What We Always Were

      — Тебя что-то беспокоит?       Хадсон спросил это, не глядя на собеседника. Он был слишком занят нелепой борьбой с ледяным ночным ветром. Зажигалка чиркнула раз, другой. Огонёк вспыхнул едва на секунду и тут же погас, побеждённый холодом. Хадсон упрямо прикрыл пламя ладонью, наклоняясь ниже.       Коннор вздохнул, шагнул вперёд и без лишних слов вынул сигарету у Хадсона изо рта. Перехватив зажигалку, он одним быстрым движением — настолько уверенным, что это граничило с грубостью, — зажёг пламя. Прикурил, затянулся и выдохнул, запрокинув голову. На морозном воздухе дым расцвёл пышным белым облаком.       — Спасибо, — пробормотал Хадсон скорее на автомате, чем из вежливости.       Читка первой серии закончилась уже во втором часу ночи. Теперь они стояли у входа в офис «Крейв», привалившись к стене и дожидаясь, пока остальная команда закончит оставшиеся дела, чтобы наконец отправиться спать. Практически пустую улицу заливал холодный свет фонарей и блики отражений от стёкол витрин.       — О чём ты? — спросил Коннор, возвращая сигарету и вкладывая её Хадсону в губы.       Тот жадно затянулся, словно дым помогал привести ему мысли в порядок. Выждал паузу и только потом ответил:       — О съёмках. Я имею в виду… есть что-то конкретное, что тебя беспокоит?       Коннор бросил на него короткий взгляд. Этого хватило.       Оба одновременно всё поняли.       Они рассмеялись.       — Звучит глупо? — спросил Хадсон с почти детской неуверенностью, будто ляпнул что-то неуместное.       — Не совсем, — отозвался Коннор. — Просто… мы тогда только начинали по-настоящему дружить, и мысль о том, что нам придётся целоваться, была в каком-то смысле…       Он замолчал, подбирая слово и нахмурившись.       — Странной? — подсказал Хадсон.       — Да, — Коннор коротко хохотнул. — Именно. И я бы соврал, сказав, что не задумывался о том, каково будет делать это снова, — добавил он, снова смеясь. — Но должно быть весело, не так ли?       — Это работа, — Хадсон пожал плечами.       Слова дались легко. Слишком легко, учитывая, что на самом деле творилось у него внутри при мысли о поцелуе с Коннором — спустя больше года. Мимолётный образ на мгновение сдавил грудь так ощутимо, что игнорировать это стало невозможно. Он списал всё на усталость. Или на холод. На что угодно, кроме очевидного.       — Да… — ответил Коннор.       Наступившее молчание не было неловким. Оно просто… было.       Хадсон задумчиво затянулся и вдруг выдал:       — Надеюсь, твой парень не пометил тебя, как собака.       Коннор поперхнулся смехом.       — Что?       — Я серьёзно, — настаивал Хадсон. — Ты же видел, как он вёл себя сегодня утром.       Коннор поджал губы и обречённо кивнул.       — Извини за это, — сказал он, забирая сигарету, когда Хадсон протянул её. — Я и сам не особо понимаю, что на него нашло. — Он затянулся. — И искренне считаю, что никогда не давал ему повода думать, что между мной и тобой может быть что-то.       Хадсон на мгновение отвёл взгляд. Он вспомнил Кайли. Её холодность. То странное молчание, которому не мог подобрать названия. Каким-то образом — без логики и доказательств — он связывал её поведение с Коннором. Ведь если причина не в нём… то в чём тогда? Он не понимал.       — Ну да, — начал Хадсон спустя секунду. — Справедливости ради, мы с тобой не особо заботились об их чувствах.       — Об их? — искренне удивился Коннор.       Хадсон лишь на мгновение замялся. Коннор знал о ситуации с Кайли. Знал о том неловком разговоре, который привёл к импульсивному решению поехать в Париж — будто отпуск мог компенсировать месяцы несовпадающих графиков и вечного отсутствия. Так что увиливать от ответа не было никакого смысла.       — Ну, ты понял, — Хадсон пожал плечами, делая вид, что ничего такого не произошло. — Кайли тоже считает, что мы проводим вместе слишком много времени.       Коннор медленно кивнул. Лишних объяснений не требовалось — он и так всё понял.       — Но Кайли тебя хотя бы не метит, — усмехнулся он, и уголок его рта пополз вверх. — По крайней мере, не при мне.       Хадсон коротко рассмеялся — скорее по привычке. И больше ничего не сказал. Он не желал углубляться в подробности. Хадсон и сам не понимал, показалось ли ему всё это или нет, а если нет — не хотел ставить Коннора в неловкое положение. Меньше всего ему хотелось, чтобы тот начал чувствовать себя не в своей тарелке рядом с Кайли так же, как сам Хадсон теперь чувствовал себя рядом с Франсуа.       Утренняя сцена всплыла в памяти с пугающей чёткостью.       Вход в квартиру двенадцать-ноль-пять.       Выбор спален.       Франсуа ни на минуту не убирал руку с плеча Коннора. Без нажима, но настойчиво — будто этим прикосновением ему нужно было лишний раз что-то доказать. А потом этот комментарий, брошенный с нарочитым спокойствием, о том, что Хадсон без проблем может занять любую из одиночных спален, ведь они с Коннором будут делить главную.       Хадсон не мог понять, не преувеличивает ли он. Может, сказывалось накопившееся напряжение, и недавний дискомфорт просто сгущал краски. Но он не мог отделаться от ощущения, что это был прямой, недвусмысленный выпад — метка территории. Лишнее напоминание о том, что у Коннора есть парень. Что существует иерархия. И Хадсону в их интимном пространстве нет места — и это не обсуждается.       Он затянулся сигаретой и медленно выпустил дым.

