агентство CAA, любые подобные новости мгновенно вводили в ступор. Он мысленно отчитывал Елену за отсутствие подробностей — она будто сбросила бомбу, не заботясь о последствиях.
Он провёл рукой по шее, пытаясь избавиться от затуманивающей разум тревоги. Сделал глубокий вдох, убеждая себя дождаться разговора с Еленой — только она могла внести ясность. Но образ Коннора не шёл из головы. Тот наверняка столкнулся с тем, что Хадсону и в страшном сне не снилось, и никакой Франсуа рядом не помог бы это исправить.
В силу своего эго Хадсон верил, что справится почти с чем угодно. Но Коннор был другим. Более чувствительным, склонным терять почву под ногами от любого неожиданного удара или решения, которое лишало его контроля. Из-за этого Хадсон чувствовал себя… бессильным. Словно существовало нечто, что он не в силах был защитить, нечто, ускользающее из его рук.
— Милый… — мягко начала Кайли, положив руку ему на плечо, чтобы помочь расслабиться и разговорить его.
Но её рука бессильно соскользнула, когда Хадсон резко вскочил, напряг плечи и ответил на звонок. Это была Елена.
— Эй… — голос Хадсона звучал натянуто, он переступал с ноги на ногу, пытаясь унять дрожь в коленях. — Что произошло? Что ты имела ввиду?
— Прости, Хад, — отозвалась Елена на том конце провода. — Не могла ответить раньше.
— Что случилось? — Хадсон проигнорировал извинение. Он не мог больше ждать. Нужно было убедиться, что всё в порядке, прежде чем сесть в самолёт, который на десять часов отрежет его от любых новостей и контроля над ситуацией.
— Коннор же должен был стать лицом кампании нижнего белья от «Кельвин Кляйн», верно? — спросила Елена, и Хадсон почувствовал, как к горлу подступила желчь.
О нет. Нет, нет, нет. Сердце ухнуло вниз. Он надеялся, почти молился, чтобы всё не обернулось повторением истории с «Эрме́с». У него самого отобрали тот контракт, и, честно говоря, ему было плевать. Он мог с этим смириться, принять удар, не слишком драматизируя ситуацию. Но «Кельвин Кляйн» — это совсем другое. Это была мечта Коннора, то, чего он желал годами. Хадсон знал: такую потерю друг не вынесет так же стойко. Они просто не могли так с ним поступить. Не имели права.
— Ну да, — отозвался Хадсон, и голос его потяжелел от страха перед неизбежным.
— Кампанию отдали Робби Джи Кею, — осторожно произнесла Елена, словно тихий тон мог смягчить удар.
Хадсон почувствовал резкую боль в груди, словно кто-то схватил его за сердце и сжал. Дыхание стало прерывистым, почти хриплым; ему пришлось опереться на стойку, словно это движение могло помочь выдержать тяжесть обрушившейся информации.
— Почему? — голос сорвался на шёпот, охрипший от смеси гнева, беспомощности и страха. Он чувствовал себя паршиво. Каждая клеточка его тела рвалась что-то предпринять, сделать хоть что-нибудь, лишь бы вернуть Коннору его мечту. Но он стоял посреди аэропорта с телефоном в руке, осознавая: на этот раз остаётся только ждать.
Кайли наблюдала за ним, нахмурившись и понимая, какая буря бушует у него внутри. Подойдя, она накрыла его руку своей в безмолвной попытке поддержать, дать понять, что она рядом. Но даже её тепло не могло стереть горечь того, что он услышал.
***
Уже в самолёте Хадсон отправил сообщение Коннору. Он медлил, несколько секунд гипнотизируя экран и чувствуя себя глупо: текст в мессенджере ничего не исправит. Он не знал, говорил ли тот с Брэдом или Ником. Коннор пока молчал. Вероятно, у них был созвон в Гугл Мите или Фейстайме, учитывая то, что агенты Коннора вылетели в Канаду на день раньше его поездки в Париж. Хадсон надеялся, что они найдут способ утешить друга так же, как в своё время Елена утешила его. Затем до Хадсона дошло, что он не рассказал Коннору про «Эрме́с». Не потому, что ему было всё равно, а потому, что не хотел грузить его лишними заботами. Не хотел сеять тревогу или расстраивать из-за того, с чем, по его мнению, мог справиться в одиночку. Возможно, Коннор сейчас делал то же самое… Наверное. Принимал удар на себя, делая вид, что ничего серьёзного не произошло. Он тщательно подбирал слова, выбрав нейтральный тон, не требующий немедленных объяснений: «Буду не в сети больше 10 часов. Вылетаю обратно в Ванкувер». Отправив сообщение, Хадсон уставился на экран. Он ждал вибрации, быстрого ответа — любого знака, что Коннор в порядке, что он не один, что кто-то поддерживает его в эту минуту. Но ответ не пришёл до того, как самолёт начал движение. Хадсон включил авиарежим и заблокировал экран в тот самый момент, когда при взлёте его вжало в кресло — неприятная тяжесть в груди не имела ничего общего с набором высоты. На секунду — всего на одну секунду — Хадсон задался вопросом: а не лучше ли будет согласиться на требования CAA? Если он примет их условия, склонит голову и позволит всему идти своим чередом, возможно, это предотвратит новые удары. Затем пришла мысль: а вдруг он зря нагнетает? Вдруг это просто полоса неудач, одна из тех фаз, когда, по какой-то причине, они оба начали терять кампании, в успехе которых не сомневались?***
Коннор лежал на диване, безучастно глядя в окно. На самом деле он ничего не видел; глаза просто застыли в одной точке, пока мысли ходили по кругу. Совсем недавно он закончил разговор по Фейстайму со своим агентом Ником, который заявил прямо: кампания «Кельвин Кляйн» отменяется. Ник объяснил, что им нужно встретиться сразу по возвращении Коннора в Канаду. Он, вместе с Брэдом и Еленой, пытались что-то предпринять, намечалась встреча с руководством CAA. Ему не озвучили подробности — лишь намекнули, что происходит нечто серьёзное. Коннор не знал точно, в чём дело, но был благодарен команде за попытки помочь, хотя часть его сомневалась в успехе. В конце концов, что они могли предпринять? Он пытался убедить себя в том, что это всего лишь невезение, скверное совпадение, не более. На миг промелькнула мысль: а не связано ли это с предупреждениями Натали и Стивена, озвученными на встрече? Эта догадка осела в груди неприятным, тяжёлым грузом. Но Коннор заставил себя прогнать её, прежде чем она пустит корни. Толку от этого всё равно не было. Он вздохнул, глубже погружаясь в подушки дивана, словно на всё тело внезапно навалилась неимоверная усталость. Единственное, чего он хотел в этот момент, — чтобы шум в голове утих… хотя бы ненадолго. Телефон завибрировал, и Коннор взял его скорее по привычке. На экране высветилось имя Хадсона. «Буду не в сети больше 10 часов. Вылетаю обратно в Ванкувер». Этого сообщения хватило, чтобы без предупреждения затянуть его в воспоминания о разговоре с Франсуа, состоявшемся несколько дней назад. То брошенное вскользь замечание, то неуютное подозрение: кампания, которая, казалось, предназначалась Хадсону, в итоге досталась Франсуа. Тогда Коннор решил не зацикливаться на этом, но теперь мысль всплыла снова — настырно и требовательно. Он не ответил. Ему не хотелось, чтобы Хадсон волновался, чтобы провёл десять часов в самолёте, воображая худшее или терзаясь сомнениями. Коннор на мгновение закрыл глаза, пытаясь привести мысли в порядок. Он не желал чувствовать себя таким раздавленным. Да, он был разочарован, глубоко уязвлён, но при этом пытался убедить себя в том, что всё наладится. Всегда