What We Always Were

      В то утро Кайли проснулась одна. Хадсона не было рядом — и не будет ещё как минимум три месяца. Потом он вернётся, задержится на пару месяцев и уедет снова…       Одно время ей казалось, что к этому можно привыкнуть. Она искренне в это верила, когда такое случилось впервые. Но теперь уверенность пошатнулась. И дело было не в отсутствии любви, не в страхе одиночества и даже не в специфике работы её парня. Просто в этот раз всё ощущалось иначе.       Кайли никогда не была ревнивой. Не находилось повода. Отношения с Хадсоном строились годами на прочном фундаменте доверия. Она доверяет ему. Точнее, доверяла. Да. В прошедшем времени.       Накануне она почти не отвечала на его сообщения. Не потому, что не хотела разговаривать, а из-за страха. Боялась сказать то, за что не готова была нести ответственность. Боялась взглянуть в глаза правде, которую подавляла днями, а может, и месяцами. Казалось, жизнь вырывает что-то из её рук, и как бы сильно она ни сжимала кулаки, это нечто, словно вода, утекало сквозь пальцы.       Их отношениям не год и не два.       Они вместе ещё со школы. Годы совместного взросления, общие привычки, планы, уютное молчание. Они, не смотря ни на что, всегда выбирали друг друга.       Возможно, думала она, они настолько привыкли друг к другу, что просто продолжали двигаться по инерции, ни разу не остановившись, чтобы по-настоящему присмотреться. Если бы она сказала, что влюблена в Хадсона так же, как в подростковом возрасте, это было бы ложью. Но разве не в этом суть любви? В эволюционировании. В изменении формы. Взрослении. Чувства ведь трансформируются в зависимости от этапа жизни.       Она любит его. И всё же в груди щемило от мысли, что этого, возможно, уже недостаточно. Что их чувства достигли той стадии стабильности и глубины, когда любовь больше напоминает надёжное партнёрство, чем общую страсть.       Тем утром сообщение от Хадсона пришло только после одиннадцати. Съёмки второго сезона уже начались. Ему предстояло провести в Торонто как минимум две недели, прежде чем снова сорваться с места.       Кайли не хотела говорить с ним. Пока нет. Она просто не умела ему лгать. Хадсон знал её слишком хорошо — он мгновенно поймёт, что что-то не так, хотя она и так чувствовала: он уже это заметил. Но Кайли была не готова произнести это вслух.       Что бы она ему сказала?       И как?       По иронии судьбы, она всегда была одной из самых ярых сторонниц его дружбы с Коннором.       Коннор.       От этого имени в груди болезненно кольнуло.       Коннор милый, харизматичный, добрый. И привлекательный — слишком привлекательный. Единственный изъян, который Кайли смогла в нём найти (если это вообще можно считать изъяном), заключался в том, что он был слишком близок с её парнем.       Эта мысль вызвала у неё короткий, горький смешок. Глаза закололо, напоминая о том, что прошлую ночь она тоже провела в слезах.       Сообщение от Хадсона застало её в студии. Кайли открыла его, не раздумывая, как и все предыдущие, хотя до сих пор не знала, ответит ли.       Это было фото.       «Софи передаёт привет», — гласила подпись.       Хадсон растянулся на диване, вероятно, в зоне отдыха на съёмочной площадке. Софи Нелисс склонилась над ним; их лица были прижаты друг к другу, а щёки забавно сплющены в преувеличенной гримасе, искажающей улыбки.       Кайли невольно улыбнулась. Ей нравилась Софи. Она всегда хотела, чтобы Хадсон общался с ней поближе.       Улыбка медленно угасла, когда мысль обрела чёткие контуры. Сердце заныло.       Ей было тошно от собственных мыслей, но она ничего не могла с собой поделать: ей хотелось, чтобы Хадсон дружил с Софи. Но только не с Коннором.       Она заблокировала телефон и положила его экраном вниз на стол. Затем опустила голову на скрещенные руки. Усталость навалилась мгновенно — тяжёлая, плотная, будто она несколько дней держалась из последних сил, сама того не замечая.       Кайли не была глупой. За столько лет она изучила Хадсона досконально. Она знала, как он общается с друзьями, чувствовала его личные границы, узнавала жесты. Ей было известно, как далеко он может заходить в общении с каждым конкретным человеком.       И она также понимала: ни одно из правил не распространялось на Коннора.       Коннор — это другое.       Долгое время она убеждала себя, что это логично. Хадсон никогда не встречал никого подобного — такого другого и одновременно такого близкого. У них был общий юмор, общие темы, им комфортно молчать вдвоём. Рядом с Коннором Хадсон мог быть собой, не объясняясь и не выстраивая защиту. К тому же, они работают в одной индустрии. Известность пришла к ним почти одновременно. Они вместе учились ориентироваться в этом мире. Они пережили то, что неизбежно их сблизило.       Она могла это понять. Но при этом осознавала, что дело не только в работе.       Кайли смотрела сериал. Каждую серию. Каждое интервью. Каждое фото и видео. Она видела, как Хадсон меняется рядом с Коннором. Как он смотрит на него — словно в глазах зажигается какой-то внутренний свет. Будто Коннор — центр вселенной, а Хадсон вращается вокруг него, сам того не замечая. Иногда Хадсон забывал, рассказывал он что-то ей или Коннору. Они носят одежду друг друга. Они могут спать в обнимку, и это не кажется им странным.       И всё же Кайли всегда знала, что Коннор занимает иное место, чем все остальные.       Раньше её это не беспокоило.       Напротив, долгое время она была благодарна за то, что Коннор есть в жизни Хадсона. Рада, что её парню не пришлось в одиночку пробираться через этот безумный мир, через постоянное давление и резкие перемены. Благодарна, что у него был кто-то, понимающий его без слов; кто-то, кто был рядом, когда у неё такой возможности не было.       Чёрт, она ведь сама набила им парные татуировки.       И браслет… он никогда её не раздражал. Она не задавала вопросов. Видела в этом нечто символическое, почти милое — способ зацепиться за что-то своё посреди хаоса.       По крайней мере, так она себя убеждала.       Возможно — и эта мысль причиняла больше дискомфорта, чем хотелось признавать, — она была жуткой лицемеркой. Возможно, она прятала это недовольство глубоко внутри, там, где оно не причиняло боли и не требовало признания. Возможно, она предпочитала не присматриваться слишком внимательно, потому что иначе пришлось бы столкнуться с тем, чего так боялось её сердце.       Ведь Кайли никогда не чувствовала себя неуверенно из-за Коннора. Никогда. До той самой ночи. И, наверное, если бы этого не случилось, те чувства так и остались бы скрытыми.       Глаза снова защипало от подступающих слёз. Она сглотнула и заставила себя собраться, когда ей сообщили о приходе нового клиента. Глубоко вдохнув, она выпрямилась в кресле.       Кайли взяла телефон и на этот раз не колебалась. Она написала Хадсону:       «Наберёшь мне, когда будешь дома?»       Отправив сообщение, она снова положила телефон экраном вниз. Что бы ни происходило, она больше не могла избегать этого разговора.