***

      В квартире их встретили глухая тишина и почти полная тьма. Они зашли осторожно, вымеряя каждый шаг, будто сам пол мог их выдать; старались не издать ни звука, чтобы не разбудить Франсуа.       Коннор шёл впереди. Прежде чем разойтись по комнатам, он на мгновение коснулся затылка Хадсона — короткий, машинальный жест, пропитанный той близостью, что не требовала разрешения.       — Отдохни немного, Хадди.       — Ты тоже, малыш, — отозвался Хадсон тем же негромким, почти механическим тоном.       На этом они разошлись.       Хадсон зашёл к себе и тихо прикрыл дверь. Только тогда он тяжело, протяжно выдохнул весь воздух из лёгких — будто сдерживал его целую вечность. Он рухнул на кровать, даже не включив свет, и вытащил телефон из кармана.       Открыл чат с Кайли — скорее из упрямства, чем в надежде на ответ.       Пусто.       Ничего нового. Ни сообщения, ни вопроса. С того момента, как он написал, что у них начинается читка, — ни единого слова. Даже нормального ответа. Лишь сердечко, как реакция на его сообщение, словно этого должно было быть достаточно.       Хадсон уронил телефон на матрас и уставился в потолок. Внутри ныло неприятное чувство ожидания чего-то, что никогда не случится. Тишина в комнате давила на грудь, тяжёлая и навязчивая.       Он подумал — лишь на миг, но очень отчётливо — что ему нужно поговорить и с Коннором тоже.       Не так, как они говорили до этого. Не от усталости и не ради хрупкого перемирия. Нужен был настоящий разговор. Предельно ясный. Из тех, от которых не увиливают. Сама мысль о примирении без обсуждения самого важного, без признания старых обид и попытки привести в порядок то, что было разрушено, казалась ему опасной. Если закрыть на это глаза сейчас, позже может надломиться что-то ещё. Что-то, что уже нельзя будет починить обратно.       «Сделаю это позже», — сказал он себе.       Когда появится время.       Когда всё утихнет.       «Позже», — повторил он, цепляясь за это обещание, как за спасательный круг. Когда он будет уверен. Когда он почувствует, что между ними не произойдёт ничего, что разрушит всё окончательно.       Позже.       Он закрыл глаза.

***

      Первые отснятые сцены были без их совместного участия. По сути, большую часть дня Хадсон и Коннор работали порознь. Джейкоб хотел первым делом отснять всё с участием Франсуа до его отъезда в Монреаль, а это требовало перекраивания графика с предельной точностью. После завершения этого этапа съёмок, планировалось вернуться к методу, который так хорошо зарекомендовал себя в первом сезоне: снимать на разных локациях, группируя сцены вместе и сохраняя эмоциональную последовательность, чтобы она не размывалась ненужными скачками.       Накануне вечером Хадсон предложил кое-что иное — читать сценарий, учитывая порядок съёмок. Не потому, что они не знали сюжета — история была изучена ими вдоль и поперёк, — просто Хадсону казалось, что будет легче поймать нужный тон, если развитие персонажей будет идти в ногу со съёмочным процессом. Но Джейкоб пресёк эту идею без колебаний.       В вопросе полной вычитки он был непреклонен.       Неважно, снимали ли они сегодня сцену, которую ещё не успели проговорить вслух. Важно, чтобы у каждого в голове была свежа вся сюжетная линия: откуда герои пришли, что потеряли, что готовы разрушить — или за что собираются держаться. Джейкоб не режиссировал отдельные эпизоды; он выстраивал эмоциональные траектории.       Это не подразумевало импровизацию. Перед каждым дублем Джейкоб с точностью до слова цитировал сценарий, напоминая об эмоциональном состоянии, в котором должны находиться Шейн или Илья. Что произошло до этого. Чего они ещё не знают. Какая эмоция пока не может прорваться наружу. Это была постоянная тонкая настройка, почти незаметная со стороны.       Хадсон ценил это куда сильнее, чем когда-либо был готов признать вслух.       Работа по отдельности давала ему передышку. Время освоиться, найти ритм, не сталкиваясь с постоянной физической близостью Коннора в кадре. Коннор, похоже, тоже был этому рад. В таком режиме они работали отлично — профессионально, сосредоточенно, эффективно.       Джейкоб обсуждал возможность на короткое время привлечь к съёмкам Робби Джи Кея. Это было серьёзное решение. Режиссёр не любил импровизировать, а участие Робби означало одновременное согласование множества деталей: перелётов, жилья, трансфера, свободного времени в графике. Такие вопросы на бегу не решались.       И всё же идея, возникшая накануне, прочно засела у него в голове.       