What We Always Were

      На сборы у Хадсона оставалось от силы двадцать минут. Предстоял перелёт в Торонто: первая читка сценария должна была пройти прямо в офисе «Крейв». Все, кто находился в это время в Ванкувере, договорились встретиться в аэропорту ровно в семь — без опозданий. Четыре-пять часов в воздухе плюс разница во времени… Хадсон заранее знал, во что это выльется: посадка, перекус на ходу, дежурные улыбки и бесконечная работа до глубокой ночи. А может, и до рассвета.       Одного осознания графика хватило, чтобы почувствовать изнеможение ещё до выхода из дома. Нахлынула та особая, предсказывающая события, усталость — пока не физическая, а скорее ментальная; тяжёлое давление, осевшее где-то за глазами. И дело было не только в многочасовых посиделках в конференц-залах и спорах об эмоциональных нюансах. Навалилось всё сразу: старт второго сезона, ожидания, ответственность. Коннор.       Коннор.       Сценарий Хадсон знал почти наизусть. Ещё месяц назад Джейкоб настоял на предварительном прогоне, чтобы успеть внести правки без спешки. Планировалось вернуться к тексту перед самыми съёмками, но графики превратились в неразрешимую головоломку: Коннор в Лос-Анджелесе, Хадсон в Париже, перекрёстные рейсы, обязательства поверх обязательств. В конце концов Джейкоб твёрдо сказал: соберёмся за день до начала съёмочного процесса, и точка.       По правде говоря, режиссёра не слишком заботило, перечитали они свои сценарии или нет. В первом сезоне команда работала как единый механизм — слаженно и крайне профессионально. Но теперь в истории появилось больше слоёв. Больше общего прошлого. Нужно было заново вгрызаться в детали, искать скрытые мотивы каждой сцены, чтобы и Хадсон, и Коннор понимали не просто ход событий, а их истинные причины.       Помогало то, что оба актёра прочли книги, ставшие основой сериала. Своих персонажей они знали до кончиков пальцев — будто прожили их жизни задолго до того, как включилась камера. Джейкоб это ценил и всегда оставлял им право голоса: позволял оспаривать сценарий, менять детали, честно говорить, как поступил бы их герой… а чего бы он ни за что, блять, не сделал.       Хадсон, например, несколько месяцев воевал с идеей отращивать волосы. Твердил, что ненавидит такую длину, что ему неуютно, и он скорее даст голову на отсечение, чем согласится на этот чёртов пучок. Он чуть ли не умолял Джейкоба передумать, доказывая, что для сюжета это пустая формальность.       Но Джейкоб был непреклонен.       Для него эта перемена была принципиальной. Тонкий штрих, подчёркивающий бег времени, измотанность, взросление — или груз, который теперь нёс на себе Шейн Холландер. И хотя Хадсон до сих пор сомневался в этой затее, он понимал: как и всё в этом проекте, дело здесь не в эстетике. А в том, что герою больше не удаётся скрывать.       Так что тем утром Хадсон тщетно пытался совладать с прядями, уже касавшимися шеи (волосы отросли не так сильно, как надеялся режиссёр). В итоге он окончательно разозлился, так и не сумев уложить их прилично. Повертевшись перед зеркалом и со злостью взъерошив шевелюру, он решил не тратить время впустую.       Взгляд скользнул по браслету, лежавшему на столике. В тусклом утреннем свете золото поблёскивало почти вызывающе, словно намеренно привлекая внимание. Хадсон взял украшение и замер, не выпуская его дольше, чем следовало. Белое золото холодило кожу — слишком знакомое, слишком значимое для такой маленькой вещицы.       Не давая себе времени на раздумья (или, наоборот, думая слишком много), он выдвинул ящик стола и оставил браслет внутри. Тихий скрежет дерева о дерево отозвался в груди чем-то бесповоротным. Без драмы. Без громких слов. Просто пауза. Новая граница, которой он пока не подобрал названия.       Накинув снятую со спинки стула куртку, он направился к двери. Уходя, Хадсон заставил себя не смотреть в зеркало. Осторожно прикрыл спальню и вышел в коридор, унося с собой тишину, которая теперь ощущалась совсем иначе.       Кайли была на кухне. Стоя спиной к нему, она аккуратно разливала сливки по чашкам. Завтрак уже ждал на столе — простой, но приготовленный с тем особым вниманием, которое сквозило во всём, что она делала. Хадсон замер в дверях, чувствуя, как на мгновение перехватило дыхание.       Видеть её здесь, такую домашнюю в их общем пространстве, было тяжело. Эта квартира знала их привычки, их расписания, их молчание. То, как Кайли заботилась о его завтраке, подгадывая время к отъезду… Эта будничная сцена была настолько интимной, что вызвала прилив глубокой благодарности… а следом — необъяснимое чувство вины.       Этой ночью он спал рядом с ней, но так и не отдохнул. Хадсон ворочался, запертый в навязчивых воспоминаниях о ссоре с Коннором. В какой-то момент он выключил телефон. Не из безразличия — из страха. Боялся горы сообщений, боялся, что его тревога станет явной… ещё явнее. Кайли не была наивной. Она сразу почуяла неладное, но вместо допросов дала ему возможность побыть наедине с собой. И это деликатное молчание тяготило его сильнее любых упрёков.       Глубоко вдохнув, Хадсон попытался унять путаницу в мыслях. Он подошёл сзади и привычным жестом обнял Кайли за талию, прижимаясь к ней всем телом. Потянулся, чтобы поцеловать в щёку, но этим утром она уклонилась. Едва заметное, почти изящное движение — настолько мимолётное, что Хадсон на миг усомнился, не показалось ли ему.       Он попробовал снова, уже более скованно, но Кайли отстранилась под предлогом того, что ещё не покормила Гизмо. Ничего серьёзного. Никаких откровений. И всё же в груди неприятно сдавило, словно он наткнулся на невидимую преграду.       Вечером они не ругались. Вместе смотрели фильм, уютно устроившись на диване. Держались за руки. Целовались. Они не занялись сексом — не потому, что Хадсон не хотел; просто не было настроения. Или он сейчас сам себя в этом убеждал? Сомнение осело внутри липким, тяжёлым осадком.       — Что-то случилось? — спросил Хадсон, не в силах скрыть растерянности.       Кайли, присевшая у миски кота, медленно подняла голову, словно вопрос дошёл до неё слишком поздно или ему пришлось проделать слишком долгий путь.       — Что? — отозвалась она.       Сердце Хадсона ёкнуло, а в животе похолодело. Некоторые вещи не нуждались в пояснениях. Он слишком хорошо её знал. Тёмные круги под глазами казались глубже обычного, а веки припухли и покраснели — эти следы он узнал мгновенно.       — Ты плакала? — вырвалось у него. Он почти резко шагнул к ней.       Кайли тут же улыбнулась. Слишком поспешно. Привычная, отработанная улыбка и короткий, вымученный смешок.       — Ну да, — ответила она. — Из-за вчерашнего фильма. Ты что, забыл?       Хадсон медленно кивнул. Конечно, он помнил. Кайли плакала над «Жизнь прекрасна», пряча лицо у него на груди, как и всегда при просмотре подобных фильмов. И всё же что-то не сходилось.       Дело было не в усталости и не в покрасневших глазах. А в том, как она старательно отводила взгляд, в этой напускной лёгкости, которая была слишком отточенной, чтобы быть спонтанной. Хадсон смотрел на неё чуть дольше обычного, понимая с горькой уверенностью: Кайли ему лжёт.