налаживается… верно? Съёмки для «Кельвин Кляйн» были его мечтой на протяжении многих лет. Он представлял это слишком часто, чтобы теперь притворяться, будто ему всё равно. У него ведь вырвали мечту прямо из рук, поэтому он мог чувствовать себя дерьмово. И хуже всего была эта тихая обида на Робби, которую он не мог побороть, при этом прекрасно понимая: Робби ни в чём не виноват. — Конни, — голос Франсуа вырвал его из раздумий. Тот протянул ему чашку чая и имбирное печенье, глядя с той смесью терпеливости и нежности, которую Коннор так хорошо знал. — Поешь. — Не хочу, — пробормотал Коннор. Голос звучал капризно, почти по-детски. Франсуа улыбнулся. — К чёрту «Кельвин Кляйн», — сказал он, присаживаясь рядом. — Это их потеря. Он наклонился, чтобы поцеловать обнажённую грудь Коннора — простой жест, но наполненный смыслом. Коннор едва заметно улыбнулся. Он запустил руку в волосы мужчины, а затем коснулся его лица, заставляя посмотреть на себя. — Ты говорил с Робби? — спросил он. — Зачем? — Франсуа слегка отстранился, нахмурив брови. Коннор пожал плечами, делая вид, что это не особо имело значение. — Действительно… и зачем тебе с ним говорить? — он вздохнул. — Я подумал, вдруг он заметил ту же странность, что и ты с «Эрме́с». Франсуа устроился на диване поудобнее и крепко обнял Коннора. — У тебя сейчас полно предложений, — спокойно проговорил он. — Ты изучаешь сценарий за сценарием. У тебя запланировано куча проектов параллельно со вторым сезоном сериала. У тебя есть работа — много работы, любовь моя. Я знаю, ты хотел этого всем сердцем, но обещаю: тебя ждёт что-то куда более грандиозное. Коннор позволил себе расслабиться в его объятиях. Он обхватил Франсуа за талию и положил голову ему на плечо, чувствуя, как напряжение в груди понемногу отпускает. — Спасибо, — прошептал он, прежде чем поцеловать его в щёку. — Не за что, — отозвался Франсуа. — Я сказал это не для того, чтобы тебя утешить. Это чистая правда. Коннор улыбнулся — слабо, устало, но искренне. Он подумал о том, как сильно нуждался в этом. В тишине. В единении. В возможности просто быть рядом. Будь он сейчас в Канаде, наверняка бы искал встречи с Хадсоном, чтобы выговориться. Образ Хадсона, летящего в неведении, на секунду заставил сердце сжаться. Но он также осознал кое-что важное: сейчас было правильно довериться Франсуа. И он знал — потому что чувствовал, — что Франсуа был счастлив стать для него опорой.***
Коннор и Франсуа вернулись в Канаду вместе. Путь через аэропорт Лос-Анджелеса прошёл на удивление спокойно; они выбрали время с минимальным потоком пассажиров, продумав каждую деталь, чтобы за ними никто не увязался. На какое-то время Коннору почти удалось расслабиться. Однако Ванкувер встретил их совсем иначе. Ещё до выхода из зоны ограниченного доступа Коннор увидел хаос, поджидавший их по ту сторону: вспышки, крики, поднятые телефоны, толпа, прижатая к заграждениям. Фанаты и папарацци смешались в одну кучу. «Замечательно», — подумал он с горькой усмешкой. К такому он явно был не готов. — Это будет… весело, — пробормотал он без тени юмора. Его беспокоили не фото или просьбы фанатов — к этому он привык. Выбивало из колеи то, что последует за этим. Заголовки, комментарии, сплетни. Он знал — предчувствовал, — что их появление с Франсуа снова спровоцирует лавину обсуждений. Он вздохнул и прислонился к стене, засунув руки в карманы куртки и пытаясь унять тревогу. Его взгляд упал на Франсуа, который всё ещё не вернулся с багажом, и он невольно задался вопросом: как вся эта шумиха отразится на нём? Когда Франсуа наконец появился, толкая тележку с чемоданами, Коннор кивнул в сторону панорамных окон. Толпу невозможно было игнорировать. Коннор поджал губы, состроив недовольную гримасу. — Слухи летят быстрее самолётов, — заметил Франсуа. — В прямом смысле. Коннор сразу понял: кто-то в Лос-Анджелесе слил информацию об их рейсе. От этой мысли в животе неприятно кольнуло раздражение. — Можем оставаться здесь, пока им не надоест, — сказал он, пожимая плечами с напускным безразличием. Франсуа улыбнулся, склонив голову набок. — Ты же знаешь, что мы сдадимся раньше, чем они. Коннор издал короткий смешок — усталый, почти смиренный. Его руки оставались в карманах джинсовки, пальцы заледенели, а плечи напряглись, словно в ожидании удара. — Знаю. Последовавшая тишина была короткой, но тяжёлой. Щелчки вспышек, приглушённые стеклом, казалось, пульсировали в собственном ритме. Коннор неосознанно поправил кепку, опуская козырёк чуть ниже, затем поплотнее прижал солнцезащитные очки к переносице, будто проверяя их надёжность. Франсуа внимательно наблюдал за ним. Он видел скованность в его позе, то, что дыхание стало более поверхностным. Затем он театрально выгнул бровь. — А что, если мы поведём себя как полные придурки? — пошутил он. — Или это перебор? Коннор поднял глаза. На мгновение тревога уступила место чему-то иному: любопытству и даже азарту. — Я слушаю, — произнёс он, его голос больше не звучал так глухо. Франсуа сделал шаг к нему, понизив тон, словно делясь секретом. — Мы можем лишить их удовольствия запечатлеть наши лица, — объяснил он. — Тело? Пусть снимают. Лицо? Перебьются. Коннор рассмеялся — на этот раз искренне и открыто. Он представил разочарованные лица папарацци и дорогущие объективы, направленные в никуда. Дело было не в фанатах — против них он ничего не имел, но вся эта ненасытная индустрия… она заслуживала того, чтобы уйти с пустыми руками. — Как? — спросил он, хотя уже догадывался. Франсуа начал первым. Без лишних слов он схватил свою плотную тёмно-синюю куртку и почти театральным жестом набросил её на плечи, а затем вывернул так, чтобы прикрыть голову и часть лица. Плотная ткань легла тяжёлыми складками, искажая силуэт и полностью скрывая черты лица. Одна рука придерживала воротник, чтобы конструкция не слетела. — Вот так, — донёсся его голос, приглушённый тканью. Коннор долго смотрел на него. Сцена была до абсурда странной… и оттого безупречной. Он покачал головой, улыбаясь. — Ты идиот. — Очень креативный идиот, — парировал Франсуа. Коннор помедлил лишь секунду, недоверчиво глядя на него… а затем повторил манёвр. Он снял свою джинсовку и натянул её на голову, соорудив нечто подобное — лицо скрылось за жёсткой тканью. Кепка и очки остались лишь частично видны под импровизированной тенью — неуклюжая, но действенная попытка сохранить анонимность. Выглядело это далеко не элегантно и уж точно не скрытно, но… это сработало. — Полагаю, это максимум того, насколько мы можем остаться незамеченными, — пробормотал он. — Пять минут славы, — отозвался Франсуа. Со стороны они выглядели как две нелепые, почти мультяшные фигуры, продвигающиеся вперёд уверенным, но размеренным шагом, будто этот дурацкий жест действительно служил им бронёй. Между ними не было физического контакта, никаких явных взглядов или жестов, выдающих нечто большее. Лишь молчаливая синхронность: один и тот же ритм шагов, одинаковый расчёт в каждом движении, общее решение не демонстрировать публике ничего лишнего. Под тканью, закрывавшей лица, оба едва сдерживали смех. Они это знали. Они это чувствовали. Это была их личная шутка посреди хаоса, миг, вырванный из-под чужого надзора. Маленький, почти детский акт неповиновения. И в то же время — неуклюжий, но надёжный способ защитить себя. Автоматическая дверь открылась перед ними с тихим, почти нереальным шипением. За ней ждал взрыв: шум, вспышки, камеры и мнения, о которых они никогда не спрашивали. Коннор первым шагнул вперёд. И они вышли к толпе вместе.***