Добавить финальную сцену со Скоттом и Кипом, участвующими в хоккейных лагерях Холлановых. Это было не просто милое эпизодическое появление — оно было сюжетно обосновано. Сцена завершала сюжетную ветку. Расширяла мир. Связывала истории, которые так полюбились зрителям.       Теперь этот вопрос был на повестке дня.       Джейкоб мерил шагами площадку с планшетом в руках, сверяя даты, мысленно что-то вычёркивая и переписывая календарь. Обсуждались два варианта: либо впихнуть сцену в последний съёмочный день в Торонто, ещё сильнее уплотнив график, либо оставить её на потом, когда обоим актёрам будет проще подстроиться по времени.       Решение ещё не было принято. Сплошные расчёты, ожидание звонков и вечное напряжение между идеальным вариантом и реальными возможностями.       Хадсон знал, что его сцены не будет ещё пару часов, поэтому направился в комнату отдыха. На самом деле это была не совсем комната — скорее наспех оборудованный трейлер для актёров, где можно было посидеть, размяться или закрыть глаза на несколько минут, если позволял темп съёмок.       Коннор в этот момент был в кадре. На площадке всё гудело, и ни у кого, казалось, не было лишней секунды на пустую болтовню. Впрочем, у Хадсона всё равно не нашлось бы сил её поддерживать. Всё, чего он хотел — это сесть и немного заземлиться. Может, написать Кайли. Или хотя бы решить, стоит ли оно того.       Он открыл дверь.       Франсуа был внутри.       И не один.       Напротив, откинувшись на спинку складного стула, сидела Софи. Лицо её выглядело серьёзнее обычного, и когда она повернула голову, на лбу всё ещё виднелась складка, будто разговор прервался на чём-то неприятном. Франсуа рядом с ней сверлил взглядом пол, сцепив пальцы; плечи его были напряжены.       Хадсон замер всего на секунду. Этого хватило, чтобы оценить обстановку. Хватило, чтобы понять: он вломился туда, где не шло никакой лёгкой или случайной беседы.       Затем он улыбнулся.       Не открыто или беззаботно, а той самой улыбкой, которая служила ему щитом. Которая позволяла вмешаться, не задавая вопросов и не добавляя в комнату лишнего веса.       — Приветик, сучка! — поприветствовал он Софи. — Не знал, что ты уже здесь.       Выражение лица Софи мгновенно изменилось, она просияла.       — Да ты только посмотри на себя! — воскликнула она, вскакивая на ноги.       Хадсон шагнул вперёд и крепко её обнял. Софи была одной из немногих, кто не поехал с остальной группой; она была в Виндзоре, пока все остальные отправились в Торонто. Девушка жила у Эллы Пёрнелл, которая переехала туда в прошлом году. Обнимая подругу, Хадсон намеренно игнорировал Франсуа, будто того и вовсе не было в комнате.       Франсуа издал едва слышный вздох. Потупил взор, затем отвернулся, явно чувствуя себя неуютно из-за этого вторжения.       Софи отстранилась и пару раз шутливо ткнула Хадсона кулаком в предплечье.       — А ты подкачался, а?       Хадсон с напускным безразличием пожал плечами — смесь притворной скромности и театрального высокомерия.       — Природный дар, не иначе, — отшутился он.       Франсуа откашлялся.       — Поговорим позже, — бросил он Софи.       Та кинула на него взгляд лишь на мгновение — этого было достаточно, чтобы Хадсон заметил в её глазах нечто, чему не смог подобрать объяснения.       Хадсон указал большим пальцем на дверь.       — О, я могу уйти, если нужно.       Внезапно он почувствовал себя лишним. Будто прервал нечто, не предназначенное для чужих глаз.       — Нет, — отрезал Франсуа быстрее, чем следовало. — Всё нормально.       Софи снова взглянула на него, и на этот раз Хадсон мог поклясться: Франсуа был искренне благодарен за это вмешательство. Словно появление Хадсона стало для него удобным предлогом сбежать.       Франсуа подхватил куртку.       — Я вернусь.       И он вышел, прикрыв за собой дверь.       Хадсон ещё несколько секунд наблюдал за Софи, чувствуя, что пазл не складывается. Тем не менее, спрашивать не стал. За время первого сезона они с Софи сблизились, но совсем близкими друзьями так и не стали. Шутки, химия в кадре, долгие часы ожидания — всё это было, но глубокие разговоры — нет. По правде говоря, Софи всегда была куда ближе к Франсуа, чем к нему.       Так что давить он не стал.       Хадсон опустился на одно из свободных мест, развалившись с нарочитой небрежностью, словно и не заметил недавнего напряжения. Он закинул руку на спинку кресла и вытянул ноги, готовый вернуться к той лёгкой версии беседы, в которой знал толк.       — Так, — сказал он, наклонив голову. — С каких это пор Торонто официально стал твоим новым домом?       Софи приподняла бровь, и впервые с его прихода серьёзность на её лице начала таять.