***

      К тому моменту, как Коннор добрался до аэропорта, у него было стойкое ощущение, что голова вот-вот расколется надвое. Он почти инстинктивно надел тёмные очки и пониже натянул козырёк кепки — так он поступал всегда, когда дневной свет начинал резать глаза, предвещая мигрень такой силы, что могла запросто свалить его с ног. Шум аэропорта — грохот чемоданов, объявления по громкой связи, обрывки чужих разговоров — отдавался в черепе серией коротких и точных ударов.       Франсуа шёл рядом, молчаливее обычного. Его внимание было приковано к телефону, и Коннору не нужно было заглядывать в экран, чтобы понять, что там. Всё утро они оба только и делали, что следили за соцсетями, наспех состряпанными заголовками и лавиной комментариев, накрывшей их после того, как снимки из аэропорта Ванкувера попали в сеть. Они знали, что так будет — разговаривали об этом. Но такая враждебность всё же застала их врасплох.       Большинство комментариев сочились желчью. И не только от фанатов — медиа тоже без стеснения подхватили лёгкую волну осуждения. Никто не стремился взглянуть на ситуацию с юмором. Всё подавалось как проявление высокомерия, словно недавно приобретённая популярность вскружила им головы, и теперь они считают себя недосягаемыми, оторванными от реальности. Коннор не удивился — интернет давно перестал его удивлять, — но он чертовски устал. Это была свинцовая, копившаяся месяцами усталость, пропитавшая его до мозга костей.       Он и представить не мог, что вокруг есть столько людей, готовых так буднично выплёскивать на других своё разочарование и ненависть. С того самого момента, как он впервые выложил что-то с Франсуа — короткое видео, где они просто сидят и улыбаются с бокалами шампанского в руках, — поток злобных комментариев не прекращался. Враждебные. Колючие. Словно сам факт существования этих отношений был личным предательством для тех, кто уже выстроил в голове совсем другую историю.       В теории, Коннор понимал, откуда растут ноги. Он знал, что многие, кто смотрел первый сезон «Жаркого Соперничества», хотели видеть развитие романтической линии между ним и Хадсоном. Он понимал это… в какой-то степени. Но не мог смириться с тем, что люди готовы были втаптывать в грязь человека, которого он любил. Его превратили в помеху, в досадную ошибку, в нечто, что должно исчезнуть, в угоду чьей-то фантазии.       И, как это почти всегда бывало, основные удары приходились именно на Франсуа. Коннор знал — видел слишком часто, чтобы просто это игнорировать. Именно поэтому чувство вины этим утром давило сильнее обычного. Потому что он ясно понимал: идея Франсуа была попыткой отвлечь его. Разрядить обстановку. Заставить улыбнуться. И в то же время Франсуа, где-то глубоко внутри, ожидал подобного исхода.       Такое уже случалось. Когда их поймали выходящими ночью из кинотеатра. Тогда отношения только начинались; они двигались осторожно, прощупывая почву, ещё не зная, насколько она прочна. Пытались спрятаться за удобной версией: коллеги по работе, ставшие друзьями. Но слишком много глаз следило за ними, слишком велико было желание окружающих читать между строк. Половина не поверила.       Тогда Коннору было плевать. Его не заботило чужое воображение — в конце концов, домыслы были не так уж далеки от истины. Он никогда не умел притворяться и не особо стремился к этому. Но сейчас, под гнётом этого шума, искажённых заголовков и резких слов, внутри саднил вопрос, точно открытая рана: неужели он не человек? Разве статус публичной личности автоматически лишает его права на чувства, на любовь, на ошибки?       А Франсуа? О нём хоть кто-нибудь подумал? О том, что у него есть чувства, гордость, страхи? Что он тоже читает эти комментарии, даже если говорит обратное? Что он тоже может сломаться, как и любой другой человек?       Коннор стиснул зубы, чувствуя, как в груди закипает смесь гнева и вины. Его душил не только внешний шум. Больше всего ранило осознание того, что он, сам того не желая, подставил любимого человека под удар, который тот никогда не должен был на себя принимать.       Франсуа шёл рядом, едва заметно нахмурившись, словно пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме светящегося экрана. Он не выглядел расслабленным — скорее, предельно собранным. Коннор чувствовал это, даже не глядя прямо на него: по напряжённой челюсти, по тому, как сбивался шаг, когда палец слишком долго замирал на экране телефона.       — Не читай, — наконец не выдержал Коннор. — Серьёзно, оно того не стоит. Через два дня все об этом забудут.       Франсуа ответил не сразу. Опустил телефон, подержал его в руке несколько секунд — словно отпустить было непросто, — и только потом убрал в карман пальто.       — Трудно удержаться, — признался он с мимолётной улыбкой, не затронувшей глаз. — Думаешь, что готов к такому… а потом оказывается, что нет.       Эта честность ранила Коннора сильнее любой попытки раздуть драму.       — Ты не должен проходить через это, — тихо произнёс Коннор. — Не так. Не из-за того, что по большей части касается меня.       Франсуа медленно покачал головой, будто этот спор был ему давно знаком.       — Не начинай, — отозвался он. — Ты не виноват в людской жестокости. К тому же… — он замолчал, подбирая слова. — Я знал, что это может случиться.       «Я знал».       Эта фраза застряла комом в горле Коннора.       Потому что да, они знали. Коннор тоже знал. Или думал, что знает. Как человек, который понимает, что скоро пойдёт дождь, но не имеет ни малейшего представления, каким ледяным окажется поток воды и как он проникнет в тебя по самые кости.       — Знание не делает удары менее жестокими, — настаивал Коннор. — Ты не подписывался на то, чтобы к тебе относились как к расходному материалу.       Франсуа посмотрел на него. На этот раз во взгляде не было снисхождения, только глубокая, изматывающая усталость.       — Я в порядке, — сказал он, хотя голос выдавал обратное. — Просто… позволь мне справиться с этим по-своему, ладно? Не хочу, чтобы это съело тебя заживо.       Вот он. Настоящий удар.       Коннор понял: Франсуа преуменьшает масштаб не от избытка сил, а из-за необходимости. Если он позволит себе прочувствовать всё до конца, то просто не сможет двигаться дальше. И такая манера терпеть — молча и в одиночку — ранила куда больнее любого оскорбления в интернете.       В аэропорту было на удивление спокойно. Несколько снимков издалека, любопытные взгляды, скользящие мимо, — никто не решался подойти слишком близко. Коннор был благодарен за это больше, чем готов был признать. Из-за мигрени его подташнивало; каждый звук вибрировал в голове резким, настойчивым звоном.       Они вошли в ВИП-зал, где должна была собраться остальная команда. В ту же секунду сердце Коннора неприятно ёкнуло. Хадсон сидел в одном из кресел, чуть нахмурившись, и с напускной сосредоточенностью листал что-то в телефоне. Отрешённый. Далёкий. Он был так близко и в то же время так чертовски недосягаемо, что у Коннора перехватило дыхание.       Со вчерашнего вечера — с того самого момента, как он ушёл из квартиры Хадсона, ещё до возвращения Франсуа домой — Коннор не переставал писать ему. Возможно, он был слишком настойчив, слишком эмоционален. Но это была их первая настоящая ссора. Первый раз, когда Хадсон по-настоящему разозлился. Коннор не понимал, как вести себя на этой новой территории, какую дистанцию соблюдать, чтобы не сделать хуже.       — Доброе утро, — поздоровались Коннор и Франсуа практически синхронно.       Остальные члены команды тут же подняли головы, отвечая улыбками и короткими фразами. Все, кроме Хадсона.       Коннор почти на автомате снял очки, чтобы не казаться грубым, хотя свет нещадно резал глаза. Но даже тогда он не отвёл взгляд от Хадсона. Тот продолжал сидеть, чуть подавшись вперёд, не выпуская телефона из рук, словно появление Коннора вообще не требовало никакой реакции.       