Хадсон приехал в офис Елены рано утром. Здание ещё только просыпалось: в окнах постепенно загорался свет, а в коридорах царила тишина, резко контрастирующая с тем вихрем сомнений, который он принёс с собой. Елена вызвала его к себе коротким сообщением, почти слишком официальным для человека, который знал его так хорошо: Брэд и Ник тоже будут там. И Коннор в том числе. Последняя деталь заставила его желудок сжаться. Воспоминания о возвращении в Ванкувер были ещё свежи. Больше десяти часов полёта в невыносимой неизвестности, без внятных новостей, когда не остаётся ничего другого, кроме как рисовать в голове один сценарий страшнее другого. Когда самолёт наконец коснулся земли и Хадсон отключил авиарежим, его уже ждало сообщение от Коннора. «Хотелось бы сказать, что я в порядке, но не буду врать. Увидимся в офисе у Елены в четверг. Я скучаю». Чёрт… он тоже скучал. Гораздо сильнее, чем готов был признать. Прошёл целый месяц, за который они ничего толком не обсуждали. Короткие сообщения, выверенные фразы, паузы, которые затягивались дольше, чем следовало. В теории это было лучшим решением для них обоих. Пространство. Дистанция. Время, чтобы разложить по полочкам всё то, что копилось слишком долго. На деле же Хадсон понимал, что не может больше натягивать эту нить, не чувствуя, как в груди что-то надламывается. Ожидая лифт, он раз за разом возвращался мыслями к Коннору. Как он сейчас? Помогло ли ему время, проведённое наедине с Франсуа, обрести ту уверенность, в которой они оба так нуждались? Хадсону хотелось в это верить. Не из чувства смирения, а потому, что он искренне желал, чтобы Коннор чувствовал себя лучше, безопаснее, спокойнее. И всё же отрицать очевидное было бессмысленно: ему его не хватало. Не хватало его лёгкого смеха, разговоров, которые всегда длились дольше запланированного, тех бесконечных прогулок с кофе в руках, когда они могли болтать часами напролёт, будто времени не существовало вовсе. Ему не хватало того молчаливого понимания, которое всегда было его точкой равновесия. И он надеялся — почти отчаянно, — что когда они снова встретятся, всё будет так же хорошо, как и всегда. В кабинете Елены он оказался первым. В помещении было тихо, лишь слышался мерный стук клавиш. Елена сидела за столом, сосредоточенно глядя в монитор; брови её были слегка нахмурены, а рядом стояла дымящаяся чашка кофе. — Доброе утро, — поздоровался Хадсон. Елена подняла взгляд и коротко улыбнулась, прежде чем допечатать последнюю строчку. — Ты пунктуален, — заметила она, приподняв бровь. — Что странно, ведь ты, обычно, приезжаешь за десять минут до начала. Хадсон опустился в кресло напротив и тяжело вздохнул, будто только сейчас позволил своему телу расслабиться. Когда Елена встала, чтобы налить ему кофе, он тут же покачал головой: — Я, пожалуй, воздержусь. Я люблю кофе, но если выпью его в такую рань, меня потом будет не остановить. Елена тихо рассмеялась. — Трусишка. — Ответственный, — поправил он. — Ну, по крайней мере, пытаюсь им быть. Она снова села, опершись локтями о стол и разглядывая его поверх экрана ноутбука. — Коннор уже в пути, — объявила она. Хадсон кивнул, стараясь, чтобы этот жест выглядел естественно. И всё же сердце предательски ёкнуло — в груди смешались нервное напряжение и облегчение от мысли, что он увидит его, всего через несколько минут, после столь долгого ожидания. — Может, дашь мне хоть какую-то подсказку? — спросил он. — Или мне стоит начинать готовиться к худшему? Елена вскинула бровь, наклонив голову с притворной задумчивостью. — Слушай, с такого отчаявшегося парня, как ты, мне стоит брать дополнительную плату за спойлеры. Хадсон выдохнул и откинулся на спинку кресла. — Замечательно. Хороший знак, как всегда. — Расслабься, — добавила она с кривой ухмылкой. — Если бы наступил апокалипсис, я бы заставила тебя подписать три контракта и напоила бы кофе насильно. Хадсон коротко хохотнул, но пальцы, переплетённые на коленях, выдавали его с головой. Он почти неосознанно косился на дверь. — Ну конечно… что вообще может пойти не так? Елена ещё мгновение понаблюдала за ним, будто читая его мысли, но всё же решила промолчать. По крайней мере, пока. Они недолго поболтали о коротком отпуске Хадсона в Париже. В разгар беседы он достал из сумки чёрный берет и протянул ей. Глаза Елены округлились от удивления, а затем она расплылась в улыбке, принимая подарок так бережно, словно тот был ужасно хрупким. Она несколько дней твердила о том, что хочет такой, — это стало для неё своего рода мимолётной одержимостью. — Это от нас с Кайли, — пояснил Хадсон. — Чтобы ты о нас не забывала. — Будто это возможно, — отозвалась она, забавляясь и примиряя берет, глядя в отражение стеклянной перегородки. Разговор продолжался ещё пару минут, легко и почти непринуждённо, пока не прозвучал сигнал лифта, словно выстрел. У Хадсона на мгновение перехватило дыхание. А затем он его услышал. Смех Коннора. Реакция была мгновенной. Этот звук — чистый, знакомый, ни с чем не сравнимый — сразу снял тяжесть с его души. Коннор смеялся. Это должно было значить что-то хорошее. По крайней мере, он не был окончательно раздавлен той ситуацией с кампанией. Хадсон позволил себе эту маленькую порцию облегчения — мимолётную, но такую необходимую. Он не встал со своего места. Ему стоило огромных усилий остаться на месте, не оборачиваться и не искать парня взглядом раньше времени. Он заставил себя смотреть вперёд, не убирая рук с колен, боясь, что любое движение выдаст его чувства. Когда дверь в кабинет распахнулась, Хадсон обернулся почти инстинктивно. И тут же понял: взгляд Коннора всё это время был прикован к его спине. Зрительный контакт возник мгновенно, словно между ними проскочил электрический разряд, и весь офисный шум в один миг перестал существовать. Хадсон готов был поклясться, что у них обоих было одинаковое выражение лица: широкая улыбка, от которой ныли щёки, и странный блеск в глазах — смесь искренней радости и чего-то такого, что ни один не решался озвучить вслух. — Хадди! Голос Коннора прозвучал почти восторженно, переполненный сдерживаемыми эмоциями. Хадсон вскочил и зашагал ему навстречу — походка стала непривычно лёгкой, будто сам воздух подталкивал его вперёд. Коннор, не задумываясь, раскрыл объятия, притягивая его к себе, и в этом тёплом кольце рук всё остальное перестало иметь значение. Пространство вокруг сузилось, превратившись в мир, предназначенный только для них двоих. Пах Коннор просто потрясающе: свежий цитрусовый микс, похожий на запах свежеочищенных мандаринов, с экзотической, чуть пряной ноткой, в которой Хадсон смутно узнал кардамон. Он уткнулся носом в шею друга, делая глубокий вдох, позволяя этому аромату стать его якорем в текущем моменте. Коннор, в свою очередь, крепко обхватил его за плечи и прижался лбом к ложбинке между