***

      Хадсон ответил только после половины седьмого вечера по Ванкуверу. Значит, в Торонто было уже полдесятого.       «Только закончились съёмки. Позвонить через час?»       Кайли ответила почти сразу:       «Позвони сейчас».       Она помедлила секунду, прежде чем добавить сердечко. Ей не хотелось звучать отстранённо. Не хотелось, чтобы он заметил — пока — то напряжение, что сковывало её грудь.       Хадсон позвонил ровно в десять вечера.       — Малыш, — произнёс он, стоило ей взять трубку.       И в тот же миг что-то внутри неё дрогнуло. Голос Хадсона всегда действовал на неё магически и успокаивающе. Она скучала. Действительно скучала — гораздо сильнее, чем готова была признать в течение дня.       Настолько сильно, что на мгновение ей захотелось отложить неприятный разговор. Притвориться ещё ненадолго, что всё в порядке. Продлить это ощущение безопасности, которое они всегда делили на двоих.       Кайли понимала, что в любой другой ситуации она не стала бы обсуждать такие вещи по телефону. Об этом нужно говорить лично, сидя напротив друг друга, и при этом никуда не торопясь. Но и продолжать игнорировать происходящее она больше не могла. Не хотелось, чтобы её молчание начало давить на Хадсона во время работы, когда ему нужно быть сосредоточенным.       Поэтому она глубоко вдохнула и тем же любящим тоном, что и всегда, попросила его рассказать обо всём. Перелёт, съёмки, площадка. Кто приехал, кто нет. Какая атмосфера.       Хадсон, как обычно, ничего не скрывал.       Он рассказал о накопившейся усталости, длинных сценах, интенсивности первого дня. О Торонто, холоде, привычном ритме работы. О Софи. О мелочах, которые в другое время заставили бы её невольно улыбнуться.       Кайли слушала молча, откинувшись на спинку кресла и время от времени прикрывая глаза, чтобы яснее его представить. Она давала ему возможность выговориться. Позволяла заполнить пространство своим голосом.       «Не сейчас. Ещё не время», — твердила она себе.       Слова застряли комом в горле. Это была не просто грусть — а то самое липкое давление в груди, когда то, чего ты так долго избегал, начинает прорываться наружу. Глаза закололо ещё до того, как она позволила себе об этом подумать. Несколько секунд она цеплялась за этот пустой разговор, за мелкие детали, стараясь удержаться на плаву.       Но затем, будто по чьей-то злой иронии, Хадсон обронил фразу, которая окончательно выбила почву у неё из-под ног.       — Кажется, я вернулся первым, — произнёс он усталым, рассеянным голосом. — Поднимаюсь в квартиру. Коннор и Франсуа, вроде как, уехали в офис «Крейв», так что я смогу побыть немного один.       Плечи Кайли невольно напряглись.       — Так вы втроём живёте вместе? — спросила она, стараясь звучать непринуждённо, будто просто поддерживая разговор.       — Да, но только несколько дней, — ответил Хадсон. — Потом Франсуа нужно будет уехать в Монреаль.       На долю секунды Кайли почувствовала острый укол тревоги — мимолётный, но пронзительный.       — На несколько дней? — повторила она уже внимательнее, словно что-то не сходилось… или, наоборот, складывалось слишком идеально.       — Нет, — тут же уточнил Хадсон. — На самом деле, он останется в Монреале.       Воздух в комнате словно стал гуще.       — Значит… — медленно произнесла Кайли, — …вы с Коннором останетесь в квартире вдвоём?       Вопрос прозвучал не так, как ей хотелось. В нём была иная тяжесть, та серьёзность, что выдавала её с головой. Слишком прямо. Слишком нагружено.       На другом конце провода Хадсон замолчал. Пауза не была короткой или естественной — в трубке повисло то тягучее, неуютное молчание, которое возникает, когда собеседник пытается тщательно подобрать слова.       — Э-э… — пробормотал он наконец. — Ну, полагаю, что так.       Ещё одна пауза. Длиннее. Очевиднее. Кайли почувствовала, как внутри неё всё окончательно заледенело.       — Понятно, — только и сказала она.       Её голос был ровным, сухим, лишённым всяких эмоций. Настолько холодным, что она сама едва его узнала.       — Что-то не так? — спросил Хадсон, уже насторожившись. — Что происходит?       Кайли закрыла глаза.       Вот оно.       Та самая точка, к которой они неизбежно должны были прийти.       — Тебе обязательно постоянно жить именно с ним? — спросила Кайли, даже не пытаясь смягчить тон. Раздражение вырвалось наружу — острое и ничем не прикрытое.       — Что? — голос Хадсона звучал искренне растерянным. — Ты о чём вообще?       В этом и заключалась вся несправедливость. Хадсон всегда был честен с ней. Они не раз обсуждали Коннора, и Кайли неизменно твердила одно и то же: что её это не беспокоит, что она понимает их дружбу и даже считает, что та идёт ему на пользу. Она говорила искренне… или же ей просто хотелось в это верить.       Потому что сейчас в её словах не осталось и следа той уверенности. Ревность подступала к горлу, как кислота, которую невозможно проглотить.       — Я про то… — начала она, запинаясь. — У вас что, какой-то контракт на неразлучность? Вы обязаны постоянно быть вместе? Разве у тебя больше нет других коллег или знакомых?       Внутренний голос кричал ей остановиться. Твердил, что она переходит черту. Но она не могла.       — Я тебя не понимаю, малыш, — голос Хадсона изменился: стал тише, осторожнее, будто он шёл по битому стеклу. — Не я решал, с кем мне жить. Джейкоб распределял комнаты. Да, он здесь со мной, но ещё и со своим парнем. И вообще, Коннор…       Кайли зажмурилась и перебила его прежде, чем он закончил. Не потому, что не хотела слушать, а потому, что точно знала, к чему он клонит. И она не могла этого вынести.       — У меня такое чувство, будто я внезапно перестала существовать, — произнесла она.       Слова были сказаны негромко, но в них чувствовалась свинцовая тяжесть и невыносимая усталость. Произнося их, она понимала, как же несправедливо они звучат. Хадсон не делал ничего намеренно, чтобы стереть её из своей жизни. И всё же, она чувствовала, что происходило именно это.       — О чём ты вообще говоришь?       — О том… — продолжила она, с трудом сглатывая, — …что он присутствует в твоей жизни куда больше, чем я.       Последовавшая тишина не была внезапной. Она была тягучей. Густой. Словно им обоим нужно было время, чтобы принять только что обнажившуюся правду.       Кайли прижала ладонь ко лбу. Она не хотела его обвинять. Не хотела ссориться. Но больше не могла притворяться, что ей не больно.       — Кай… подожди… — в голосе Хадсона послышалось отчаяние. — Коннор…       — Коннор, Коннор, Коннор, Коннор… — повторила Кайли, и на этот раз не смогла сдержать дрожь в голосе. — Каждое грёбаное слово, вылетающее из твоего рта — это его чёртово имя.       Слова тяжёлым грузом повисли между ними.       Необратимо.       Хадсон издал странный звук, что-то вроде запинки, будто слова застряли в горле.       — В твоём лексиконе вообще остались другие слова?       — А какое ещё грёбаное имя я должен произносить, если ты сама только его и называешь?! — огрызнулся Хадсон. Слова вырвались резко, совершенно бесконтрольно.       Тишина была недолгой, но гнетущей. Стоило словам вырваться наружу, как он тут же о них пожалел. Кайли знала: Хадсон ненавидит грубость, особенно по отношению к ней. Он всеми силами избегал с нею ссор.       — Нет… прости, — тут же добавил он тише. — Я не хотел…       Она услышала его глубокий выдох, словно он всеми силами пытался вытолкнуть напряжение из груди.       — Я не понимаю… — повторил он, уже едва слышно, скорее устало, чем сердито — так обычно говорит человек, искренне пытающийся осмыслить то, что выскальзывало у него из рук.       Кайли представила его с болезненной чёткостью: как он замер на месте, пытаясь осознать то, чего никак не ожидал услышать. Может быть, прислонился к стене, нуждаясь в опоре, чтобы не потерять равновесие.       Она молчала, дыхание было неровным, и при этом понимала: пути назад нет. Что бы не было сказано дальше, процесс запущен. Она сжала губы, но когда заговорила, сдерживаться больше не стала.       — Я устала от Коннора, — почти прошипела она. — Устала от чувства, что ты дышишь только благодаря ему. Это что, так сложно понять, чёрт возьми?       — Но… — попытки Хадсона вставить слово были неуклюжими. — Малыш, для меня это всё ново. Мы же обсуждали это раньше. Ты никогда ничего подобного мне не говорила.       — Я тебе не мать, Хадсон, — отрезала Кайли. — Я не обязана тебя воспитывать. Не должна учить тебя понимать, что такое «хорошо», а что такое «плохо».       — Что это, чёрт возьми, значит? — Хадсон начал закипать. — Ты была отстранённой, не отвечала на сообщения, вела себя холодно, потом вдруг захотела поговорить, притворялась, что всё нормально, а теперь ты решила на меня накинуться и вцепиться мне в глотку. — Он тяжело выдохнул. — Ты можешь дать мне хотя бы грёбаную минуту, чтобы я попытался понять, что происходит?       — Конечно, — саркастично бросила Кайли. — Ты же не потомок Нострадамуса. Полагаю, ты просто мой парень. Или уже нет?       Хадсон фыркнул, поражённый тем, насколько нелепым вдруг стал этот разговор.       — Ты сейчас издеваешься?       — По-твоему, я похожа на человека, который над тобой издевается?       На другом конце линии Хадсон резко вдохнул. Затем в трубке послышался глухой стук захлопнувшейся двери. Он дошёл до квартиры.       — Нет, — ответил он, немного повысив голос. — Я тебя не понимаю, Кайли.       И это стало последней каплей.       — Ещё бы, — бросила она резко и беспощадно. — Ведь это не впервые. Вы всегда живёте вместе. Всегда куда-то ходите вдвоём. В кино, поужинать, встречаете вместе Новый год, путешествуете вместе… вместе, всегда вместе. — Её речь ускорилась. — Это далеко не первый раз, когда вы живёте вдвоём. Далеко не первый.       Наступила короткая тишина. Затем Хадсон заговорил снова, и напряжение в его голосе было уже не скрыть.       — Да, не первый, — сказал он. — И в чём, блять, проблема именно сейчас? Почему именно сейчас? Я же сказал, что это не мой выбор, да даже если и мой — объясни мне, что в этом плохого?       Кайли закрыла глаза.       Потому что произнести эти слова было труднее всего.       Потому что она не знала, как Хадсон отреагирует.       Потому что чувствовала — с пугающей уверенностью, от которой сжималось сердце, — что, как только эти слова будут сказаны вслух, назад пути не будет. Что-то между ними изменится навсегда. Что-то может сломаться.       Они могут расстаться. Хочет ли она этого?       Кайли было до смерти страшно. Но игнорирование происходящего казалось предательством по отношению к себе. Она глубоко вдохнула, собираясь с духом, чтобы заговорить снова, закончить начатое…       …но шанса ей не дали.       В трубке послышался звук открывающейся двери. Шаги. Затем короткий резкий звук, за которым последовал тихий, невольный возглас Хадсона, который он не успел сдержать.       Кайли замерла, вжимая телефон в ухо.       — Я перезвоню тебе позже, — бросил Хадсон. И всё.       Вот так просто. Посреди ссоры, которая и так причиняла слишком много боли, чтобы оставлять её подвешенной в воздухе.       Кайли ошеломлённо уставилась в стену. Она не помнила, когда они в последний раз ссорились по-настоящему. Хадсон знает, что ей больно, знает, что она злится — и всё равно «я перезвоню позже»?       Ярость затопила её мгновенно — горячая, неудержимая. Она заговорила прежде, чем успела себя остановить.       — Что?! — вырвалось у неё с нервным смешком. — Дай-ка угадаю… это снова Коннор?       Её голос сорвался, почти превратившись в крик.       — Скажи ему уйти! Скажи, что ты занят! Запрись в своей чёртовой комнате! В смысле — «я перезвоню позже»?       — Я перезвоню тебе позже, — повторил Хадсон.       И, не дожидаясь ответа, повесил трубку.       Последовавшая тишина была оглушительной.       Слёзы хлынули по лицу Кайли раньше, чем она успела их сдержать. Неужели это произошло на самом деле? Хадсон действительно вот так просто бросил трубку, когда столько всего осталось недосказанным?       Она даже не слышала голоса Коннора. Может, это был и не он. Но какая разница? Хадсон уже был в арендованной квартире — дело было не в работе или чрезвычайной ситуации. Неужели он не мог найти хоть немного уединения? Неужели её чувства значили так мало?       Гнев и боль столкнулись внутри. Она закричала — долгим, надрывным криком, вырвавшимся из самой глубины души. Гизмо пулей вылетел из комнаты, напуганный внезапным шумом. Кайли сползла на пол рядом с кроватью и громко зарыдала, прижавшись спиной к матрасу. Она плакала, пока не заболело в груди, пока тело не начало сдаваться.       Когда Хадсон позвонил снова, рыдания поутихли, но она всё ещё сидела на полу, глядя в в пустоту с тяжело бьющимся сердцем.       Она обречённо посмотрела на экран телефона.       Он всё же соизволил ей перезвонить? После того, как поговорил с Коннором? Снова поставив его на первое место?       Где-то в глубине души, в той её части, что ещё сохраняла рассудок, она понимала: возможно, всё было не так. Возможно, случилось что-то другое. Но сейчас места для логики не осталось. Были только злость, ревность и застарелая печаль, уставшая ждать своего часа.       Она ответила без лишних слов.       — Малыш… — начал Хадсон.       Желудок Кайли скрутило от невыносимой тревоги. Она перебила его, не давая продолжить:       — А ты знал, что разговариваешь во сне?       Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. В нём не было ни нежности, ни любопытства — только ледяная точность, словно она выжидала подходящий момент для удара. На другом конце провода Хадсон не ответил сразу. Кайли услышала, как изменилось его дыхание — короткая заминка выдала его замешательство.       — Ты вообще осознаёшь, что он тебе снится? — продолжила она, её голос был пугающе ровным и контролируемым. — Ты знал, что несколько ночей назад я слышала, как ты стонал его имя? Знал, что я чувствовала, какой у тебя, чёрт возьми, был стояк — и не из-за меня, а из-за него? Ты хоть помнишь, как коснулся меня, схватил за руку и назвал его грёбаным именем?       Кайли издала безрадостный смешок.       — Ах да… конечно же нет. Ты не помнишь, потому что спал. Так что да. Ты только и делаешь, что повторяешь его грёбаное имя. И, судя по всему, оно у тебя не только на языке, но и в штанах пульсирует. Поэтому пошёл ты к чёрту.       Она бросила трубку, не дожидаясь ответа.