Эта отстранённость — осознанный отказ искать его глазами, дарить хотя бы мимолётный взгляд — ударила Коннора под дых. Это была не просто дистанция, это было отторжение. Что-то намеренное. Словно перед ним захлопнули дверь. Желудок скрутило узлом, мигрень запульсировала с новой силой, пока жжение не стало невыносимым. Коннору пришлось снова надеть очки, радуясь спасительной тени и возможности скрыть то, насколько он разбит.       Это было что-то новое для них. Совершенно иное.       Почти против собственной воли Коннор перебирал в голове их общее прошлое, словно выискивая трещину, которая могла бы объяснить происходящее. Они никогда не соглашались друг с другом во всём, но часть магии заключалась в почти детской уверенности: вселенная свела их не просто так. Даже в спорах они понимали друг друга с обезоруживающей лёгкостью. Разница во мнениях никогда не была проблемой. Ссоры не причиняли боли. Всё было абсолютно естественно, как разломить плитку шоколада и поделиться ею: просто, буднично, без последствий.       До этого момента.       Ведь в этот раз проблема заключалась в страхе Коннора. В эгоистичном желании сохранить баланс, ничего не теряя, удержать всё на прежнем месте. И расплата была слишком явной и осязаемой, воплощённая в молчании Хадсона.       Он не знал, сколько простоял так, замерев посреди зала и не в силах отвернуться от Хадсона, словно какая-то неведомая сила удерживала его на месте. Секунды, может, минуты. Жизнь вокруг продолжалась — голоса, шаги, приглушённый смех, — но Коннор чувствовал лишь пустоту там, где должен был быть ответный взгляд.       В чувство его привело прикосновение Франсуа. Лёгкое, почти осторожное касание к спине, будто тот боялся его сломать. Коннор резко вдохнул, моргнул за стёклами очков и посмотрел на него, поражённый тем, как простое прикосновение быстро вернуло его обратно в собственное тело.       — Ты в порядке? — тихо спросил Франсуа.       Его взгляд на мгновение метнулся к углу, где неподвижно сидел Хадсон. Он сразу всё понял. Не потому, что Коннор что-то рассказывал — на это не было ни сил, ни времени, — а потому что пропасть между ними была слишком очевидной. Франсуа вернулся домой поздно, после тестирования цветокоррекции для «Эрме́с», когда Коннор уже спал. Но контекст не требовался. Они поссорились. И вполне вероятно, что это заметил кто-то ещё: неловкость повисла в комнате густым туманом.       — Голова просто разрывается, — ответил Коннор. — Нужно что-нибудь выпить… иначе меня вырвет прямо в самолёте. Или череп просто лопнет от давления.       Он выдавил подобие улыбки, которая никого не обманула — тем более Франсуа. Плечи были напряжены, челюсти сжаты, всё тело двигалось на чистой инерции. Франсуа шагнул чуть ближе, не нарушая личного пространства, и положил руку ему на предплечье.       Коннор оценил этот жест куда больше, чем мог выразить словами. Но даже это касание не могло унять тяжесть в груди. Он знал: дело не только в мигрени. Дело в Хадсоне. В его молчании. Во всём, что осталось невысказанным.       — Хочешь присесть? — мягко предложил Франсуа.       Коннор кивнул. Они прошли несколько шагов и опустились в кресла по диагонали от того места, где сидел Хадсон. Метров пять — достаточно близко, чтобы чувствовать его присутствие, и достаточно далеко, чтобы это причиняло боль.       — Я схожу за лекарством.       Франсуа уже начал вставать, когда Коннор отреагировал — быстро, почти отчаянно. Он перехватил его руку и покачал головой.       — Пожалуйста… побудь со мной.       Просьба вырвалась сама собой, и в ту же секунду Коннора накрыло чувством вины. Глубоким, тяжёлым. Он готов был терпеть любую боль, лишь бы не оставаться одному. Он отчётливо понимал: если Франсуа уйдёт, он не выдержит и подойдёт к Хадсону. Но Хадсон не был готов к разговору. А Коннор не хотел на него давить. Любая попытка заговорить на людях вынудила бы Хадсона уступить под взглядами коллег, сказать что-то просто ради приличия. Хадсон бы этого не вынес.       Сейчас Франсуа был его якорем. Причиной, чтобы не совершить глупость. Щитом между ним и вихрем эмоций, грозившим его захлестнуть.       И тот этого не заслуживал. Он вообще не заслуживал Франсуа.       Франсуа молча сел обратно. Коннор знал его слишком хорошо: он видел, как тот сдерживается. Как хочет взять его за руку, снять кепку, прижать его голову к своей груди и перебирать пальцами волосы, пока боль не утихнет. Но он этого не сделал. Не здесь. Не на глазах у всех.       С тех самых пор, как они начали встречаться, между ними действовал негласный уговор: не выносить личное на публику. Оба понимали, что большинство коллег — если не все — догадываются или знают правду, но молчаливое уважение удерживало всех от комментариев. Им было жизненно важно не смешивать работу с личной жизнью. Излишняя откровенность не просто влекла за собой разговоры за спиной — она делала их уязвимыми: любая рабочая неудача могла стать ударом для их отношений. Которые они так старательно пытались уберечь.       Ситуация во многом напоминала позицию, которую с самого начала чётко обозначили «Крейв»: запретить отношения они не могли, но и позволить им стать достоянием общественности — тоже. Каждое решение имело вес. Любой неверный жест мог изменить восприятие сериала, и это касалось их обоих. Случись что-то неладное — холодный приём у публики, внутренний конфликт или даже расставание, — всегда нашёлся бы кто-то, готовый заявить, что виной всему были их отношения. САА руководствовались той же логикой. Коннор и Франсуа прекрасно это понимали: малейшую оплошность могли истолковать как личную проблему. А меньше всего им хотелось, чтобы их совместная жизнь оказалась под перекрёстным огнём чужих интересов. То, что было между ними, требовало тишины. Цельности. Защиты.       Спустя несколько минут молчание прервал Джейкоб.       Он подошёл решительным шагом и, не дожидаясь согласия, приподнял лицо Коннора за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.       — Ты в порядке?       Коннор кивнул, но почти сразу опустил голову — даже такое простое движение давалось ему с трудом. Свет пробивался по краям линз и больно резал глаза.       — Просто мигрень, — пробормотал он едва слышно.       — Ты уже принял какое-нибудь лекарство?       Коннор качнул головой. Прежде чем он успел добавить хоть слово, вмешался Франсуа, пообещав принести таблетки. Джейкоб коротко и властно кивнул. Франсуа поднялся с кресла и вышел из зала ожидания.       Джейкоб вздохнул и без предупреждения снял с Коннора очки. Тот негромко застонал, зажмурившись.       — Сними их, — велел Джейкоб. — Если глаза совсем привыкнут к темноте, потом от света станет только хуже. Пусть адаптируются понемногу. Выпьешь таблетки, и мозг скажет тебе чёртово спасибо.       В его голосе не было приказа. Только практичность. Почти отеческая интонация. И Коннор, несмотря на пульсирующую боль, был благодарен за это.       Перед тем как отойти, Джейкоб провёл рукой по кепке Коннора и пару раз ободряюще похлопал по плечу. «Пройдёт», — читалось в этом жесте без лишних слов.       И, как Коннор и предчувствовал, едва Джейкоб и Франсуа скрылись из виду, внимание вновь само собой переключилось в то место, куда смотреть совершенно не хотелось.       Хадсон.       На этот раз тот не был поглощён своим телефоном.       Он смотрел прямо на него.       Коннор на мгновение забыл, как дышать. Зрительный контакт вышел коротким, но невыносимо тяжёлым. Ни улыбки, ни облегчения. Холодный, почти пустой взгляд Хадсона задержался на нём чуть дольше положенного, после чего оборвался. Как только Хадсон снова уставился в экран, на его лице вновь проступило раздражение.       Но Коннор знал. Возможно, это слегка самонадеянно, но он чувствовал: Хадсон всё ещё злится. И всё же, несмотря ни на что, заметив неладное, он не смог не посмотреть. С тревогой.       Коннор был в этом уверен, потому что на его месте поступил бы точно так же.