его шеей и плечом, словно ему нужно было заново запомнить, каково это — чувствовать Хадсона рядом. — Мой малыш, — прошептал Хадсон, едва слышным голосом, охрипшим от нежности и волнения, которое он не мог контролировать. — Я скучал, — выдохнул Коннор прямо ему в шею. Его дыхание коснулось кожи Хадсона так близко к уху, что казалось — это секрет, доверенный самой вселенной. — Я тоже очень скучал, — шепнул Хадсон в ответ, хотя не был уверен, что произнёс это вслух. Слова застревали в горле, будто каждому из них приходилось продираться сквозь тугой комок эмоций. Сердце бешено колотилось, а к шее прилила горячая волна жара. Елена деликатно кашлянула, прерывая их маленькое уединение. Хадсон и Коннор нехотя разомкнули объятия, даже не заметив, как долго они простояли в тишине, поглощённые присутствием друг друга. — У нас тут вообще-то встреча, не так ли? — проговорила Елена, разрушая их кокон интимности. Хадсон почувствовал, как горят щёки, но не мог перестать улыбаться во весь рот. Он взглянул на Коннора — тот ответил ему тем же сияющим, тёплым взглядом, словно маленькое солнце. Хадсон заметил его разрумянившиеся скулы, лёгкий загар и то, как скудный солнечный свет из окна делал его волосы нереально блестящими. «Боже, — подумал Хадсон, — какой же его друг всё-таки красивый». Коннор посмотрел на него с той самой знакомой искоркой в глазах, прежде чем сесть. Он подмигнул и мягко придвинул соседний стул, молчаливо приглашая Хадсона сесть рядом. Тот не колебался ни секунды. Стоило ему устроиться, как Коннор взял его за руку и принялся едва заметно перебирать пальцы, при этом не сводя глаз с Елены, готовый к разговору. Хадсон позволил теплу ладони Коннора успокоить себя, наслаждаясь этой безмолвной близостью. Он быстро извинился перед Брэдом и Ником за то, что не поздоровался сразу. Оба лишь рассмеялись — они давно привыкли, что, когда Хадсон и Коннор оказываются рядом, мир вокруг них сужался до размеров их двоих, а всё остальное уходило на второй план. Елена не стала тянуть время. Твёрдым голосом она сразу перешла к делу: Хадсона отстранили от кампании «Эрме́с», а Коннора — от «Кельвин Кляйн». Хадсон и Коннор обменялись короткими взглядами, полными немого понимания. В этом взгляде читалось: «Ты мне не сказал», но вместе с тем и обоюдное признание — оправдания не требовались. Никаких упрёков, только соучастие. Странно, как даже в самые тяжёлые моменты их молчание было наполнено смыслом. Елена продолжала с решительностью человека, пытающегося упорядочить хаос: на следующий день после отмены кампании Хадсона она была в CAA, переходила из кабинета в кабинет, выискивая хоть что-то, не вызывая при этом подозрений. Но правда ускользала. Никаких писем, записок или конкретных улик, доказывающих чьё-то вмешательство. Только интуиция, подозрения и разрозненные кусочки пазла, который никто не спешил собирать. — Мы уже обсудили это с Ником и Брэдом, — сказала Елена. Её голос звучал чётко и властно, с той ноткой срочности, которая, казалось, пропитала даже стены кабинета. Для Коннора и Хадсона это не стало сюрпризом: парадоксально, но, несмотря на их нежелание быть «единым целым» и наличие разных агентов, их команды, похоже, общались на телепатическом уровне. Они всегда знали, когда что-то может затронуть интересы другого. Хадсон и Коннор восхищались этой лёгкостью и синхронностью, которая казалась почти инстинктивной. — Ник заметил то, что я упустила, — продолжала Елена, слегка подавшись вперёд, будто это движение придавало её словам особый вес. Все взгляды обратились к Нику. Тот вскинул бровь, словно то, что он собирался сказать, было очевидным. — Не может быть совпадением то, что у вас обоих отобрали такие значимые контракты, — негромко, но твёрдо произнёс Ник. — По странной случайности эти кампании перешли к Франсуа и Робби Джи Кею. Хадсон нахмурился, на его лице отразилось полное замешательство. Он вроде бы начал что-то понимать, но в голове всё ещё не укладывалось; Коннор мгновенно это считал. Под столом он слегка сжал руку Хадсона — почти незаметный жест, полный безмолвной поддержки. — Франсуа и Робби станут главными героями сериала, действие которого происходит в той же вселенной, что и «Жаркое соперничество», — продолжил Ник, следя за реакцией присутствующих. — Множество фанатов ждут развития истории Скотта и Кипа так же сильно, как ждали историю Шейна и Ильи. Для «Крейв» расширение этой вселенной — отличная возможность, они поставят на всё, что гарантирует им успех. А для CAA главное — иметь союзников, которые сделают это возможным. Коннор нахмурился, в его взгляде смешались растерянность и напряжение. — Я… — пробормотал он дрогнувшим голосом. — Простите, я не совсем понимаю. — CAA и «Крейв», должно быть, вступили в сговор, чтобы повысить популярность Франсуа и Робби перед запуском сериала, — пояснила Елена тоном, в котором сквозило беспокойство. — Им будут подсовывать стратегически важные проекты, чтобы они постоянно были на виду у публики. — Но они ведь не в CAA, — возразил Хадсон, и на его лице отразилось крайнее недоверие. — В том-то и дело, — вмешался Брэд с серьёзностью, от которой в комнате стало очень тихо. — Ник уверен, что CAA пытается проделать с Франсуа и Робби то, что не удалось провернуть с вами. — Это какая-то бессмыслица, — отозвался Коннор, и в его словах разочарование смешалось с недоверием. — Какая им выгода, если те даже не в их агентстве? — И тут мы подходим к самому главному, — сказала Елена, слегка прикусив губу — этот жест выдавал её волнение перед тем, как озвучить неподтверждённую информацию. — Я не смогла доказать, что CAA напрямую вмешались в ход кампаний, но выяснила, что они как раз сейчас переманивают к себе и Франсуа, и Робби. — Что?! — воскликнули Хадсон и Коннор в один голос, и эта синхронность только подчеркнула их общее потрясение. — Мы думаем, что вокруг них пытаются выстроить целую историю, — пожал плечами Брэд. — Но мы также полагаем, что таким способом CAA пытается донести до вас определённое послание. Хадсон прижал пальцы ко лбу, на лице его застыло крайнее напряжение. Он чувствовал, как внутри закипает смесь гнева и тревоги. Он глубоко вздохнул, стараясь сохранять самообладание, пока мысли метались в голове с бешеной скоростью. — Возможно, это их способ заявить, что вас можно заменить. Что незаменимых нет, — произнёс Ник с расчётливой холодностью, от которой у Хадсона по коже пробежали мурашки. — Сработает это или нет — вопрос открытый, — добавила Елена, сцепив пальцы на столе. — Они могут либо получить всё, либо всё потерять… а вы тем временем окажетесь меж двух огней. — Но самое главное, — перебил её Брэд, и голос его стал совсем суровым, — мы подозреваем, что следующим шагом CAA станет манипуляция общественным мнением. Они захотят, чтобы вы почувствовали себя никем, когда у вас всё отнимут, и таким образом заставить вас согласиться на их условия. — Так они получат и вас двоих на своих условиях, и тех двоих в придачу, — добавил Ник, опершись руками о стол, чтобы подчеркнуть серьёзность ситуации. Хадсон откинулся назад, издав яростный вздох. Гнев и чувство бессилия клокотали в желудке. — Меня сейчас стошнит, — прошипел он сквозь зубы. — Что