***

      Хадсон так и не сомкнул глаз прошлой ночью. Ни на одну минуту.       Он лежал на спине, вытянув напряжённые руки вдоль тела, и широко открытыми глазами смотрел в тёмный потолок, словно там могли скрываться ответы. В квартире стояла тишина, чего нельзя было сказать о его мыслях. Они приходили с опозданием, искажённые, безжалостно налетая одна на другую, путаясь и не давая покоя.       В груди поселилась тяжесть — не просто тревога, а чувство, будто на рёбра положили груз, который он не знал, как сбросить. Он дышал, но воздух никак не мог полностью заполнить лёгкие.       Поэтому, когда наступило утро, тело потребовало расплаты.       Хадсон стоял в ванной, склонившись над раковиной. Вода текла, хотя он не помнил, как открыл кран. Лицо было мокрым, руки с силой опирались на холодный фаянс. Подняв голову, он поймал собственное отражение в зеркале.       То, что он увидел, вызывало отвращение.       Искреннее отвращение.       Тусклая кожа, налитые кровью глаза с расширенными зрачками. Челюсти крепко сжаты — похоже, он всю ночь неосознанно скрипел зубами. На секунду захотелось отвернуться, не смотреть, но он остался на месте. Заставил себя выдержать взгляд собственного отражения.       Он не заслужил права отводить глаза.       Хадсон пропустил утренний уход за кожей. Даже не открыл косметичку. Мысль о том, чтобы позаботиться о себе, казалась нелепой. Почти оскорбительной. Заботиться о себе — ради чего?       В горле застрял ком. И это были не слёзы. Куда хуже. Плотный клубок невысказанного дерьма, образы, которые невозможно стереть из памяти, и слова, засевшие внутри, точно занозы.       Голос Кайли возник из ниоткуда. Не интонация — сами слова.       Тошнота подкатила прежде, чем мозг успел отреагировать. Жар поднялся из желудка, рот наполнился слюной, а задняя часть шеи покрылась холодным потом. Он попытался выпрямиться, но ноги слушались слишком медленно.       Он едва успел добраться до унитаза.       Хадсон согнулся пополам, и его вырвало — тело словно перехватило управление. Желудок продолжал сжиматься, извергая из себя всё, даже когда внутри уже ничего не осталось. Кислота обожгла горло, из глаз непроизвольно брызнули слёзы.       В конце концов его выворачивало одной желчью.       Он так и остался сидеть на полу, хватая ртом воздух. Одна рука судорожно сжимала край унитаза, другая дрожала так, словно жила своей жизнью. Дыхание сбилось, сердце бешено колотилось в груди. Всё тело было напряжено до предела, как после внезапного, сокрушительного удара.       Дело было не только в недосыпе. И не в тошноте.       Это вина обрушилась на него всей своей тяжестью. Рухнула стена отрицания. Тело уже осознало то, что разум всё ещё отказывался принимать.       Хадсон закрыл глаза, уткнулся лбом в руку и позволил дрожи овладеть его телом.       Слова не складывались в цельное предложение. Они всплывали обрывками. Вразнобой.       Ты разговариваешь во сне.       Его имя.       Коннор.       Твой стояк.       Вчера он замер как вкопанный, продолжая прижимать телефон к уху. Тело отреагировало быстрее мозга: холодная дрожь пробежала по позвоночнику, плечи свело судорогой, а желудок ухнул вниз, будто пол ушёл из-под ног. Лицо внезапно залило густым жаром, а следом накатила волна головокружения, заставив опереться о стену у двери спальни.       Нет.       Нет, этого не может быть.       Первым инстинктом было отрицание. Жёсткое. Отчаянное. Сны ни хрена не значат, твердил он себе. Тело действует на автопилоте. Разум всё путает. Выдумывает всякую чушь. Это несправедливо. Это нереально. Это… неосознанно.       Но отрицание продлилось недолго.       Потому что Кайли не спрашивала.       Не намекала.       Она констатировала факт.       Уверенность в её голосе не оставила путей к отступлению. Никаких колебаний. Никаких сомнений. Ни малейшей лазейки для «возможно, ты неправильно всё поняла».       Он попытался прокрутить в памяти ту ночь.       Закрыл глаза, надеясь, что если как следует напрячься, воспоминания выплывут на поверхность. Искал любые образы, ощущения — хоть что-то. Пустота. Глухая стена. Он не помнил ни момента пробуждения, ни того неловкого осознания собственного возбуждения, которое обычно сопровождает слишком реалистичные сны.       Всё было совсем не так, как в ту ночь в Париже. Её-то он помнил.       Тогда он проснулся с болезненной эрекцией — тело отреагировало раньше рассудка, — на губах всё ещё застыло имя Коннора, пульс зашкаливал, а спустя пару секунд навалился обжигающий стыд. В тот раз у него по крайней мере было чёткое воспоминание, которое можно было ненавидеть. Что-то конкретное, с чем можно было столкнуться лицом к лицу.       В этот раз — ничего. И это дико бесило.       