***      

      Команда поднялась на борт чуть позже восьми вечера. Часть съёмочной группы уже находилась в Торонто, остальные вылетали сегодня. Хадсон шёл по проходу рядом с Джейкобом и сразу отметил разницу с их первым перелётом в начале съёмок первого сезона.       На этот раз они летели первым классом.       В салоне преобладали белые и серые тона, которые в сочетании с мягкой подсветкой заливали пространство нежным, почти призрачным голубым светом. Освещение не било по глазам, оно скорее обволакивало. Широкие, мягкие кресла в чёрных и тёмно-серых чехлах с массивными подлокотниками и удобными спинками обещали комфорт даже во время долгого перелёта. Всё вокруг было создано для того, чтобы отгородить пассажиров от внешнего мира, превращая самолёт в капсулу, застывшую в воздухе.       — Можешь сесть у окна, если хочешь, — предложил Джейкоб, указывая на место напротив.       — Ох, нет, — Хадсон театрально замахал руками. — Если что-то случится, я хочу, чтобы моя семья точно знала, в каком кресле я сидел.       Джейкоб недоумённо вскинул бровь:       — В смысле?       — Ну, знаешь, — Хадсон усмехнулся одними губами. — В самолётах ведь нельзя меняться местами. И если всё полетит к чертям, пусть хоть знают, где меня искать.       Джейкоб весело покачал головой, пока Хадсон устраивался в кресле у прохода.       Когда Хадсон зашёл в самолёт, Коннор уже развалился на своём месте. Он расположился через проход, тоже с краю. Франсуа занял место у окна, чуть склонившись к нему. Хадсон не собирался подглядывать, по крайней мере осознанно, но не заметить изнеможённый вид Коннора было невозможно.       Тот снял куртку и накрыл глаза рукавом, словно ткань могла спасти его от света и шума. Хадсон краем уха слышал обрывки их разговора с Джейкобом и понял главное: мигрень.       Он видел, как Франсуа наклонился к нему, заботливо протянул таблетку и что-то прошептал. Коннор едва заметно кивнул. Хадсон поспешил отвернуться, пока его не поймали за наблюдением.       Достав телефон, он написал Кайли: «Посадка в самолёте. Напишу, как прилетим».       Ответ пришёл мгновенно. Одно-единственное сердечко.       В животе у Хадсона всё сжалось.       Он чувствовал — что-то не так. Это не были паранойя или чрезмерное чувство вины; была лишь тихая уверенность, которая поселяется внутри без спроса. Завтрак этим утром прошёл в какой-то странной, необъяснимой атмосфере. Кайли почти не разговаривала, а любые попытки Хадсона завязать диалог повисали в воздухе, натыкаясь на рассеянные, безучастные ответы. Она словно действовала на автопилоте.       Хадсон мыл посуду с какой-то тревожной поспешностью, хотя понимал, что времени до выезда в аэропорт ещё предостаточно. Вода шумела сильнее обычного, заполняя кухню звуком, словно в попытке заглушить всё остальное.       Тогда-то Кайли и заговорила, стоя в дверном проёме. Сказала, что уходит. Что забирает Гизмо с собой. Произнесла это без упрёка, без лишних эмоций, почти буднично. Хадсон едва успел повернуть голову.       Ни прощального поцелуя. Ни объятий. Даже привычного мимолётного касания — то, что оставалось у них даже в плохие дни.       Ничего.       Он раз за разом прокручивал в голове вчерашний вечер, пытаясь нащупать момент, когда всё пошло не так. И не находил. Ссоры не было. Они смотрели фильм, сидели на одном диване в привычном, уютном молчании. Ничего, что объясняло бы эту внезапную дистанцию. И всё же она была.       Он откинул голову на подголовник и устало вздохнул. Снова вытащил телефон с намерением спросить прямо, что происходит, не допустив накопления недосказанности. Пальцы замерли над экраном на несколько секунд…       И он убрал его обратно.       Не сейчас.       Возможно, он просто накручивает себя. Может, Кайли переживает из-за грядущих месяцев съёмок, долгих разлук и ужасного графика. Может, это старый страх, всплывший под другим именем. Бывало же так, что отношения натягивались, прежде чем снова войти в привычное русло.       Ему очень хотелось в это верить.