за бред собачий. — Есть ли способ уйти из CAA и найти агентство, которое будет на нашей стороне во всей этой заварухе? — спросил Коннор, понизив голос, будто боясь, что вселенная услышит его и поднимет на смех. — Мы прощупывали почву, — хмуро ответил Брэд. — Пока перспективы не радужные. Хадсон на секунду закрыл глаза, пытаясь унять пожар из страха, злости и обиды. Затем он распахнул их и выдохнул в свирепом шёпоте: — Да пошли они к чёрту! Он повернулся к Коннору. И увидел в его глазах то же самое: гремучую смесь удивления, недоверия и колоссального напряжения. Он словно смотрел в зеркало, которое отражало их общую тревогу и страх. — Он тебе что-нибудь говорил? — негромко спросил Хадсон, боясь оборвать тонкую нить этого разговора. Коннор сразу понял, что речь о Франсуа. Он покачал головой — слова словно застряли в горле, скованные страхом и изумлением. — Возможно, он ещё сам не в курсе, — вмешалась Елена успокаивающим жестом, словно пытаясь пролить хоть немного света в эту тень неопределённости. — Ребята, — добавила она, заставляя их посмотреть ей прямо в глаза, — я понимаю, что вы сейчас чувствуете, но хочу уточнить: всё, что вы сейчас услышали… это лишь предположения, к которым мы пришли после долгих обсуждений. Никаких официальных подтверждений нет. Хадсон пристально посмотрел на неё, нахмурив лоб, а челюсть напряглась от решимости. — К чёрту всё это, — отрезал он наконец твёрдым, почти вызывающим голосом. — Вы и сами знаете, что это правда. Елена ничего не ответила. Она лишь слегка склонила голову, понимая, что интуиция Хадсона попала в цель куда точнее, чем им хотелось бы признавать. — Франсуа сказал, что чувствовал, будто кампания «Эрме́с» предназначалась Хадсону, — сорвалось с губ Коннора. Эта фраза повисла в воздухе, словно беззвучный взрыв. Хадсон обернулся так резко, что едва не потянул шею. Его глаза расширились — удивление и недоверие смешались с внезапной теплотой в груди. — Он тебе так и сказал? — переспросил он почти шёпотом. Коннор кивнул. Губы его были плотно сжаты, а на лице читалась попытка переварить всю информацию, не давая эмоциям взять верх. — Но он добавил, что сам не знает почему. Просто почувствовал, — продолжил Коннор тихим голосом, стараясь внести порядок в хаос чувств, царивший в комнате. — Ну, он видел, как мы туда заходим, а потом слышал, как я сказала, что нам нужно уйти — может, просто сопоставил факты, — предположила Елена, пытаясь найти рациональное объяснение, хотя в её голосе тоже сквозило сомнение. Хадсон снова посмотрел на Коннора. И в этом взгляде был немой вопрос, настолько острый, что он казался почти осязаемым: «Ты ему веришь?» Лицо Коннора выражало целую бурю эмоций, и в конце концов он отвёл взгляд, не в силах ответить. — И что нам теперь делать? — спросил Хадсон, издав тяжёлый вздох, в котором, казалось, сосредоточилась вся его усталость. Тело ломило, но по-настоящему его выматывало чувство беспомощности — понимание того, что кто-то другой передвигает фигуры в их профессиональной жизни, словно пешки на доске. Елена слегка откинулась назад, опершись локтями о стол; взгляд её был серьёзным и сосредоточенным. — Давайте по порядку, — произнесла она спокойно, но властно. — Сначала — оперативные меры. Нам нужно убедиться, что вы защищены на тот период времени, пока всё это будет решаться. Первым делом мы проверим ваши текущие контракты: пункты об эксклюзивности, условия расторжения, гарантированные компенсации. Если какую-то кампанию отозвали без веских на то причин, мы можем направить официальную претензию. Это нужно не только для давления, но и для создания юридической базы: любые действия против вас могут быть расценены как недобросовестность или нарушение контракта. Вступил Ник, нахмурившись и собираясь с мыслями. — В среднесрочной перспективе стоит подумать о поиске независимых юристов, специализирующихся на интеллектуальной собственности, рекламе и управлении карьерой артистов. Нам нужно быть уверенными: если CAA или кто-то другой попытается манипулировать сюжетами в прессе или контрактами, им придётся иметь дело с юристами, которые смогут принять меры предосторожности — например, выслать требование о прекращении противоправных действий или даже добиться судебного запрета, для защиты вашего имиджа и возможностей. Брэд подался вперёд, его напряжённый вид подчёркивал серьёзность темы. — А в долгосрочной перспективе нам нужно продумать стратегию ваших независимых карьер. Это значит — составить план, как снизить зависимость от любого агентства или студии, которые могут вами манипулировать. Сюда входит: налаживание прямых связей с брендами и продюсерскими центрами, тщательные переговоры о контрактах на совместное представительство и рассмотрение вариантов самопродюсирования или стратегического партнёрства, где творческий и контрактный контроль останется за вами. Хадсон нахмурился, прикрыв ладонью часть лица. — Это… звучит неплохо, но я чувствую себя как в ловушке. Будто бы всё, чего мы добились, может быть стёрто в одночасье. Коннор мягко сжал его руку, становясь для него якорем посреди этого шторма. Елена глубоко вздохнула, предвидя волну тревоги. — Мы этого не допустим. Никто не может заставить вас принять условия, которые вас унижают. Но действовать нужно стратегически: любой ложный шаг даст CAA юридический повод оправдать их действия. Поэтому наше главное оружие — подтверждающие документы и доказательства. Каждый контакт, каждое письмо, любой признак манипуляции должен быть зафиксирован. Даже заметки с внутренних встреч могут пригодиться, если дело дойдёт до суда. Ник добавил твёрдо, почти поучительно: — Кроме того, нам нужен план коммуникации. Не только юридический, но и публичный: как вам подавать себя в СМИ, соцсетях и перед фанатами. Вам не нужно выставлять напоказ свою уязвимость, но необходимо дать чётко понять, что вашей работой и образом нельзя манипулировать. Это создаст психологический и стратегический барьер против любых попыток CAA или «Крейв» манипулировать общественным мнением. Хадсон снова вздохнул, переваривая услышанное, и почувствовал, как на душе стало чуть легче, хоть тревога и не ушла совсем. — Значит… немедленная защита, среднесрочная стратегия с привлечением юристов и долгосрочный план, чтобы не зависеть от них в будущем, — подытожил он. — Именно, — кивнул Брэд. — Мы не сможем изменить то, что они уже сделали, но мы можем контролировать свою реакцию и предотвратить дальнейшие манипуляции с их стороны. Коннор издал долгий, измученный выдох; в нём сквозила горечь. Он убрал свою руку от руки Хадсона. — Съёмки второго сезона начнутся совсем скоро, контракты уже подписаны… — он запнулся, сжав кулаки на столе. — У нас просто не будет времени на всё это. Даже крошечного зазора, чтобы шевельнуться и не быть съеденными заживо. Хадсон посмотрел на него, мгновенно всё осознав: они зажаты между контрактными обязательствами и потенциальными манипуляциями агентства. Сердце забилось чаще, к горлу подкатил ком. Елена подалась вперёд, не сводя с них пристального взгляда. — Мы понимаем, — отрезала она. — Именно поэтому вам не придётся делать всё это в одиночку. Ник кивнул, серьёзно и решительно. — Мы берём это на себя. Каждый шаг, каждое письмо, проверка каждого контракта будут скоординированы. Пока вы в кадре, мы занимаемся юридической и стратегической защитой. Брэд положил руку на стол, подкрепляя их позицию. — Мы не можем остановить производство, но мы можем гарантировать, что каждое действие агентств будет задокументировано и получит достойный отпор. Вы не одни. Коннор выдохнул, немного успокоившись, и напряжение начало постепенно покидать его тело. Хадсон сжал его руку — молчаливый жест взаимной поддержки. — Ладно, — произнёс Коннор, на этот раз твёрже. — Значит, пока мы играем на экране, вы отвечаете за игру за кулисами. Елена слабо улыбнулась — с той самой смесью профессионализма и теплоты, которая заставляла их ей доверять. — Именно. Мы — одна команда, и мы вас прикроем. Хадсон кивнул, чувствуя, что впервые с начала этого хаоса у них появилась чёткая линия обороны. И пусть путь впереди обещал быть тернистым, они хотя бы не будут сражаться в одиночку.***