***

      Когда Коннор вернулся в квартиру, солнце едва начало скрываться за высотками. В небе ещё теплился свет, но день уже угас. Он вошёл тихо, бросил ключи на стойку и прямиком отправился в ванную. Принял душ быстро, почти на автомате — тело само знало, что делать, когда на раздумья не оставалось сил.       Спустя несколько минут он рухнул на кровать прямо на спину, совершенно вымотанный.       Хадсон остался на площадке: ему предстояло отснять ещё одну сцену. Франсуа тем временем уехал в офис «Крейв». Так что Коннор был один. Перекатившись на матрасе, он взял телефон.       Уведомления всё так же никуда не делись. Комментарии, упоминания, теги. Снимки из аэропорта с Франсуа до сих пор вызывали шумиху. У Коннора сейчас не было на это сил. Не сегодня. Поэтому он просто проигнорировал их и начал листать ленту Инстаграма, не ища ничего конкретного.       Иногда ему нравилось вбивать в поиск собственное имя. Не ради того, чтобы потешить самолюбие, как убеждал он себя, а чисто из любопытства. Но с тех пор как «Жаркое соперничество» взорвало чарты, алгоритмы будто заклинило: они не показывали ему ничего, кроме сериала. Ролики, эдиты, интервью, теории.       Он замер на видео с ним и Хадсоном.       И сам не заметил, как улыбнулся.       Это было старое интервью. Коннор отлично помнил тот день — они много смеялись, время пролетело незаметно, и он ушёл оттуда с чувством, что получил от этого искреннее удовольствие. Но ролик с интервью был не полным. Кто-то его смонтировал. Обрезал. Приблизил. Замедлил определённые кадры.       Долгие взгляды. Едва заметные улыбки. Случайные жесты, превращённые в нечто значимое.       Коннор приподнялся на кровати и присмотрелся внимательнее.       Чёрт.       Впервые он подумал: если Франсуа увидит этот ролик, то, пожалуй, окончательно убедится в том, откуда берётся его дискомфорт. Поймёт, почему его парень каждый раз занимает оборонительную позицию, когда дело касается Хадсона. Со стороны, благодаря монтажу, всё выглядело уж слишком наэлектризовано. Намеренно. Словно за этим крылось нечто большее.       Но Коннор этого не чувствовал. Для него всё всегда было естественно. Они с Хадсоном всегда так общались — близко, комфортно, без всяких подтекстов. За каждым касанием или взглядом не стояло никаких скрытых намерений.       По крайней мере, он в это верил.       Он пересмотрел видео.       На этот раз — иным взглядом.       Замер на одном конкретном моменте. Хадсон смотрел на него. Не играя. Не преувеличивая. Просто взгляд. Коннор нахмурился, вглядываясь. Неужели его глаза всегда так блестели? Или же всё дело в фильтре? Монтаже?       И тут он заметил кое-что ещё.       Коннор начинал смущаться, когда Хадсон слишком долго не отводил от него взгляд. Это было почти незаметно, если не знать, на что именно обращать внимание. Он отворачивался. Криво улыбался. Иногда краснел. Отводил взгляд так, словно сболтнул лишнего, даже не открывая рта.       Коннор сглотнул.       Он отложил телефон на кровать и устало провёл рукой по лицу. Затем снова откинулся назад, уставившись в потолок, который безучастно взирал на него в ответ.

***

      Коннор резко проснулся, совершенно не помня, когда успел провалиться в сон. На мгновение он почувствовал себя дезориентированным, но чей-то голос, донёсшийся из гостиной, мигом прогнал остатки сна. Громкий хлопок закрывшейся двери окончательно вернул его в реальность.       Хадсон.       Коннор тут же нахмурился. Хадсону это было несвойственно. Он ведь до крайности осторожен — тот, кто придерживает дверь рукой, чтобы не шуметь, и извиняется, случайно задев кого-то плечом. Он никогда не хлопал дверями. Ни когда уставал, ни когда куда-то спешил. Если дверь закрылась так громко, значит, что-то случилось.       В квартире стояла кромешная тьма. Коннор на ощупь стал искать телефон на кровати, шаря по простыням, пока не наткнулся на него. Экран вспыхнул, показывая время: 22:30.       Франсуа ещё не вернулся.       Прежде чем он успел до конца осознать происходящее, голос Хадсона раздался снова — на этот раз более отчётливо.       — Нет, — произнёс он повышенным, напряжённым голосом. — Я тебя не понимаю, Кайли.       У Коннора всё сжалось внутри.       Чёрт.       Первым порывом было как-то обозначить своё присутствие — закашлять, пошаркать ногами, сделать хоть что-то, чтобы дать понять: он здесь. Коннору не хотелось быть тем самым парнем, невольно подслушивающим чужие разборки, особенно личный разговор Хадсона с его девушкой.       Но возможности не представилось.       — Да, не первый, — сказал Хадсон. — И в чём, блять, проблема именно сейчас? Почему именно сейчас? Я же сказал, что это не мой выбор, да даже если и мой — объясни мне, что в этом плохого?       Он не кричал. Но в его голосе было столько сдерживаемого раздражения, что Коннор испугался — ещё немного, и тот сорвётся.       Коннор выбрался из постели и приоткрыл дверь спальни.       Хадсон уже зажёг в гостиной свет. Он мерил комнату шагами, прижав телефон к уху и стоя спиной к двери. Услышав, как открылась дверь, он резко обернулся. Телефон тут же опустился; глаза Хадсона расширились от удивления, губы слегка приоткрылись.       — Э-э…       Это всё, что он смог из себя выдавить.       Он снова поднёс телефон к уху.       — Я перезвоню тебе позже, — бросил он коротко.       Последовало несколько секунд тишины. Коннор не слышал Кайли, но видел, как у Хадсона сжалась челюсть. Тот закрыл глаза и запрокинул голову, закусив губу, словно проглатывал слова, которые рвались наружу.       — Я перезвоню тебе позже, — повторил он, на этот раз не дожидаясь ответа.       Он сбросил трубку.       — Ты как? — осторожно спросил Коннор.       Грудь Хадсона тяжело вздымалась. Лицо раскраснелось, глаза лихорадочно блестели от сдерживаемого гнева. Он выглядел разъярённым. Но куда больше — раздавленным.       — Хей, — добавил Коннор, делая шаг к нему.       Он потянулся к плечам Хадсона — машинальный, инстинктивный жест. Хадсон тут же отстранился.       Коннор замер, сбитый с толку. Отказ отозвался в груди острой болью.       — Прости, — тут же сказал Хадсон. — Я не знал, что ты уже дома. Думал…       Он не договорил. Тяжело выдохнул, упёр руки в бока. Затем резко опустил голову, будто это движение могло помочь вернуть самообладание или почву под ногами.       — Хочешь поговорить? — снова спросил Коннор, уже куда тише и осторожнее.       — Нет, просто… — Хадсон выдохнул так резко, что Коннор на секунду забеспокоился, не закружится ли у него голова.       — Ты поругался с Кайли. Я понял, — сказал Коннор.       На этот раз, когда он положил руку Хадсону на плечо, тот не отстранился. Напротив, он поднял взгляд — и на миг вся суровость исчезла с его лица. Губы Хадсона невольно дрогнули, складываясь в едва заметную обиженную гримасу — выражение, которое Коннор знал слишком хорошо. Оно всегда появлялось, когда Хадсон был измотан и не справлялся с эмоциями.       — Ты ведь спал, да? — спросил Хадсон, кончиком пальца коснувшись брови Коннора и мягко надавив на лёгкую припухлость под глазом.       — Неважно, — не задумываясь, ответил тот. — Ты правда не хочешь поговорить?       Хадсон медленно покачал головой.       Коннор кивнул, принимая отказ без лишних расспросов. Он шагнул вперёд и крепко, неспешно обнял его. Хадсон тут же обмяк, прижавшись лбом к его плечу, но это длилось недолго. Он отстранился почти сразу, словно в голове что-то щёлкнуло. Осторожно отступил, машинально оглядывая комнату в поисках кого-то, кого здесь не было.       — Его нет, — опередил его Коннор, прекрасно понимая, кого тот ищет.       — М-м-м, — промычал Хадсон.       Он на секунду опустил взгляд, собираясь с мыслями, а затем снова посмотрел на Коннора с улыбкой, которая вышла довольно натянутой.       — Нам нужно поговорить, — произнёс он. — Ты так не думаешь?       Коннор почувствовал резкий спазм в желудке.       Он кивнул, хотя на его лице отразилось явное недоумение. Не потому, что он не понимал, к чему клонит Хадсон, а потому, что в глубине души надеялся избежать этого разговора. Хотелось верить, что случившегося у Хадсона дома было достаточно. Что хватало негласного прощения.       Глупость, конечно, — Коннор сам это понимал. Ведь он первым заговорил о личных границах. И всё же страх никуда не делся. После того примирения что-то между ними изменилось. Не сломалось, нет — сместилось. Словно они оба, не сговариваясь, начали проводить новую черту.       От этой мысли Коннору захотелось нервно рассмеяться.       Прошёл всего один чёртов день. Один-единственный.       Хадсон подошёл к дивану у окна и сел. Городские огни, пробиваясь сквозь стекло, отбрасывали мягкие тени на его лицо. Он кивнул в сторону кресла напротив, приглашая Коннора сесть.       Тот подчинился.       Он сел, стараясь сохранять дистанцию, болезненно ощущая, что они оба избегают близости, оставшись один на один в таком уязвимом состоянии.       Расстояние дарило иллюзию безопасности.       Коннор подался вперёд, упёршись локтями в колени и сцепив пальцы, глубоко дыша. Хадсон принял ту же позу, но поначалу пытался не смотреть ему в глаза.       — Кажется, я причинил Кайли боль, — сказал Хадсон.       Его взгляд был прикован к кофейному столику. Куртку он так и не снял; руки глубоко засунул в карманы, словно нуждаясь в чём-то надёжном, чтобы окончательно не развалиться на части. Фраза прозвучала спокойно, но веско — так говорят слова, которые долго прокручивали в голове, прежде чем решиться произнести их вслух.       — И я провёл несколько часов… почти двое суток, спрашивая себя, где именно я мог облажаться.       Коннор молча наблюдал за ним. Кончик носа Хадсона покраснел от холода — эта мелкая деталь делала его вид ещё более печальным. Его взгляд блуждал, цепляясь за любые предметы, лишь бы не пересекаться с Коннором.       — Ты же знаешь… — Хадсон сглотнул. — Знаешь, как она важна для меня.       — Знаю, — негромко отозвался Коннор.       Сердце бешено колотилось — слишком сильно для разговора, который формально не имел к нему никакого отношения. Он не понимал, откуда взялось это напряжение, но оно всё же было.       — Кайли рядом со мной уже много лет, — продолжил Хадсон. — Мы вместе выросли. Она не дала мне сломаться даже тогда, когда у меня… когда у меня ничего не было.       Он замолчал, тщательно подбирая слова, словно боялся что-то сломать, назвав вещи не своими именами.       — Она никогда ничего не требовала. Никогда не просила больше того, что я мог ей дать, — он вздохнул. — Никогда.       Он откинулся на спинку дивана, раздавленный тяжестью собственных слов. Казалось, это признание вытянуло из него последние силы.       — Хадди, — мягко окликнул его Коннор. — Дыши, ладно? Давай по порядку. Я здесь. Я слушаю. Тебе не нужно спешить.       Хадсон кивнул, облизав пересохшие губы.       — Я никогда не думал, что наша дружба может причинить боль другим.       Эти слова ударили наотмашь.       