***

      Хадсон не знал, сколько часов они провели в воздухе. Время в самолёте расплывалось в памяти, измеряемое лишь гулом двигателей и искусственным спокойствием салона. Он откинул голову на спинку сиденья, тело погрузилось в лёгкую дрёму, когда что-то вдруг ударило его прямо в лицо.       Он резко проснулся.       На него упала куртка Коннора, всё ещё хранившая его тепло. Хадсон едва успел понять, что происходит, прежде чем увидеть, как Коннор резко вскочил, откинув спинку сиденья и быстрым шагом направился вглубь салона.       В первом классе было достаточно места для комфортного передвижения, но Коннор не давал себе ни секунды передышки. Он пересёк проход за несколько широких шагов: спина напряжена, голова опущена, рука на мгновение сжалась в кулак перед тем, как он исчез за дверью туалета.       — Чёрт… — пробормотал уже проснувшийся Джейкоб.       Секундой позже среагировал Франсуа. Он резко встал, ещё не до конца придя в себя после прерванного сна, и поспешил следом. Не бежал, но и не медлил. Стюардесса в хвосте салона настороженно проследила за этой сценой с профессиональной сдержанностью, но вмешиваться не стала.       Хадсон наблюдал за всем этим из своего кресла, всё ещё пребывая в полусонном состоянии. Потребовалось время, чтобы сопоставить факты: внезапное исчезновение Коннора и неприятное предчувствие, которое уже поселилось в груди. Он повернулся к Джейкобу, стоявшему в проходе. Тот замер, нахмурившись и плотно сжав губы.       Наклонившись, Хадсон взял куртку, упавшую ему на ноги, и аккуратно сложил её, словно это простое действие могло вернуть ситуации нормальный вид. Он положил вещь на пустое соседнее кресло и, скорее по привычке, потянулся к наушникам.       Прежде чем он успел их надеть, донёсся звук.       Приглушённый перегородками, смягчённый расстоянием, но совершенно узнаваемый.       Коннора тошнило.       У Хадсона мгновенно скрутило живот — автоматическая, почти болезненная реакция. Он положил руку на подлокотник и сам не заметил, как вцепился в него пальцами, словно нуждаясь в опоре.       Он поднял глаза.       Франсуа стоял перед дверью туалета, перегородив часть прохода. Он не двигался. Упёршись лбом в предплечье, лежавшее на дверном косяке, он замер в позе, полной изнеможения и сдержанности. Вторая рука безвольно висела вдоль тела.       Он просто ждал.       Минуты тянулись бесконечно долго. Наконец дверь открылась, и Коннор медленно вышел наружу.       Франсуа отреагировал моментально. Он придержал дверь и уверенно, ободряюще положил руку на плечо Коннора, словно боясь, что тот потеряет равновесие. Коннор был бледен, кожа казалась почти прозрачной в мягком свете салона. Он умылся; мокрые волосы на лбу выдавали его, а с руки сорвалась капля воды, пока он вяло вытирал лицо.       Хадсон вскинул взгляд и тут же заставил себя отвернуться, когда глаза Коннора встретились с его собственными.       Это длилось всего мгновение, может, меньше, но этого хватило, чтобы в груди всё болезненно стянуло. Импульс возник сразу, до боли сильный: вскочить, спросить, всё ли в порядке, сказать хоть что-нибудь, что разрушило бы эту нелепую дистанцию.       Чёрт, он ужасно волновался.       Но всё же остался на месте.       Даже будь между ними всё по-прежнему, не существуй этого тяжёлого молчания и открытой раны, Хадсон всё равно не считал бы, что он вправе вмешиваться. Не здесь. Не когда Франсуа так близко. С тех пор как он понял, как именно Франсуа относится к его присутствию — и зная, что это не связано с личной неприязнью, а скорее с неуверенностью, — Хадсон приучил себя к осторожности. Взвешивать жесты. Сдерживать слова.       А после той короткой встречи в «Эрме́с» эта осторожность стала почти неизбежной.       Хадсон уже не был уверен, что они смогут вернуться к прежнему общению.       Или, может, смогут… А вдруг только он один видел трещины там, где был лишь временный дискомфорт.       Коннор прошёл мимо, не останавливаясь. Даже недавние мучения не стёрли с его кожи знакомый аромат: свежих мандаринов. Хадсон уловил его в мимолётном движении, и воспоминание неожиданно ударило под дых.       Краем глаза он увидел, как Коннор достал свою сумку из отделения в подлокотнике. Всё ещё неслушающимися руками он расстегнул молнию и выудил небольшой футляр с зубной щёткой и пастой.       — Вот, возьми, — Франсуа протянул ему полотенце для лица.       Коннор принял его с едва заметным кивком и снова скрылся в туалете, на этот раз двигаясь медленнее.       Хадсон провожал его взглядом лишь до тех пор, пока позволял себе это. Он заметил, как Коннор замер перед дверью, чтобы что-то сказать стюардессе. По тому, как он наклонил голову, по едва заметному движению рук, Хадсон понял — он знал его слишком хорошо — тот извиняется.       За неудобства.       За беспорядок.

***

      После того, как его стошнило, Коннору стало на удивление легче. Давление из-за высоты довело мигрень до критической точки, затянув его в то неприятное состояние, когда тело перестаёт бороться и просто сдаётся. Теперь же тяжесть за глазами почти исчезла, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем.       Чувство неловкости из-за устроенной сцены улетучилось так же быстро. Он готов был обниматься с унитазом сколько угодно, лишь бы снова ясно соображать, дышать без ощущения подступающей тошноты и не чувствовать, как череп раскалывается надвое. Физическое облегчение в тот момент перевешивало любой стыд.       Правда, длилось оно недолго.       Они добрались до апартаментов, арендованных через сервис краткосрочной аренды — это было современное здание в самом центре Торонто. Строгий фасад, огромные окна — место, идеально подходящее для длительного проживания рабочих групп, которым нужен простор без потери комфорта. В планах было провести здесь первые несколько дней: просторные квартиры на разных этажах, рассчитанные на небольшое количество человек. В каждой из них было по три спальни. В любых других обстоятельствах это могло быть практично. Практически идеально.       Коннор всё ещё пытался справиться с усталостью после долгого перелёта, когда в горле снова запершило — это жжение так и не прошло окончательно после происшествия в самолёте. Он стиснул зубы и глубоко вздохнул, стараясь не подавать виду, когда Джейкоб остановился в холле и протянул ему три связки ключей. На каждой маленьком металлическом жетоне был выбит один и тот же номер.       Двеннадцать-ноль-пять.       — Один твой, — буднично сказал Джейкоб. — Второй для Хадсона, третий для Франсуа.       На мгновение мир словно замер.       Коннор уставился на ключи, не в силах осознать увиденное. Живот скрутило — на этот раз не из-за мигрени или перелёта, а от чего-то куда более реального.       В любой другой период жизни это показалось бы идиллией: жить в одной квартире с Хадсоном и Франсуа. Общая гостиная, импровизированные завтраки, уютное молчание в конце дня. Хаотично, конечно, но по-своему близко — именно такая близость всегда определяла его связь с ними обоими.       Сейчас же происходящее походило на злую шутку.       На миг — совсем короткий — возникло искушение сказать Джейкобу, что он лучше поживёт с ним. Мысль всплыла как защитный рефлекс, быстрый способ избежать очевидного. Но она тут же исчезла.       Негласный уговор с Франсуа об их отношениях навалился на него всей своей тяжестью.       Именно поэтому они держали всё в секрете.       Что он вообще должен был сказать?       Что его парень не разговаривает с его лучшим другом… и что он сам в данный момент тоже с ним не общается?       Что, чисто технически, было бы куда проще, если бы Хадсон жил с Джейкобом?       Даже в мыслях это звучало нелепо. А произнести такое вслух было и вовсе невозможно.       