Они поехали в квартиру Хадсона, планируя обсудить новости и немного расслабиться. Но недавняя встреча с агентами заставила обоих нервничать: их настроение превратилось в тугой клубок из разочарования и напряжения, от которого ни один из них, казалось, не хотел — или не мог — избавиться. Всю дорогу они молчали; слов было мало, потому что каждый погрузился в собственные мысли, пытаясь предугадать, что ждёт их карьеры, и не в силах стряхнуть тревогу, давящую на грудь. Главным было то, что они есть друг у друга. По крайней мере, им не придётся справляться с этим в одиночку. И хотя их агенты работали сообща, настоящая поддержка была здесь, между ними — тихая, но непоколебимая. Это был хрупкий момент, омрачённый той знакомой тревогой, что всегда приходит с неожиданными новостями, тем постоянным чувством настороженности, из-за которого каждая минута кажется тяжелее предыдущей, словно сам воздух вокруг них стал плотным. Каждая секунда пути, казалось, растягивалась, становилась тяжёлой и вязкой, будто само время нервничало. И посреди всего этого, единственной уверенностью оставалось присутствие друг друга — маленькое убежище от хаоса, маячившего прямо по курсу.***
— Ты спросишь его напрямую? — Хадсон бросил обувь у двери, словно избавление от физической тяжести могло облегчить и ту, что давила на разум. Его взгляд был прикован к Коннору, но в тоне сквозили обвинительные нотки, которые он, казалось, не мог контролировать. Коннор медленно снял куртку, его движения были подчёркнуто выверенными. Он повесил её на вешалку и прошёл в квартиру. Кайли дома не было. — Да, — ответил он, на секунду запнувшись. — В смысле... я уверен, что он не в курсе, иначе он бы мне рассказал. Хадсон недоверчиво вскинул бровь. — Он всё тебе рассказывает? — Его голос прозвучал почти с упрёком. Коннор слегка поджал губы, слишком поздно осознав, что перешёл в глухую оборону. — Полагаю, что да, — ответил он, напряжённо скрестив руки на груди. — В смысле... разве ты не веришь всему, что говорит тебе Кайли? — А это тут при чём? — Хадсон рассмеялся, но смех вышел натянутым, с горьким оттенком, выдававшим его нервозность. — Это другое. — Она твоя девушка, — заметил Коннор, констатируя очевидное с полуулыбкой. — И что? — Хадсон вскинул обе брови, явно сбитый с толку, будто не понимал, к чему клонит Коннор. — Франсуа — мой парень, — Коннор слегка пожал плечами, повторяя то, что для него было неоспоримым фактом. — Почему должно быть иначе? Коннор сел на диван, выбрав тот, что отделял его от Хадсона. Он намеренно избегал второго дивана — того самого, где в прошлый раз между ними произошёл тот странный момент, о котором ни один из них, похоже, не хотел вспоминать. — Я говорю о профессиональной стороне, — бросил Хадсон небрежно, словно ему было всё равно, хотя промелькнувшая ирония выдала его с головой. — Может, Франсуа ждёт, пока всё решится, чтобы потом преподнести тебе это... — он вскинул руки в преувеличенно радостном жесте, а на его губах появилась улыбка, так и не коснувшаяся глаз, — как сюрприз. Ура. Коннор молча наблюдал за ним. Его лоб слегка нахмурился: он прекрасно уловил иронию и едва сдерживаемое пренебрежение Хадсона. — Нет, он не такой, — твёрдо сказал он. — Если есть хоть что-то, что может как-то на мне отразиться, он этого не сделает. — Ладно, — наконец сдался Хадсон, хотя напряжение никуда не исчезло. Коннор сделал глубокий вдох, позволяя тёплому воздуху квартиры наполнить лёгкие. — Ты ведь его знаешь, — мягко произнёс он, словно выступая в роли негласного напоминания. — Знаешь, какой он. Хадсон тихо рассмеялся — ностальгический звук едва сорвался с его губ и тут же рассеялся, как дым в лучах дневного света, льющегося из окна. — О, нет, — Хадсон снова усмехнулся, всё ещё вспоминая хаос их последней встречи в «Эрме́с». — Не думаю, что я действительно его знаю. — Вы ведь тоже друзья, — пробормотал Коннор, позволив этой тяжёлой фразе повиснуть в воздухе на несколько секунд; её подтекст не нуждался в объяснении. Хадсон сдержанно и покорно пожал плечами и подошёл к холодильнику. Он достал два напитка без сахара и протянул один Коннору, который тут же ощутил кожей холод бутылки, открывая её. — Вы, ребята, тут запаслись, да? — сказал Коннор с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить обстановку. Он подался вперёд, опершись локтями о колени, и попытался поймать взгляд Хадсона. — Я чего-то не знаю? Хадсон сделал глоток, наблюдая, как Коннор вертит в пальцах крышку. Взгляд Коннора был прямым, пытливым, но без упрёка: он просто хотел понять. Хадсон глубоко вздохнул, позволяя напряжению немного раствориться, осознавая, что есть вещи, которые ему нужно сказать. — Он говорил тебе, что мы столкнулись в тот день в «Эрме́с»? — спросил Хадсон, плотно прижавшись спиной к дивану напротив Коннора. Он закинул ногу на ногу, отчего его голос прозвучал спокойно, но резко. Коннор едва заметно кивнул, не сводя глаз с ковра перед собой. — А он рассказал тебе... что там произошло? — Вопрос Хадсона разрезал воздух, как нож. Коннор сделал странное движение головой, скривив губы в ясном «нет». — Он лишь упомянул, что видел тебя, — ответил он тихо, почти шёпотом. — Мы только-только помирились... Я не хотел тогда говорить о тебе. Хадсон сглотнул. Острая боль в груди никуда не делась. Он отпил из бутылки — жидкость почти не помогла унять напряжение. Он продолжал смотреть на Коннора, измеряя расстояние между ними. Комната, казалось, сжалась вокруг окружающей их тишины. — Мне жаль, — произнёс он и сделал паузу, позволяя словам падать, как камни. — Кажется, в тот день я перешёл черту... Наговорил того, чего не следовало. Коннор слегка приподнял голову. Их глаза встретились на мгновение, и это безмолвное столкновение взглядов обожгло им кожу. — Что ты имеешь в виду? — Его голос звучал тихо, сдержанно; казалось, каждое слово давалось ему с трудом. — Я наехал на твоего парня за то, что он не отвечал на твои сообщения, — прямо заявил Хадсон, не отводя взгляда. — Наверное... это было чересчур? Лицо Коннора побледнело, дыхание почти незаметно участилось. — Что...? Зачем? — прошептал он. В его тоне смешались недоверие и ещё какая-то безымянная эмоция. Хадсон пожал плечами, словно