Коннор почувствовал этот удар всем телом, словно его толкнули без предупреждения.       — Сначала был Франсуа, — продолжил Хадсон. — И я вёл себя как эгоистичный, бесчувственный мудак. Потому что, хоть я и понял его… сделал это слишком поздно. Лишь после того, как убедил себя в том, что он прав.       Он впервые поднял глаза и встретился с Коннором взглядом. В них читалась такая смесь вины и сожаления, что у Коннора в груди завязался тугой узел.       — И мне очень жаль, — сказал Хадсон. — Только сейчас я начинаю понимать, что ты чувствовал несколько дней назад, когда твой парень давил на тебя из-за нас.       — Нет… — Коннор нахмурился. — Я, кажется, что-то не понимаю.       Хадсон снова уставился на столик.       — Дело не только в том, что мы проводим кучу времени вместе, — произнёс он. — А в том, что мы слишком глубоко вросли в жизни друг друга. Мы почти не существуем в тех пространствах, где нет другого.       Коннор моргнул, совершенно сбитый с толку.       — И что с того? — спросил он. — Что это значит? Ты что… бросаешь меня?       Вопрос сорвался с губ прежде, чем он успел его обдумать.       Хадсон коротко выдохнул носом — без тени веселья.       — Как мы вообще можем друг друга бросить?       Они говорили о разном. Хадсон — о чём-то без чёткой формулировки. Коннор — о дружбе.       — Конечно можем, — огрызнулся Коннор, передёрнув плечами. — Дружбе тоже приходит конец.       Хадсон кивнул.       — Это «да»? — Коннор вскинул брови, чувствуя, как накатывает тревога. — Потому что, клянусь богом, я сейчас сойду с ума.       Хадсон поджал губы.       — Я же сказал, что не хочу разговаривать. Знал, что наговорю лишнего.       Коннор прикусил изнутри щёку, сдерживаясь.       — Так в чём тогда дело? — наконец спросил он. — Скажи прямо.       Хадсон на мгновение зажмурился, а затем снова открыл глаза.       — Кайли…       — Она злится на тебя из-за меня? — перебил Коннор.       Хадсон устало покачал головой.       — Ты сам сказал: каждый сам несёт ответственность за свои чувства. Формально, она злится на меня. Не на тебя.       Коннор нахмурился.       — За то, что я твой друг?       — Нет, Коннор, — голос Хадсона напрягся — то ли от отчаяния, то ли от раздражения. — Не в этом дело. Ты занимаешь в моей жизни гораздо больше места, чем моя девушка с момента нашего с тобой знакомства.       Вот оно.       Вот в чём проблема.       Коннор замолчал, переваривая услышанное.       — Ого, — наконец выговорил он с нервным смешком. — Просто цирк какой-то. Арена та же, меняются лишь клоуны.       Хадсон не улыбнулся.       — А если серьёзно, — продолжил он. — Ты считаешь нашу дружбу… нормальной?       — Ты вообще о чём? — спросил Коннор, переходя в оборону.       Хадсон запрокинул голову и зажмурился. Коннор хорошо знал этот жест — у того заканчивалось терпение.       — Не прикидывайся чёртовым идиотом, — тихо сказал Хадсон. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я.       — Нет, не понимаю, — отрезал Коннор, разгорячившись куда сильнее, чем собирался. — Мне нужно, чтобы ты выражался яснее, потому что у меня в голове сейчас такая каша, что я вообще ничего не соображаю.       Хадсон подался вперёд и посмотрел ему прямо в глаза.       — Тебе не кажется, что у нас выработалась своего рода эмоциональная зависимость друг от друга?       Слова попали точно в цель.       Глухим ударом.       На долю секунды он вспомнил о Франсуа. Тот когда-то сказал нечто похожее… или, может, Коннор сам себе это придумал? Он сейчас ни в чём не был уверен. Лишь чувствовал, как в горле нарастает удушливое давление.       — Нет… — произнёс он, но даже сам не до конца в это поверил.       Хадсон раздражённо и безрадостно усмехнулся.       — Наше душевное состояние зависит друг от друга, — начал перечислять он, отбросив всякие фильтры. — Мы начинаем нервничать, если нет сообщений. Нас задевает отсутствие внимания или близости к друг другу. Мы воспринимаем дистанцию как отвержение. Наша социальная жизнь слишком сильно завязана друг на друге.       Он сделал короткую паузу, но не для того, чтобы смягчить удар.       — Я слишком легко простил тебя за тот крик. Ты слишком легко простил мне то, что я влез в твои отношения. Господи, Коннор, — его голос слегка дрогнул. — Мы поссорились, а на следующий день ты был в таком ужасном состоянии, что тебя мучила мигрень и рвало в самолёте.       Хадсон покачал головой.       — Тебе это кажется здоровым? Для тебя? Для меня?       Коннор открыл было рот, чтобы ответить, но слова застряли поперёк горла.       — Если ты пытаешься намекнуть, что нам нужно отдохнуть друг от друга, то пошёл ты. Я с этим категорически не согласен, — процедил Коннор сквозь зубы. — Даже не смей начинать, Хадсон.       Хадсон резко вскинул голову. В его глазах вспыхнула не грусть, а настоящая, обжигающая злость.       — Ты можешь перестать произносить так моё чёртово имя каждый раз, когда злишься?       Коннор моргнул, искренне не понимая.       — Ох, прости, — с наигранной иронией ответил он. — И как мне тогда тебя называть? Милдред? У тебя даже второго имени нет — ты вообще о чём?       Хадсон сжал челюсти. Его голос упал почти до шёпота, но не утратил силы:       — Хадди.       И тут Коннор понял.       Воздух застрял в груди.       — Я не позволю тебе оттолкнуть меня, Хадди, — сказал Коннор — без шуток, без тени иронии. — Нет.       