Его приводило в бешенство то, что он не мог вспомнить ни единой детали. Ни размытого образа. Ни смутной сцены. Ничего. Будто мозг уничтожил все улики как раз тогда, когда они были нужнее всего. Насколько он знал, в последнее время ему вообще ничего не снилось. А может, и снилось, но сновидения испарялись в ту же секунду, стоило ему открыть глаза, оставляя после себя лишь смутное чувство, словно он побывал где-то ещё, сам того не осознавая.       Белый экран. Больше у него ничего не было.       И всё же — тело заговорило за него во сне. Когда он не мог это контролировать. Не мог исправить. Это был не его выбор.       Днём они с Коннором повздорили.       Ссора. Последовавшее за ней чувство вины. Страх перед тем, что он перешёл черту и теперь не знает, как вернуться обратно. Всё это застряло глубоко внутри, оставшись неразрешённым. Возможно, этот эмоциональный груз — эта неуклюжая потребность всё исправить — нашёл выход, пока он спал. Возможно, его разум смоделировал примирение.       Только совсем не такое, какое бывает между друзьями.       — Блять, — пробормотал Хадсон, всё ещё склоняясь над унитазом.       Он медленно выпрямился, уперевшись руками в колени и ссутулившись так, будто готовился к очередному приступу. В животе по-прежнему творился хаос, но теперь к тошноте добавилось плотное, давящее чувство прямо в груди.       Не такое, какое бывает между друзьями.       Эта мысль ударила по нему снова — резко и безжалостно.       Он опустился на корточки, чувствуя холодную плитку босыми ногами, запустил обе руки в волосы и с силой сжал их. Сжался в комок, опустив голову между колен, словно пытался стать меньше. Словно так можно было исчезнуть.       — Блять… блять… сука…       Слова срывались с губ сорванным шёпотом, снова и снова, абсолютно бесполезные. В груди саднило по-настоящему. И это был не просто какой-то абстрактный стресс, а физическая боль. Тяжёлая. Сокрушительная. Заставляющая дышать прерывисто и поверхностно.       А под всем этим скрывалось то, чему он слишком долго не хотел давать имя.       Коннор был для него самым близким человеком, тем, кого он мог назвать своей родственной душой.       От этой мысли в груди болезненно кольнуло. Потому что это понятие никогда — ни разу — не возникало у него в голове, когда он думал о Кайли. За все те годы, что они были вместе. И до этого момента это не казалось важным. Он никогда не задавался этим вопросом. Он знал — или думал, что знает, — что родственная душа не всегда несёт в себе романтический подтекст. Любовь бывает разной. У Кайли есть своё место. Глубокое. Надёжное. Настоящее.       Но и у Коннора тоже.       И в этом, чёрт возьми, вся проблема.       Пульс внезапно подскочил, будто тело снова опередило разум. Вина. Страх. Отрицание. Резкая, неприятная ясность, обжигающая глаза. В этом не было ничего нового. Ничего внезапного. Это чувство жило в нём давно, тихо разрастаясь, маскируясь под привычку, под крепкую дружбу, под ту лёгкую близость, которая всегда между ними существовала.       Хадсон стиснул зубы.       Прошлой ночью — после того как Кайли бросила трубку, вывалив на него причину своей отстранённости без всяких смягчений, — Хадсон пытался ей перезвонить. Снова и снова. Писал сообщения. Она не отвечала.       Оставшись наедине лишь с эхом этого разговора, он поддался чистому инстинкту: отправиться на поиски Коннора.       Он даже не подумал о том, что скажет. Не осознавая, открыл дверь спальни с колотящимся сердцем и абсолютно пустой головой. Никакого плана. Никаких заготовленных фраз. Только эта тупая, отчаянная уверенность в том, что разговоры с Коннором всегда всё исправляют.       По крайней мере, так он себя убеждал.       А может, и нет.       Может, разговор с Коннором заставил бы его произнести вслух то, в чём он сам себе боялся признаться. Может, это втянуло бы его в обсуждение снов, непроизвольных стояков, мыслей, которых вообще не должно быть, и того, как он дрочил, думая о нём. В это краткое мгновение просветления его накрыло полномасштабной паникой.       И всё же он вышел из комнаты.       И вселенная тут же отвесила ему пощёчину, возвращая к реальности.       Потому что там был Франсуа.       И Франсуа обнимал Коннора.       И в этом жесте не было ничего драматичного. Ни поцелуев. Ни слов. Просто крепкие, тесные объятия — из тех, что не оставляют места ни для кого другого. Хадсон впитал эту картину мгновенно: то, как тело Франсуа заявляло права на это пространство, как органично Коннор вписывался в него, удерживаемый чужими руками.       Собственничество.       Эта мысль ударила без предупреждения, наполнив его раздражением. Острым. Мгновенным. Постыдным даже в момент осознания.       Запираться в своей комнате, как напуганная мышь, было бы жалко — он это понимал. От одной только мысли об этом его передёргивало. Но стоять и пялиться тоже не представлялось возможным. Поэтому, коротко поздоровавшись, он направился на кухню с самым глупым предлогом из всех возможных: попить воды.       