в этом не было ничего такого. Его челюсть напряглась. — Он вёл себя с тобой как мудак. — Но, Хадди... нет... ты... — Коннор поставил бутылку на журнальный столик, упёрся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях, издав такой вздох, который, казалось, выкачал весь воздух из комнаты. — Но ведь это сработало, не так ли? — резко спросил Хадсон. — Выпьем за восставших из мёртвых! Он процитировал сообщение, которое Коннор прислал ему тем утром, но тон был настолько язвительным, что Коннор не знал: злиться ему или смеяться. Он не мог сделать ни того, ни другого. — Но это не твоё дело, — произнёс Коннор; его голос прозвучал глухо из-за прижатых к лицу рук. — Прости, что? — Хадсон нахмурился, его губы вытянулись от удивления. — Это не твоё чёртово дело, — повторил Коннор. Он не повышал голоса, но Хадсон воспринял это как крик. Каждое слово было заряжено сдерживаемым раздражением, словно лезвие, рассекающее пространство между ними. Коннор слегка подался вперёд, его плечи напряглись, будто каждая мышца пришла в боевую готовность. — Я же говорил тебе, что Франсуа нужно время. Я говорил тебе про всю эту чушь с ревностью к тебе, потому что ты слишком много обо мне знаешь, я всё тебе рассказал... чёрт возьми, почему ты решил, что высказать ему подобное — хорошая идея? Сердце Хадсона пропустило удар. Он никогда не видел его таким, никогда с ним не разговаривали с такой яростью, никогда на него так не смотрели. — Почему ты на меня злишься? — спросил Хадсон низким, печальным голосом, в котором, однако, всё ещё сквозил острый упрёк. — Потому что я не хочу, чтобы твоё вмешательство в мои отношения сделало всё только хуже! — Коннор почти сорвался на крик, но сдержался, хотя эхо его слов, казалось, заполнило каждый угол комнаты. — Ой, да ладно тебе, — Хадсон закатил глаза и отвернулся, словно один этот жест мог обезоружить гнев Коннора — или, возможно, намеренно разозлить его ещё сильнее. — Он ни хрена не сказал. И ты... ты ведь тоже ничего не сделал, чтобы он вернулся, верно? Ты не думаешь, что именно эта встряска стала причиной, по которой он наконец прибежал... лизать тебе яйца? — А тебе бы понравилось, если бы я вдруг влез в вашу ссору с Кайли? — процедил Коннор сквозь зубы. Его челюсть была плотно сжата, а взгляд прикован к Хадсону, будто он ждал немедленной реакции. — Какое отношение Кайли имеет к... — начал Хадсон, но фраза повисла в воздухе, прежде чем он успел её закончить. — ЭТО ОДНО И ТО ЖЕ! — внезапно закричал Коннор так громко, что его голос эхом разнёсся по крошечной квартире, заставив Хадсона вздрогнуть. Мощь этого крика заполнила комнату, каждое слово было подобно удару, отбрасывающему назад. — ЭТО ТО ЖЕ САМОЕ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ХАДСОН! Хадсон замер, его руки слегка дрожали. Дыхание стало частым и прерывистым. Все мышцы напряглись, как струна, будто сам воздух между ними искрил от электричества. Хадсон... Хадсон... Хадсон... Его же имя отдавалось в сознании, словно неожиданное, глубокое, странное эхо. Просто имя... но то, как Коннор произнёс его, пронзило Хадсона насквозь. Смесь гнева, отчаяния и уязвимости в голосе Коннора превратила его во что-то другое, в нечто до боли отстранённое. Хадсон моргнул, пытаясь осознать происходящее. Глупо, правда? Это ведь просто его имя. Но почему тогда так больно слышать его из уст Коннора в таком тоне? Не «Хадди»... «Хадсон». Сердце колотилось, отбивая удар за ударом, а по груди разлился странный жар, затапливая его сбивающей с толку смесью напряжения, злости и чего-то такого, в чём он совершенно не хотел признаваться. — Я понял... — наконец прошептал Хадсон; его голос звучал как едва слышная, оборванная нить. — Прости меня. Он медленно поднялся, словно каждое движение требовало осознанных усилий. Прошёл на кухню и вылил остатки напитка в раковину, пытаясь унять давление в груди и подкатывающий к горлу ком. Он чувствовал себя отвратительно. Возможно, это была их первая настоящая ссора, и хотя Хадсон понимал, что был не прав, и что гнев Коннора оправдан, боль ударила по нему с необъяснимой силой. Почему же так больно? — Хадди... — раздался сзади голос Коннора, тёплый, полный раскаяния. Хадсон вздрогнул. — Ты не мог бы уйти? — дрожащим голосом спросил Хадсон. — Мне... нужно... — Хадди... — повторил Коннор, на этот раз настойчивее. — Пожалуйста? Прежде чем Хадсон успел отстраниться, Коннор сократил расстояние между ними. Он обнял Хадсона сзади за талию и уткнулся лбом ему в затылок. Тело Хадсона слегка задрожало от такой близости: все мышцы напряглись, но он не мог заставить себя отстраниться. Бушующие в груди эмоции начали выплёскиваться через край — это был вихрь из вины, страха и странного облегчения, с которым он не знал, как справиться. — Я переживал, — его голос сорвался. — Тебе было больно, а я... — Хадсон тяжело сглотнул и отвёл взгляд, разрываясь между чувством вины и гневом, который выжигал его изнутри. Коннор крепко держал его за талию и развернул к себе лицом. Хадсон опустил глаза, не в силах встретиться с ним взглядом. Но Коннор мягко и решительно приподнял его голову за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Хадсон попытался отвернуться, но Коннор не позволил. — Прости меня, — прошептал Коннор. Лицо его было напряжено, дыхание сбивалось. — Мне правда очень жаль... Я не должен был... — он на мгновение закрыл глаза, испытывая головокружение от силы собственных чувств, словно весь мир сжался до этой секунды, до них двоих. — После этого он пришёл к тебе, — произнёс Хадсон. Его голос, переполненный эмоциями, дрожал, как тонкая нить. — Но ведь всё могло обернуться иначе, верно? — ответил Коннор, и его тон снова стал мягким. — У него в голове куча всякой чуши по поводу наших отношений... он мог воспринять твои слова гораздо хуже. Хадсон смотрел на него, переваривая каждое слово. Он сделал глубокий вдох и твёрдо произнёс: — Теперь я понимаю. И больше никогда так не сделаю. Он сделал шаг назад, будто нуждаясь в личном пространстве, но Коннор мягко обхватил его за запястье, останавливая. Прикосновение было коротким, но этого хватило, чтобы сердце Хадсона забилось быстрее. — Ты мой лучший друг, — сказал Коннор уверенным и искренним голосом. Хадсон выдохнул через нос, издав звук, средний между иронией и горько подавленным смешком, словно в попытке обезоружить Коннора своим поведением. — И я думаю... — начал Коннор, запинаясь и слегка нахмурив брови, — что втягивать тебя в ссору с моим парнем, вот так... это уже переходит все границы дозволенного. — Ты мне уже это говорил, — неохотно ответил Хадсон, тихо и хрипло, — и я... обещал, что больше так не сделаю. Обида Хадсона ощущалась как тяжесть, которая давила на него, прижимая к земле. Плечи напряглись, кулаки сжались так крепко, что каждое слово требовало усилий. Он глубоко вздохнул, наполняя лёгкие воздухом, пытаясь избавиться от кома в горле. Затем он посмотрел на Коннора. — Ты на меня накричал, — с упрёком произнёс он; его голос едва заметно дрожал. — Я не... я поверить не могу, что ты... Хадсона задело то, что Коннор повысил на него голос, перешёл черту, которую они никогда раньше не переступали. Но ему пришлось признать, что