Он больше ничего не добавил по поводу своего озарения, но в голове что-то звонко щёлкнуло. Тот недавний разговор всплыл в голове с пугающей ясностью: «Теперь я Хадди?». Та ночь. Когда он накричал на него. Когда он, сам того не осознавая, использовал полное имя Хадсона как способ создать дистанцию.       Хадсон измученно вздохнул. Он наклонился, упёршись локтями в колени, и спрятал лицо в ладонях. Провёл ими по лицу с такой силой, что Коннору стало не по себе — он испугался, что тот может причинить себе боль.       — Видишь? — глухо произнёс Хадсон, не поднимая головы. — Вот именно об этом я и говорю.       Он приподнял голову и посмотрел на Коннора.       — И если это всё исходит только от меня… если это задевает только меня, — он сглотнул, — мне нужно, чтобы ты это понял. Мне нужно… почему вообще меня задевает то, что ты называешь меня по имени, вместо ласкового прозвища? — Хадсон покачал головой, скорее обращаясь к самому себе, будто собственная реакция казалась ему абсурдной. — Вот почему я серьёзен. Мне нужно…       — Хадди, — перебил его Коннор. Тихим, твёрдым голосом. Не просьба — предупреждение.       Хадсон закрыл глаза.       — Я не могу тебя потерять, — выговорил он наконец надломленным, пугающе честным голосом. — Но я также не могу потерять её.       Тишина, наступившая после этого, не была внезапной.       Она была разрушительной.       — Так значит, всё это из-за Кайли? — спросил Коннор, и впервые за весь разговор почувствовал, как внутри закипает настоящий гнев. — Дело не в «здоровье» нашей дружбы? Не в попытке разобраться, как нам уберечь друг друга? Ты просто хочешь выстроить границы, чтобы не потерять свою девушку?       Хадсон не отвёл взгляда.       — А разве не ты выстроил границы первым, чтобы не потерять своего парня?       Вопрос ударил Коннора, как медленная, хлёсткая пощёчина.       Он издал сухой, горький смешок — скорее усталый, чем весёлый.       — О-о, — протянул он. — Теперь всё ясно. Это, должно быть, просто какая-то хреновая шутка.       Он провёл рукой по волосам и принялся загибать пальцы, хоть его лицо и выглядело совершенно безжизненно.       — И что ты предлагаешь? — спросил он. — Время? Расстояние? — Он загнул ещё один палец. — Давай, скажи это. Посмотри мне прямо в глаза и произнеси это вслух.       Хадсон на миг опустил взгляд, прежде чем ответить.       — Я не знаю, Коннор… — вздохнул он. — Может, нам не стоит проводить столько времени вместе. Может, нам нужно чаще видеться с другими людьми. Уделять больше времени нашим партнёрам. Меньше тактильности…       Он пожал плечами, явно чувствуя себя неуютно от собственных слов.       — Я не знаю, — повторил он. — Я не хочу с тобой ссориться. Я хочу, чтобы мы поняли друг друга и как-то со всем этим справились.       — Я и не собирался ссориться, — ответил Коннор, голос дрожал, выдавая его.       Хадсон смотрел на него несколько секунд. Коннор выдержал этот взгляд, ожидая, что тот сорвётся, взорвётся, наконец скажет что-то, что полностью прояснит возникшую ситуацию.       Этого не случилось.       Коннор глубоко вдохнул.       — Ладно, — наконец сказал он.       Реакция Хадсона была незамедлительной, но, в то же время, едва уловимой: его глаза потемнели от чувства, близкого к печали, а на губах появилась лёгкая, дрожащая улыбка. Коннор всё понял без слов. Хадсон не хотел этого. Он просто считал, что так будет правильно.       — Мы можем попробовать, — продолжил Коннор. — Можем следовать этим правилам и… — он сглотнул, — …надеяться, что справимся.       — Спасибо, — прошептал Хадсон.       — Не за что, — отозвался Коннор, сцепив пальцы в замок. — Что-нибудь ещё?       Хадсон, казалось, всерьёз задумался над этим вопросом. Затем медленно покачал головой.       — Посмотри на меня, — попросил Коннор.       Тот снова покачал головой, не сводя глаз со стола.       — Хадди, — настойчиво позвал Коннор, понизив голос. — Посмотри на меня, иначе я сейчас же подойду к дивану.       Хадсон тут же вскинул голову.       И нечто в выражении лица Коннора заставило его содрогнуться.       Лишь в этот миг Коннор осознал свой поступок. Использовал близость как оружие. Озарение обрушилось на него с пугающей, почти жестокой ясностью. Они оба намеренно избегали воспоминаний о том моменте у Хадсона дома. Не давали ему названия. Никак не касались этой темы даже с намёком. Коннор заставлял себя гнать эти мысли прочь.       До этого самого мгновения.       Фраза «Я сейчас же подойду к дивану» не была пустой угрозой. Он сказал это совершенно осознанно. В ту ночь Коннор был разбит, уязвим после ссоры с Франсуа, и Хадсон обнял его без малейших колебаний. Теперь Коннор предлагал в ответ ровно то же самое: «Посмотри на меня, или я подойду, обниму тебя, и кто знает, чем это всё обернётся».       — Что?.. — голос Хадсона прозвучал почти как мольба.       — Не отталкивай меня, — прямо сказал Коннор. — Лучше скажи, что тебе нужно личное пространство, скажи, что мы пару дней не будем общаться — да что угодно. Но не отталкивай меня вот так. Только не насовсем.       Он слегка подался вперёд.       — Я дам тебе время. Позволю выдохнуть, наладить отношения с Кайли. Но не вычёркивай меня из своей жизни.       Хадсон медленно покачал головой, словно лишь только мысль об этом причиняла ему боль.       — Не вычеркну, — пообещал он.       В каком-то смысле он понимал, что эти слова противоречат всему, о чём они только что договорились. Но знал и другое: это не было ложью. Не сейчас. Не в этой ситуации.       — Я люблю тебя, — мягко и искренне произнёс Коннор. — Правда люблю. И хочу, чтобы ты был в моей жизни.       Хадсон сглотнул.       — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — Спасибо за понимание.       Он встал, и движение словно изменило атмосферу вокруг — повисла неловкость, напряжение обрело иной оттенок. Хадсон провёл ладонями по штанам, нервно нащупывая в кармане телефон.       — Я, э-э… — пробормотал он. — Мне пора. — Он кивнул в сторону своей спальни. — Надо позвонить Кайли.       Коннор лишь кивнул в ответ — короткий жест, означающий «иди». Он не стал его останавливать. Больше не проронил ни слова.       Хадсон ушёл.       Коннор остался один, спрятав лицо в ладонях. Он издал долгий, измученный вздох, будто только сейчас вся тяжесть происходящего окончательно обрушилась на его плечи.       В какой же момент всё покатилось к чертям?       Он пытался убедить себя, что это не конец света. Всего лишь личные границы. Вынужденные перемены. Необходимые меры. Твердил — почти упрямо, — что всё наладится. Обязано наладиться.       Коннор не знал, позвонил Хадсон Кайли или нет, потому что в этот момент открылась входная дверь.       Он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как в квартиру вошёл Франсуа.       — Я думал, ты спишь, — бросил тот, скидывая обувь у порога.       Коннор понял — ещё до того, как встретился с ним взглядом, — тот что-то заподозрил. Догадка подтвердилась, когда Франсуа нахмурился, увидев его стоящим посреди гостиной: с напряжёнными плечами и потрясённым выражением лица, явно не имеющим ничего общего с обычной усталостью.       Коннор промолчал. Он подошёл ближе и, как только оказался рядом, обвил руками талию Франсуа, уткнувшись лицом ему в грудь. Жест вышел машинальным, почти детским в своей уязвимости. Франсуа понадобилась пара секунд, чтобы прийти в себя от удивления, но затем он крепко, уверенно обнял Коннора в ответ и прижался губами к его кудрям.       — Ты в порядке? — спросил он, отстранившись ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза, и приподнял его подбородок двумя пальцами.       Коннор выдавил из себя слабую улыбку и кивнул. Это нельзя было назвать откровенной ложью, но и до чистой правды совсем не дотягивало.       На мгновение он почувствовал себя совершенно потерянным.       Слова застряли в горле плотным комом, мешая дышать. Ему хотелось выговориться. Хотелось сказать: «У меня только что состоялся разговор, который выпотрошил меня изнутри, и я не знаю, правильно ли поступил, мне страшно». Но, с горькой ясностью, понимал: нельзя. Не с Франсуа. Иначе ситуация станет ещё более тяжёлой, запутанной и несправедливой.       И это немного злило.       Разве не к своему парню он должен бежать за утешением в такие минуты?       Не мог же он пойти к Хадсону, чтобы пожаловаться на разговор с ним же. Чистый абсурд.       Но и с Франсуа он не мог так поступить, иначе клубок неминуемо запутался бы ещё сильнее.       — Я устал, — произнёс он наконец. — Пойдём спать?       Франсуа несколько секунд изучал его оценивающим взглядом.       — Ты правда хочешь спать? — спросил он, медленно и многозначительно касаясь губами его шеи.       Коннор на секунду прикрыл глаза — но на этот раз почувствовал вовсе не возбуждение.       — Мы не одни, — бросил Коннор куда резче, чем планировал.       — И? — отозвался Франсуа, уверенно проведя рукой по его ягодицам и притянув ближе. — Я скоро уезжаю, — прошептал он прямо в губы. — У нас несколько недель не будет времени друг на друга.       Коннор прижался лбом ко лбу Франсуа и глубоко вздохнул.       Ему не хотелось заниматься сексом.       Не этой ночью.       Не когда в соседней комнате был Хадсон.       Не с таким тяжким грузом на душе.       И хотя Коннор не произнёс этого вслух, Франсуа всё понял. Хватка слегка ослабла — ровно настолько, чтобы перестать давить.       — Прости, — прошептал Коннор.       Франсуа не ответил словами. Вместо этого он снова обнял его, крепко и уверенно прижав к себе, словно давая понять, что извиняться не за что. Что сказать «нет» — это нормально. Что всё в порядке.       Дверь в спальню Хадсона распахнулась.       У Коннора возникло непреодолимое желание отстраниться, сделать шаг назад, но Франсуа ему не позволил. Он с абсолютной непоколебимостью удерживал его на месте, и это застало Коннора врасплох. Его тело мгновенно напряглось, застыло, словно в ловушке.       А затем в памяти с неприятной отчётливостью всплыли недавние слова Хадсона: словно пёс, метящий территорию. Довольно грубое сравнение. Не на сто процентов точное. Но и не лишённое доли истины.       У Коннора не было сил с этим спорить. Не сегодня.       — Доброй ночи, — произнёс Хадсон.       Вежливо. Абсолютно нейтральным тоном.       — Спокойной ночи, — отозвался Франсуа, не разжимая рук.       Коннор не видел лица Хадсона. Лишь слышал, как тот пересекает комнату неспешными шагами, направляясь на кухню. Раздался глухой звук открываемой дверцы холодильника. Судя по всему, Хадсон решил попить воды — будто ему требовалось какое-то обыденное действие, чтобы наконец прийти в себя.       Коннор быстро и твёрдо прижал ладонь к спине Франсуа. На этот раз тот всё понял. Он ослабил хватку и отпустил его.       Коннор взял своего парня за руку и повёл в сторону их спальни. Франсуа вошёл первым, широко шагая и невольно увлекая Коннора за собой, даже не осознав этого — просто полагая, что тот последует за ним.       Прежде чем переступить порог, Коннор обернулся.       Хадсон стоял на кухне с бутылкой воды в руке. Он не пил.       Он просто смотрел ему вслед.       Глаза Хадсона блестели.