Горло горело так, будто его содрали наждачкой. Тяжесть в груди была такой, что каждый вдох требовал сознательных усилий. Он схватил бутылку и просто застыл на месте, держа её дольше необходимого, краем глаза наблюдая, как Франсуа уводит Коннора в спальню.       Коннор.       Коннор.       Коннор.       С каждым шагом, отдалявшим Коннора, его имя билось в висках. Слова Кайли продолжали безжалостно стучать по черепу. А затем — всего на долю секунды — промелькнула мысль, от которой ему стало мерзко.       Ему была ненавистна мысль о Конноре рядом с Франсуа.       Он тут же подавил её.       Это нелепо, — жёстко одёрнул он себя. Они и раньше были вместе. Разделяли поездки, ужины, одно пространство. Это не ново.       Вот только что-то новое всё же было.       Хадсон никогда не испытывал такой ревности к Франсуа, потому что до этого момента грань между ним и Коннором никогда по-настоящему не стиралась. Потому что в глубине души — чертовски эгоистично, даже если он себе в этом не признавался — он всегда верил, что, даже при наличии парня, приоритетным для Коннора оставался он. Хадсон.       Его не радовало то, что Франсуа чувствовал себя неуверенно из-за их дружбы. Ему не нравилось доставлять людям дискомфорт.       Но глубоко внутри — на самом дне, в том углу, куда он предпочитал не светить прожектором, — пряталось нечто пугающе близкое к удовлетворению от осознания того, что кто-то другой замечал искру между ними.       Перед тем как скрыться в спальне, Коннор поймал его взгляд. Хадсон не отвёл глаз.       Это не было вызовом. Не было провокацией. Или открытым призывом к действию.       Скорее нечто более размытое. Его взгляд неподвижно вцепился в Коннора, не требуя разрешения, словно он не знал — или ему было плевать, — что именно этот взгляд транслирует.       Возможно, это значило: Ты мне нужен.       Возможно: Кажется, Кайли со мной порвала.       А может, всё было куда проще и оттого разрушительнее: пожалуйста, пересеки комнату и сядь со мной на этот чёртов диван.       Хадсон не стал облекать это в слова, потому что не мог. Сделать так — значило бы признать само существование этого послания. Поэтому он просто смотрел на Коннора, не шевелясь и позволяя тому делать собственные выводы.       А теперь, вернувшись в настоящее и снова разглядывая себя в зеркале, Хадсон медленно, обречённо выдохнул.       На что он вообще, блять, рассчитывал?       Он не ребёнок. Он не запутался и не находится в поисках себя. Возможно, он трус. Возможно, ублюдок, заставляющий Кайли проходить через то, чего она не заслуживала. Но он не наивен — не настолько наивен, чтобы и дальше заставлять себя отрицать то, что уже долгое время пульсировало под кожей.       Горло внезапно сжало спазмом. Наружу вырвался странный, сдавленный звук, будто слова застряли на полпути. Глаза моментально защипало.       Ему хотелось плакать.       Потому что путей к отступлению не осталось. Потому что, произнеся это вслух, он сделает происходящее реальным. Потому что принятие означает, что всё это не было мимолётной ошибкой или удобным недоразумением.       Хадсон опёрся рукой о край раковины, опустил глаза и впервые — едва слышно — произнёс вслух:       — Он мне нравится, — прошептал он.       В ванной по-прежнему стояла тишина. Поэтому он добавил с честностью, ударившей его прямо под дых:       — И нравится очень сильно.       Коннор.       Произнести это вслух было всё равно что с силой вогнать на место деталь, которая слишком долго торчала криво.       Он почувствовал не облегчение. А сокрушительный удар.       Первое ощущение было физическим: желудок резко ухнул вниз, будто гравитация внезапно отключилась. Пульс подскочил без предупреждения — рваный, причиняющий дискомфорт, — и ему пришлось крепче вцепиться в раковину, потому что ноги на секунду едва не подогнулись. Он сделал глубокий вдох, но воздух так и не достиг цели; он застрял в груди, поверхностный и скудный.       Тело отреагировало быстрее, чем он смог всё осмыслить.       Жар обжёг шею, уши, лицо. Это было не столько смущение, сколько чувство абсолютной незащищённости. Как будто произнесённые слова содрали с него слой кожи. Он сглотнул; горло саднило, как после крика, а не шёпота.       Сердце грохотало. Слишком громко. Слишком отчётливо.       Хадсон зажмурился. На секунду непрошеным гостем всплыл образ Коннора: его голос, низкий смех, то, как он подаётся вперёд, когда внимательно слушает. Воспоминание сжало что-то более глубокое, то, в чём Хадсон пока не был готов копаться. Не сейчас.       — Пиздец… — пробормотал он.       Он провёл рукой по лицу, ощущая влагу на коже и лёгкую дрожь в пальцах. У него не было паники — но и в порядке он тоже не был. Он застрял в той опасной серой зоне, где тело уже знает правду, а разум всё ещё отчаянно пытается её догнать.       Он произнёс это, и мир не рухнул.       Но и прежним он больше не был.