больнее всего — даже если он не хотел этого признавать — было то, как Коннор произнёс его имя. Он чувствовал себя нелепо. — Прости меня, — прошептал Коннор с напряжённым лицом. — Ты уже извинился, — ответил Хадсон, и в его голосе прозвучали нотки раздражения. — Но ты меня не простил, — настаивал Коннор, и его шёпот звучал как мольба. — Нет, — признался Хадсон, пряча взгляд. Он уставился в какую-то невидимую точку в квартире, лишь бы не смотреть на Коннора. Коннор подался к нему, бережно обхватив его лицо ладонями. Его большие пальцы нежно поглаживали кожу Хадсона, словно каждое прикосновение могло стереть частичку боли. — Я больше никогда так не сделаю, — пообещал Коннор с искренностью, не оставлявшей никаких сомнений. Коннор был честен. Ни разу в жизни он не думал, что повысит голос на кого бы то ни было, а уж тем более на Хадсона. Он и сам испугался, когда его крик зазвенел в ушах, словно принадлежа кому-то другому. И хотя всего пару минут назад он сорвался из-за страха и паники перед всей ситуацией, он понимал, что это его не оправдывает. Ему было страшно оттого, что он сам втянул Хадсона в неразбериху собственных отношений. Он вёл себя жалко, оказался не способен справиться с собственными чувствами, вынудив друга вмешаться и действовать там, где он сам потерпел неудачу. Но больше всего его пугало то, что Франсуа всё неправильно поймёт: увидит в поступке Хадсона нечто большее, чем просто защиту друга. Коннор понимал, что, возможно, ведёт себя глупо, но в тот момент он не мог мыслить здраво. Хадсон и Франсуа были самыми важными мужчинами в его жизни. Одна лишь мысль о том, что придётся выбирать между ними или жить в мире, где их сосуществование практически невозможно, приводила его в ужас. Так что да, он закричал. Закричал, потому что был эгоистом, потому что позволил страху поглотить себя. Закричал, потому что хотел, чтобы они оба были рядом, даже если это невозможно — он хотел такого исхода, при котором мог бы чувствовать себя в безопасности и спокойствии. Кроме того, он нервничал из-за всего происходящего. Давление исходило не только от Франсуа, но и от CAA, «Крейва», съёмок, контрактов и вмешательства третьих лиц, которое, казалось, усложняло абсолютно всё. На него навалилось столько дерьма, что он превратился в человека, не способного контролировать себя, потерявшего всякую уверенность в своих действиях. Руки Коннора затряслись ещё до того, как он это осознал. И, как трус, боящийся правды, он сорвался на того, кто был виноват меньше всех: на Хадсона. Потому что в глубине души Коннор знал: его терзали те же сомнения насчёт Франсуа, что и Хадсона, и от этого осознания он чувствовал себя ничтожным, жалким, запертым в ловушке собственной неуверенности. Ему было стыдно, казалось, он даже не имел права так думать. Как он смел сомневаться в собственном парне? Во Франсуа, который всегда был рядом, постоянный, надёжный? Вина сдавливала грудь, смешиваясь со страхом, эгоизмом и отчаянием. Коннор был в ужасе. В абсолютном ужасе. — Хорошо, — сказал Хадсон с печальной улыбкой, коснувшейся его глаз. — Возможно, месяца было недостаточно. — Его голос дрогнул, ком в горле грозил вот-вот прорваться. — Наверное, это мне нужно пересмотреть свои дружеские границы. Он откинул голову назад, высвобождаясь из крепкой хватки Коннора. Тот опустил глаза: он словно оцепенел, не в силах подобрать нужных слов. Тишина между ними стала тяжёлой, почти осязаемой, наэлектризованной невысказанными фразами. — Я повёл себя как придурок, — до боли спокойно произнёс Хадсон. — И прошу за это прощения, но... — он мягко приподнял лицо Коннора, заставляя посмотреть на себя, — ...если мы дошли до точки, когда проявляем неуважение друг к другу — как сделал это я, и как только что сделал ты... — он пожал плечами, как будто его слова могли раствориться в воздухе, — я лучше отойду в сторону... — Заткнись, — оборвал его Коннор надломленным, но предупреждающим голосом. — Не смей говорить такое. Хадсон прикусил нижнюю губу, сдерживая вздох и стараясь сохранить спокойствие, пока изучал лицо напротив. Его взгляд смягчился, но между ними всё ещё вибрировало напряжение. — Полагаю, мне всё-таки придётся пересмотреть наши границы, — пробормотал Хадсон, не сводя глаз с Коннора. — Ты ведь уже начал, не так ли? Медленным движением Хадсон взял Коннора за запястье и поднял его, чтобы они оба могли его видеть. Там, где должен был быть браслет, было пусто. Контраст был очевидным: собственный браслет Хадсона, поблёскивающий в тусклом свете кухни, по соседству с голым запястьем Коннора. Коннор побледнел. Его тело напряглось. Сердце бешено колотилось, по спине пробежал внезапный холодок. Хадсон направился в гостиную, но на самом деле шёл к спальне в поисках пространства, уединения... чего угодно, лишь бы оказаться подальше от Коннора. Коннор почти побежал за ним и в порыве чувств схватил его за руку на полпути. Хадсон как вкопанный замер на месте, словно весь мир замер вместе с ним. — Ты всё неправильно понял, — сказал Коннор дрожащим голосом, пытаясь унять чувство, которое и сам не до конца понимал. Хадсон обернулся, его глаза пылали от разочарования. — Мне плевать на твои объяснения. Я хочу, чтобы ты ушёл. Я хочу побыть один. Коннор не отпускал его руку. Напряжение между ними было наэлектризованным, почти болезненным. — Я серьёзно, Коннор. Уходи. В этот момент входная дверь открылась. На пороге появилась Кайли: в одной руке она держала Гизмо, а в другой несла пакет с кошачьим наполнителем. За несколько секунд она окинула взглядом происходящее, и в её глазах мелькнуло недоумение. Что-то было не так, она это чувствовала. Коннор слишком поспешно отпустил руку Хадсона — это резкое движение вызвало подозрение. Кайли проследила за этим жестом, затем посмотрела на Хадсона. Тот откашлялся и почти бегом бросился помогать ей с пакетом или Гизмо — смотря что она отдаст первым. — Привет, Кайли, — произнёс Коннор как раз в тот момент, когда Хадсон быстро поцеловал свою девушку в губы. Кайли озадаченно посмотрела на него, словно всё ещё пытаясь понять, что здесь творится. — Привет, Коннор, — ответила она спокойным голосом, но её взгляд блуждал по сторонам, потерянный в чём-то, чего она не могла осмыслить. — Останешься на ужин? — Нет, — слишком быстро, слишком резко ответил Хадсон. — Коннор уже уходит. — Затем он посмотрел на него со скрытой мольбой в глазах. — Верно? Грудь Коннора сжалась, словно её сдавил невидимый кулак. Он понимал, что сейчас любое слово будет лишним, что нет никакой возможности продолжить тот разговор, ничего при этом не разрушив. — Эм... да, — неловко подтвердил он напряжённым голосом. — Хорошего вечера. Он направился к выходу, с каждым шагом ощущая тяжесть собственных мыслей. Хадсон отошёл в сторону, увлекая Кайли за собой. Коннор обул кроссовки и накинул куртку. Хадсон с Гизмо на руках пошёл вместе с Кайли в гостиную. Она бросила на Коннора взгляд через плечо, а затем снова посмотрела на Хадсона, стараясь выбросить из головы то, что успела заметить за эти несколько секунд. Когда Коннор открыл дверь, Хадсон даже не взглянул в его сторону — и так и не обернулся, когда дверь захлопнулась, оставив Коннора по ту сторону.