Любая отговорка казалась абсурдной. Ребячеством. А главное — её невозможно было бы оправдать, не вызвав при этом ненужных подозрений.       Следовало сохранять профессионализм.       Поэтому он просто кивнул, сжав ключи в ладони, и промолчал.       Но по-настоящему его пугало не то, что происходит в данный момент времени, а то, что ждало впереди. Им предстояло провести в Торонто минимум две недели. Две полные недели съёмок, читок, правок, бесконечных рабочих дней. Но Франсуа пробудет здесь всего четыре дня.       Четыре.       Его участие во втором сезоне было коротким; персонаж не занимал значительного места в дальнейшем сюжете. Поэтому Джейкоб решил сначала отснять все сцены с участием Скотта, втиснув их в самые первые дни съёмок. Так Франсуа сможет отправиться в Монреаль, где параллельно начнутся читки сценария для сериала о жизни Скотта и Кипа. К тому времени там уже будет Робби Джи Кей.       Хадсон и Коннор отправятся туда чуть позже, когда настанет время запланированных эпизодических появлений. Но это произойдёт позже.       Намного позже.       А пока реальность была предельно ясной. И неуютной.       Четыре дня.       Четыре дня жизни втроём под одной крышей: Хадсон, Франсуа и он. Четыре дня выверенного молчания, расчётливых жестов и сдерживаемого напряжения. А потом…       А потом Франсуа уедет.       И Хадсон с Коннором останутся вдвоём в этой квартире.       Эта мысль, незваная и нежеланная, завязалась тугим узлом в груди. Не из-за того, что могло произойти между ним и Хадсоном, а из-за того, что может навоображать себе Франсуа, когда поймёт всю картину. Когда осознает, что после его отъезда Коннор и Хадсон всё ещё будут находиться здесь.       Вместе.       В одной квартире. В общем пространстве. Целыми днями.       Коннор сглотнул и откашлялся, прежде чем подойти к ним.       Хадсон и Франсуа стояли чуть поодаль от лифта, проверяя сообщения в телефонах, будто перелёт ещё не окончательно отпустил их, и всячески стараясь не вступать в диалог. Коннор подошёл, сжимая в руке ключи. Тихий металлический звон был почти не слышен, но в ту минуту показался ему оглушительным.       — Э-э… — выдавил он.       Оба подняли головы почти одновременно.       Хадсон первым встретился с ним взглядом. Выражение его лица оставалось нейтральным — тщательно выверенным, — но Коннор слишком хорошо его знал, чтобы не заметить напряжённую челюсть и едва уловимую скованность в плечах.       С Франсуа потребовалось чуть больше времени. Когда он поднял взгляд, то сначала скользнул по лицу Коннора, а затем опустился к сжатому кулаку.       К ключам.       Коннор глубоко вдохнул.       — Нам досталась квартира двенадцать-ноль-пять, — произнёс он будничным, деловым тоном. — Три спальни.       Он раскрыл ладонь, показывая три одинаковые связки. Какое-то время все молчали. Пауза затянулась, становясь неловкой, будто каждый обдумывал одно и то же — но по-разному.       Коннор первым нарушил оцепенение. Он протянул одну из связок Хадсону.       Жест был простым, почти машинальным, но дался ему куда труднее, чем он готов был признать. Хадсон замялся лишь на долю секунды, прежде чем забрать их. Его пальцы случайно коснулись руки Коннора — мимолётный контакт, от которого у того всё сжалось в груди.       — Спасибо, — тихо сказал Хадсон.       Он не улыбнулся. Ничего не добавил. Просто убрал ключи в карман куртки точным движением, словно ему нужно было за что-то ухватиться, чтобы в этот момент не потерять равновесие.       Затем Коннор повернулся к Франсуа и протянул ему последнюю связку.       Франсуа пристально изучал его несколько долгих секунд, прежде чем принять её. Его лицо не выражало ничего конкретного: ни явной злости, ни удивления, — но во взгляде читалось холодное, оценивающее внимание. Словно он анализировал не просто ситуацию, а роль Коннора в ней.       — Одна квартира на троих? — спросил Франсуа, хотя ответ был очевиден.       — Да, — лаконично подтвердил Коннор. — Три отдельные комнаты.       Франсуа медленно кивнул, забирая ключи. Металл негромко звякнул, коснувшись его ладони.       — Прекрасно, — произнёс он.       Слово прозвучало уместно. Вежливо. Слишком правильно.       Коннора тут же кольнуло иррациональное чувство вины, будто он сделал что-то не так, хотя выбора у него не было. Хадсон молчал, глядя куда-то в пустоту холла и сохраняя то спокойствие, которое, как знал Коннор, могло рухнуть в любой миг.       — Думаю, пора подниматься, — добавил Коннор скорее для того, чтобы разрядить обстановку.       — Как скажешь, — отозвался Франсуа, снова не отрываясь от телефона, будто вопрос был исчерпан.       Хадсон же лишь коротко кивнул.

***

      Последняя встреча, в которой участвовали координатор интимных сцен, преподавательница по диалекту и тренер по физподготовке, растянулась чуть больше чем на три часа. Шла кропотливая работа — сплошная шлифовка и корректировка — где каждая деталь казалась важнее обычного.       В новом сезоне Хадсону предстояло произнести несколько реплик по-русски. Идеального произношения от него не ждали — цель заключалась не в этом, — но требовалась чёткая, правдоподобная артикуляция, не разрушающая иллюзию. А значит — целенаправленный труд, долгие часы с преподавательницей ради оттачивания звуков, ритма и акцента. Коннору, продолжавшему изучать язык даже вне съёмочной площадки, тоже не давали спуску: его русский должен был стать увереннее, глубже и естественнее. Преподавательница диалекта делала пометки по ним обоим: засекала время, предлагала дополнительные упражнения, корректировала расписание.       В какой-то момент, когда координатор интимных сцен заговорила о новых вызовах предстоящего сезона, Хадсон и Коннор обменялись быстрым взглядом.       Он продлился едва ли секунду. Но этого хватило.       Удивления они не испытывали — оба давно знали сюжет и прочитали сценарий от корки до корки, — но воспоминание всплыло на удивление ярко. Тот их давний комментарий, сказанный полушутя, с долей недоверия: как, чёрт возьми, эти двое могут быть настолько озабоченными?       Что заставило Коннора по-настоящему замереть — в этот раз его взгляд задержался на Хадсоне дольше, внимательнее, хотя тот и не посмотрел в ответ, — так это слова тренера о режиме тренировок.       Раньше совместные походы в спортзал были чем-то само собой разумеющимся. Они часами пропадали на тренировках, делились планами питания, мотивировали друг друга набирать мышечную массу, чтобы достичь идеальной формы, которой требовала камера. Такие моменты стали частью их жизни, естественным продолжением взаимного доверия.       Теперь Коннор не был уверен, что это всё ещё возможно.       Где-то в глубине души он продолжал верить, что их недавняя ссора забудется. Что когда лучший друг простит его за крики, за снятый браслет, за излишнюю резкость там, где она не требовалась, всё вернётся на круги своя. Может, не сразу, но со временем. И они снова смогут общаться как прежде.       Единственное, за что он совершенно не переживал — так это за работу в кадре. В этом плане Коннор оставался абсолютно спокоен: и Хадсон, и он — профессионалы. Свою задачу они выполнят. Каждая сцена будет отыграна именно так, как того требует сценарий.       И, как ни парадоксально, именно данный факт тяготил сильнее всего.       Необходимость целовать его. Прикасаться к нему. Отрабатывать интимную хореографию, наполненную фальшивой страстью, пока между ними пульсирует реальное напряжение. А потом, после команды «снято», отстраняться без единого слова.       От одной только мысли об этом у Коннора защипало в глазах.       В десять вечера Джейкоб объявил об окончании рабочего дня и распустил основную команду. Но прежде чем все успели разойтись, он попросил нескольких человек, включая Коннора и Хадсона, задержаться для читки первого эпизода.       Франсуа, Кэллан и Кристина ушли вместе с остальными, чьё присутствие больше не требовалось. В тот вечер Джейкоб хотел сосредоточиться исключительно на Шейне и Илье. На нюансах, интонациях, на моментах, которые следовало отшлифовать ещё до начала съёмок. И для этого нужны были только Хадсон и Коннор.       Они переместились в небольшое помещение на втором этаже офиса «Крейв». Смена обстановки мгновенно изменила атмосферу: она стала менее формальной, более сконцентрированной. Словно цель заключалась в том, чтобы заставить их наконец услышать друг друга.       Хадсон и Коннор вошли первыми. Остальные участники читки остались в коридоре, тихо переговариваясь, пока шли последние приготовления. Дверь закрылась с мягким, но бескомпромиссным щелчком.       Комната оказалась тесной — куда более интимной, чем хотелось бы Коннору. Центр занимал прямоугольный стол с двумя стульями друг напротив друга. Тёплое освещение смягчало пространство, но ничуть не убавляло неловкости. Наоборот: казалось, всё здесь было устроено так, чтобы вынудить их остаться наедине.       Они молчали.       Хадсон бросил рюкзак рядом со стулом и остался стоять, рассеянно листая сценарий, лишь бы чем-то занять руки. Коннор проделал то же самое на противоположной стороне стола: положил вещи, не садясь, и притворился, будто перечитывает страницу, которую и так помнил наизусть. Между ними повисла тишина — плотная, тяжёлая от невысказанных слов.       Коннор был готов вознести хвалу небесам, когда в дверях показалась голова Джейкоба.       — Парни, дайте нам пару минут, — произнёс он. — Скоро вернёмся.       И снова исчез, плотно прикрыв за собой дверь.       Дерьмо.       Сердце Коннора пустилось вскачь, заколотившись так сильно, что на секунду стало страшно, как бы оно не пробило грудную клетку. Воздух потяжелел, дышать стало труднее. Он ещё не был готов остаться с Хадсоном наедине. Только не так. Не в этой тесной комнатке, где сценарий Шейна и Ильи лежал между ними как постоянное напоминание обо всём, через что им предстояло пройти вместе.       Наконец Хадсон, сохраняя внешнее спокойствие, опустился на стул и положил руки на стол. Он так и не поднял глаз. Коннор помедлил несколько секунд, прежде чем последовать его примеру, отодвинув стул с резким скрежетом, показавшимся ему неоправданно громким.       Их снова окутала тишина.       Коннор подумывал что-нибудь сказать. Что угодно. Банальную фразу, неловкую шутку, коряво сформулированное извинение. Но ни одно слово не казалось безопасным. Любая фраза могла пробить брешь, которую он не знал, чем закрыть.       Хадсон нарочито спокойно перевернул страницу сценария. Жест выглядел простым, но таил в себе напряжение и выверенность, словно каждое движение тщательно им контролировалось.       Коннор сглотнул.       Он снова посмотрел на Хадсона, на этот раз внимательнее. И тут же заметил.       На руке Хадсона не было браслета.       Осознание ударило мгновенно и безжалостно. Нечто острое вонзилось в грудь, словно невидимый нож, скользнувший под рёбра без предупреждения. Нахлынул не смутный дискомфорт или лёгкая тревога — ударила чистая, пронзительная боль.       Накануне днём Хадсон всё неправильно понял.       Потому что, хотя Коннор и допускал мимолётную мысль снять браслет, она просуществовала лишь долю секунды и даже не успела оформиться до конца. Франсуа привыкнет. Ему придётся. Этот браслет имел огромное значение. Коннор не стал бы ссориться со своим парнем, чтобы потом просто небрежно отшвырнуть украшение в сторону, будто оно ничего не значило.       Но он оставил его у Тейлор.       Не захотел идти с ним в душ, а когда в спешке убегал на встречу с друзьями, просто забыл на полке в ванной. А потом у него в квартире появился Франсуа, и время сжалось до них двоих — до острой необходимости просто быть рядом, ловить каждую минуту. После этого Коннор так и не заехал к сестре. Не просил её завезти браслет. Ему не хотелось тратить время ни на кого, кроме Франсуа. И всё же он написал Тейлор с просьбой отправить браслет почтой. Если повезёт, через пару дней заветный конверт будет ждать его в почтовом ящике.       Но Хадсон этого не знал.       Хадсон видел лишь пустое запястье.       — Я не перестал носить свой браслет, — выпалил Коннор.       Слова сорвались с языка прежде, чем он успел одуматься.       Тело Хадсона слегка дрогнуло — минимальная, едва уловимая реакция, словно он совершенно не ожидал, что коллега заговорит. В конце концов, после распределения комнат в квартире двенадцать-ноль-пять они не обмолвились ни словом, не считая сугубо необходимых фраз.       — Я же сказал, что мне всё равно, — ответил Хадсон, не поднимая головы, и ещё старательнее сделал вид, будто читает. — Не трать время на объяснения. Мы на работе.       — Технически, сейчас нет, — возразил Коннор, усаживаясь напротив, прежде чем успел одёрнуть себя. — Почему ты не носишь свой?       Он понял всю тупость вопроса, едва тот слетел с губ.       Чего он вообще ожидал? Что Хадсон продолжит носить браслет, решив, будто Коннор избавился от своего в угоду Франсуа?       Хадсон наконец поднял глаза. Скептически посмотрел на него, слегка изогнув бровь. Затем коротко, сухо выдохнул через нос — жест, который болезненно ясно дал понять, насколько нелепой он находил сложившуюся ситуацию.       — Я имею в виду… — торопливо начал Коннор, чувствуя, как мысли путаются. — Мой остался у Тейлор.       — Заткнись.       — Я попросил её отправить его по почте, так что, скорее всего…       — Коннор.       Голос Хадсона прозвучал настолько холодно, что парень осёкся. Это не был крик — в нём не было нужды. Одного только тона хватило, чтобы Коннор замер на полуслове с горьким осознанием: он переступил невидимую черту.       — Хадди… — прошептал Коннор.       Он неуклюже и отчаянно потянулся через стол, пытаясь взять друга за руку. Но не успел. Хадсон отдёрнул ладонь в ту же секунду, едва почувствовав движение, резко, словно от ожога.       — Я правда не хочу с тобой разговаривать, — наконец произнёс он.       Коннор не смог скрыть растерянности на лице, а Хадсон запнулся на мгновение, прежде чем продолжить, словно едва не передумал.       — Не хочу, чтобы всё дерьмо, произошедшее между нами, разрушило то, что мы построили, — добавил он. — То, что давало нам покой.       — И что тогда? — Голос Коннора прозвучал резко, с ноткой обвинения, и он даже не попытался скрыть эмоции. — Разве мы не разрушаем всё прямо сейчас?       — Мне нужно время, — ответил Хадсон.       — Для чего? — Коннор злился, и как ни старался понизить тон, у него не выходило.       Хадсон тяжело и раздражённо выдохнул.       — Я не знаю, Коннор. Чтобы переосмыслить свои границы. Всё, что я наговорил.       — К чёрту границы, — выпалил Коннор с прежней резкостью.       Хадсон издал короткий ироничный смешок.       — Ну да, конечно, — произнёс он с кривой усмешкой. — И что потом? Ждать, пока ты будешь в хорошем настроении, чтобы делать всё, что мне, чёрт возьми, захочется? Или сперва спрашивать, что мне можно, а что нельзя, и скрещивать пальцы, надеясь не запутать тебя, в зависимости от твоего грёбаного настроения?       — Это нелепо, — слабо отозвался Коннор.       — Ещё бы. — Хадсон закрыл сценарий с резким хлопком. — Потому что я не хочу ходить на цыпочках каждый раз, когда ты ссоришься со своим парнем. Потому что не желаю стоять в стороне, наблюдая, как ты катишься по наклонной, и гадать, можно мне сказать хоть слово или в этот раз мне тоже стоит заткнуться.       — Я попросил тебя соблюдать всего лишь одну грёбаную границу, Хадди.       Хадсон насмешливо вздёрнул бровь.       — Хадди? — повторил он. — Теперь я снова Хадди?       Коннор ошеломлённо моргнул. Он искренне ничего не понимал.       — Ты всегда им был, — произнёс он, нахмурившись, с обезоруживающей, почти детской растерянностью.       Хадсон удерживал его взгляд ещё секунду. Затем отвернулся.       — Забудь. Неважно, — сказал он. — Давай просто сделаем всё как надо.       Ему не требовалось пояснять смысл фразы. Съёмки. Работа. То, с чем они прекрасно справлялись даже тогда, когда всё остальное летело в пропасть.       Коннор сглотнул.       — Я не могу забыть, — проговорил он едва слышным шёпотом. — Прошёл всего день… а я уже задыхаюсь от осознания, что ты на меня злишься.       Последовала долгая пауза. Хадсон не отреагировал моментально. Его пальцы так и лежали на закрытой папке со сценарием, неподвижные, словно парню требовалась физическая опора.       Заговорив, он так и не поднял глаз.       — Я не злюсь, — сказал он. — Я устал.       Слова ударили куда больнее, чем ожидал Коннор. С гневом можно было спорить, бороться, его можно исправить. Усталость — это совсем другое. Она накапливалась. Она требовала дистанции.       — Коннор… — добавил Хадсон чуть мягче. — Сейчас у меня нет на это сил. И если мы продолжим, то я наговорю такого, чего совсем не хочу тебе говорить.       Коннор на секунду прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки.       — Тогда скажи, когда, — попросил он. — Только и всего.       Хадсон не торопился с ответом. А когда всё-таки ответил, в его голосе прозвучала обезоруживающая честность.       — Не знаю.       Коннор провёл ладонью по лицу так грубо, что кожа тут же запылала.       — Прости, что накричал на тебя.       Хадсон не смотрел на него, но кивнул, показывая тем самым, что фраза не заслуживала долгих обсуждений.       — Правда… мне очень жаль.       Возникла короткая пауза. Затем Хадсон поднял взгляд и несколько секунд не сводил глаз с Коннора. В нём не было жёсткости — лишь нечто измученное, хрупкое.       — Я тут подумал, — начал он. — Наверное, если бы ты влез в ссору с моей девушкой, я бы тоже этого не понял — особенно, если бы из-за твоего вмешательства стало только хуже.       Он протяжно и тяжело вздохнул.       — И всё же, — продолжил Хадсон, — я постоянно твержу себе, что никогда бы не смог на тебя накричать. Никогда не сделал бы того, что могло бы ранить тебя.       Сердце Коннора сжалось. Хадсон опустил глаза.       — Случившееся ранило и меня. И, честно говоря… — Он резко выдохнул. — Да, я действительно решил, что ты снял браслет. С чего бы тогда мне носить свой?       На его губах мелькнула печальная, едва заметная улыбка.       — Меня пугает то, что всё это дерьмо способно навредить нам. Я боюсь поте…       Слова повисли в воздухе, словно он не мог заставить себя произнести их вслух.       — Что? — надавил Коннор, чувствуя, как перехватывает горло.       Хадсон сглотнул.       — Я боюсь потерять тебя, Конни.       Признание прозвучало тихо, обнажённо. Хадсон снова опустил взгляд.       — Я так чертовски сильно боюсь тебя потерять, что, кажется, лучшее решение — держать дистанцию. Хотя бы какое-то время.       — В этом нет никакого смысла, Хадди, — возразил Коннор.       Он встал, сам не замечая, как обогнул стол. Секунду спустя он уже стоял на коленях рядом с ним, на одном уровне со стулом. Движение вышло инстинктивным, отчаянным.       — Разве это не то же самое? — добавил он срывающимся голосом. — Разве это не значит потерять меня?       Хадсон медленно покачал головой.       — Пока в голове не прояснится. Пока я действительно не пойму, где проходят наши границы. Пока не буду уверен, что не перейду очередную черту… ту самую, которая окончательно всё разрушит. — Он уставился в пол. — Я боюсь перейти ещё одну.       Коннор с болезненной ясностью чувствовал страх друга. Он понимал его. Понимал, откуда тот взялся, почему Хадсон произносил именно такие слова. И всё же его не покидало невыносимое ощущение, что он не до конца улавливает скрытый в них смысл.       Коннор обхватил лицо Хадсона правой рукой. Жест получился медленным, осторожным. Тот почти инстинктивно закрыл глаза, словно прикосновение возвращало ему нечто, теряемое часами, а может, и дольше. Ладонь Коннора была тёплой, лежала твёрдо, но без давления. Большой палец мягко скользнул по щеке Хадсона — лёгкая, интимная ласка, в которой было всё то, что они умалчивали.       — Мы справимся, — прошептал Коннор. — Слышишь? Ну же… это ведь мы с тобой.       Хадсон медленно открыл глаза и встретился с ним взглядом. Долгую секунду он молчал. А затем на его губах появилась лёгкая улыбка — едва заметная, усталая, но искренняя.       — Какие же мы всё-таки грёбаные драматичные придурки, — произнёс он со вздохом, прозвучавшим как капитуляция. — Серьёзно. На нас нужно вешать предупреждение об опасности для здоровья.       Коннор тихо, почти недоверчиво рассмеялся.       — Поздравляю, — продолжил он, ласково ущипнув Хадсона за щёку. — Можно вычёркивать это из списка достижений лучших друзей. Наша первая и единственная крупная ссора.       Хадсон покачал головой, всё ещё слабо улыбаясь, хотя глаза его всё ещё блестели.       — Нам только не хватило разбитого об стену стакана, для полноты картины, — добавил Коннор.       — В следующий раз, — отозвался Хадсон. — Не хочу собирать все достижения за один раз.       — Какой, блять, «следующий раз»? — Коннор резко подскочил, уперев руки в бока. — Иди в задницу. Я больше не собираюсь с тобой ссориться.       Хадсон едва заметно улыбнулся. Коннор знал его достаточно хорошо, чтобы понять: подобное спокойствие давалось ему сознательным, почти физическим усилием.       — Не делай так больше, — твёрдо сказал Хадсон. — Я серьёзно.       — Никогда, — без колебаний пообещал Коннор.       — И я серьёзно насчёт…       Он не договорил. Коннор подался вперёд и сжал губы Хадсона двумя пальцами, придав его рту нелепую форму.       — Хватит…       Хадсон неуловимо отстранился, игнорируя то, как бешено кувыркнулось сердце. Чёрт. Он ненавидел чувствовать подобное при малейшем прикосновении Коннора. Ненавидел то, насколько легко это происходило.       — Нет, — запротестовал он. — Я к тому, что… нам правда нужно обсудить границы. Не думаешь?       Коннор кивнул, вскинув руки в знак капитуляции.       — Ладно, ладно.       Он сделал паузу, задумавшись — или сделав вид.       — Например: новое правило номер один, — изрёк он. — Не выставлять своего лучшего друга из квартиры, словно он какой-то проблемный енот.       Хадсон уставился на него.       — Ты и вёл себя как проблемный енот.       — Протестую, — парировал Коннор. — Я был эмоционально уязвим.       — А что скажешь насчёт того, чтобы орать на своего лучшего друга?       — Считаю это ужасным способом общения, — немедленно ответил Коннор. — Ноль звёзд. Не рекомендую.       — Ладно, — перебил Хадсон, подняв руку. — Достаточно.       Коннор улыбнулся, признавая поражение, и снова кивнул. Атмосфера между ними изменилась. Отношения не наладились полностью, но дышать стало намного легче.       Именно в этот момент дверь открылась, и Джейкоб вернулся вместе с остальной командой. Комнату наполнили голоса, заскрипели стулья, кто-то поставил на стол кофе. Перемена бросалась в глаза — даже тем, кто не знал подробностей случившегося.       Хадсон тоже это почувствовал.       И всё же, устраиваясь на стуле и заново открывая сценарий, он с неприятной ясностью ощутил тяжесть в груди. Ведь, несмотря на внешнее примирение, он понимал: всё не так просто.       Слишком многое они оставили без внимания. Слишком важное.       И пока Франсуа оставался рядом, Хадсон знал наверняка: он возведёт барьер. Не из-за недостатка привязанности. Не из-за злости. А из-за страха.       И данный барьер — каким бы необходимым он ни был — куда серьёзнее, чем любой из них готов был признать.