***

      Тем утром перед выездом на площадку Хадсон не столкнулся ни с Коннором, ни с Франсуа, и никогда в жизни он не был так благодарен за это судьбе. Их вызвали раньше; Хадсон поехал вместе с остальной съёмочной группой.       Он вышел из квартиры с чувством, будто все движения стали механическими, словно тело работало лишь благодаря мышечной памяти. Ноги едва касались пола. С момента ночного озарения в его голове не переставая выла сирена, оглушая своим звоном. Он понятия не имел, как теперь смотреть Коннору в глаза после признания самому себе.       Он повторял это так часто, что фраза превратилась в пустую мантру: не подавай виду. Он не хотел — не мог — допустить ни единой оплошности. Мысль о том, что Коннор заметит малейшую перемену, приводила его в ужас. Коннор знает его слишком хорошо. Знает его молчание, его затяжные взгляды, знает, что глаза Хадсона всегда выдают его раньше, чем он успевает открыть рот.       Хадсон почти молился — с долей иронии, — чтобы в этот раз всё обошлось.       К тому же признание ничего не меняло. У Коннора есть парень. И не просто парень — человек, в которого он глубоко влюблён. А у Хадсона есть девушка. Всё ещё есть… так ведь?       Он любит Кайли. Искренне. Эта любовь не могла исчезнуть за одну ночь. Но с момента того звонка — с тех пор, как это признание обрушилось на него подобно лезвию, — в его груди поселилось нечто, в чём ему было тошно признаваться: эгоистичное, уродливое чувство, ощущение, что он придаёт больше значения этим новым чувствам — только что названным и признанным, — чем реальной боли девушки, которая была рядом с ним годами.       И именно это было самым постыдным.       Перед выходом, в двенадцать ноль пять, он позвонил Кайли. Она не ответила. Затем он написал ей. Сообщения остались непрочитанными. Хадсон не удивился. Он понимал, что это справедливо. Будь он на её месте, тоже тонул бы в гневе. В отстранённости. В молчании.       Такое не исправить быстрым звонком или сообщением из лучших побуждений. Ему нужно её увидеть. Он обязан её увидеть. Но сейчас у него не было возможности — не посреди съёмочного процесса, жёстких графиков и дней, которые ему больше не принадлежали.       На мгновение он даже задумался о том, чтобы вылететь тем же вечером и успеть вернуться к началу смены. Эта идея жила ровно до тех пор, пока он всё не просчитал. Времени катастрофически не хватало. Он спал меньше шести часов в сутки, а один только перелёт сожрал бы куда больше времени, чем у него оставалось.       Хадсон медленно выдохнул, забираясь в микроавтобус для съёмочной группы.       Всё шло наперекосяк.       — Ого, — протянул Кэллан, едва завидев его. — Ты в порядке?       Хадсон смотрел на него на секунду дольше положенного, ошеломлённый, только сейчас осознав, что не помнит, ни как добрался до машины, ни как сел на своё место.       — Что? — переспросил он, всё ещё не придя в себя.       — Паршиво выглядишь.       «Замечательно, — подумал Хадсон. — То, что сейчас так нужно».       Он выдавил из себя полуулыбку и отвернулся к окну, словно в отражении мог найтись ответ, которого у него не было.       — Твоему гримёру сегодня придётся попотеть, — добавил Кэллан, без стеснения указывая на тёмные круги под его глазами и очевидную бледность.       — Отъебись, Кэллан, — огрызнулся Хадсон.       Тон был лёгким, автоматическим, хотя внутри ему было совсем не до шуток. Кэллан всё равно рассмеялся, словно знал — или подозревал, — что сейчас не время копать глубже.       Они поехали на площадку, и Хадсон мысленно поблагодарил любого существующего бога, который мог его услышать, за то, что Кэллан не умел затыкаться. Его непрерывная болтовня ненадолго вытащила Хадсона из собственных мыслей, втянув в банальный разговор о каком-то хоккейном матче, который Кэллан смотрел накануне. Хадсон кивал, вставлял короткие реплики — ровно столько, чтобы поддерживать видимость участия.       Когда они наконец приехали, сердце неуклюже ёкнуло в груди. Одна лишь мысль о встрече с Коннором выбивала почву из-под ног. Проблема была не только в грузе ночного разговора — теперь к нему добавились эти новые чувства, настойчивые, бьющиеся изнутри и требующие немедленного внимания.       Ноги дрожали, когда он выходил из автобуса.       Хадсон шёл вместе с остальной группой, пытаясь считать шаги — раз, два, три, — словно это нелепое действие могло помочь ему заземлиться. Не помогло. Тело двигалось вперёд; разум плёлся где-то в нескольких метрах позади.       А затем он услышал вдалеке голос Коннора.       Импульс возник мгновенно: бежать. Развернуться. Исчезнуть. Он чувствовал себя придурковатым подростком, который прячется в школьном туалете, лишь бы не столкнуться с объектом симпатии, будучи уверенным, что побег — это отличная стратегия.       «Всё будет хорошо», — твердил он себе.       Всё будет хорошо.       Слова комом встали в горле, плотные и неуместные. Его едва не вырвало ими, прежде чем он заставил себя проглотить их обратно.       — Эй, Хадсон, — окликнул его Джейкоб, взмахом руки прося подойти.       Хадсона едва не стошнило, когда он поднял глаза и увидел их вместе: Джейкоб стоял с Коннором и Франсуа, и они непринуждённо болтали, пока его мир был готов развалиться на кусочки.       «Блять», — подумал он.       Сердце так колотило по рёбрам, что на миг ему показалось: он сейчас грохнется в обморок прямо у всех на виду. В ушах шумела кровь. Глотательные движения не помогали. Медленное дыхание тоже.       Но он заставил себя сдвинуться с места. В конце концов, он актёр.       Он зашагал к ним с унизительной неуклюжестью, как во сне, когда пытаешься бежать, а тело не слушается — тяжёлое, медлительное, предательское. Каждый шаг давался куда тяжелее, чем должен был.       С горькой иронией он был благодарен за ту лёгкую неловкость, что осталась между ним и Коннором после разговора о личных границах. Если Коннор заметит что-то неладное — скованность, отсутствие зрительного контакта, бешеный пульс, — всё это можно списать на последствия того разговора. Знакомое напряжение. Что-то, поддающееся логическому объяснению.       — Привет, народ, — сказал Хадсон тоном, слишком непринуждённым для человека, который находился в секунде от того, чтобы рухнуть в обморок.       Коннор улыбнулся в ответ. Мило. Открыто. Той самой улыбкой, которая всегда казалась безопасной, родной.       «Блять», — снова подумал Хадсон.       Сердце сжалось так, будто кто-то стиснул его изнутри. Перед глазами тут же возник образ Кайли — чёткий, жестокий, безжалостный. Чувство вины сплелось с только что осознанным влечением, и от этого всё стало казаться ещё более тяжёлым. И грязным.       Ему не просто нравился Коннор.       Он нравился ему, несмотря на присутствие Кайли.       И от этого всё становилось только хуже.       — Начнём со сцены, где Скотт предлагает создать клуб для квир-игроков, — сказал Джейкоб, протягивая ему сценарий.       Хадсон взял его и кивнул. Вчера они полностью перечитывали второй эпизод. Он по-прежнему считал, что работать по сценам эффективнее, хотя и понимал логику Джейкоба. Сейчас не время спорить о методах работы.       Он несколько секунд бегло просматривал глазами сценарий.       А потом его осенило. В животе всё жестоко сжалось, по спине пробежал разряд, от которого кожу закололо иголками.       «Прекрасно, — подумал он. — Первое, что мне нужно сделать после признания самому себе, что я втюрился в лучшего друга, — это… поцеловать его».       Ну конечно. А как иначе?       К горлу подкатила горечь. Хадсон поднял глаза, инстинктивно выискивая Коннора — но сначала наткнулся на взгляд Франсуа. Тот смотрел на него как-то странно, слишком пристально. Хадсон тут же отвёл взгляд.       Он вполуха слушал всё, что Джейкоб говорил дальше — технические замечания, интонации, эмоциональный посыл. Хадсон кивал, когда это требовалось. Всё, чего он хотел, — это сделать всё правильно. Уцепиться за это. За мысль о том, что он всё ещё профессионал.       Он снова посмотрел на Коннора. На этот раз намеренно игнорируя Франсуа. Коннор всё так же смотрел на него. Пульс Хадсона гулко забился об грудную клетку.       — Ладно, — слишком резко бросил Хадсон. — Я пойду переоденусь.       Он не стал ждать ответа. Развернулся и зашагал прочь слишком быстро, борясь с почти нелепым желанием сорваться на бег. Ему нужно было двигаться. Выплеснуть из тела всё то, что скопилось внутри.       Он чувствовал себя дерьмом. Даже не человеком. За то, что позволил себе такие чувства. За то, что нервничает рядом с Коннором, пока Кайли находится на другом конце страны и страдает из-за него.       Он зашёл в общий трейлер, который они делят с гримёрами и костюмерами, и рухнул в кресло перед туалетным столиком. Встретившись с собой взглядом в зеркале, он не смог его выдержать. Прижался лбом к холодной поверхности и закрыл глаза.       Стук сердца громыхал в ушах. Слишком громко.       Затем дверь открылась.       Тело мгновенно одеревенело, прежде чем мозг успел отреагировать. Запах мандаринов ударил его под дых.       «Пожалуйста, только не сейчас», — мысленно взмолился он.       Ему казалось, он с этим не справится.       — Хадди… — раздался за спиной голос Коннора.       Хадсон не поднял головы.       «Пожалуйста, уйди», — хотел сказать он. «Мне нужно, чтобы ты ушёл».       Мольба застряла в горле. Он так этого и не произнёс. Вообще ничего не ответил.       — Хадди? — настойчивее повторил Коннор, и теперь в его голосе слышалось явное беспокойство.       Хадсон приподнял голову буквально на пару сантиметров и чуть повернулся, чтобы взглянуть на него. Коннор наклонился вперёд, пытаясь заглянуть ему в лицо, словно ему нужно было убедиться, что с Хадсоном действительно всё в порядке.       — Я в норме, — пробормотал Хадсон.       Ложь царапнула горло, вырываясь наружу. Ему казалось, что он распадается изнутри на части.       Коннор положил обе руки на подлокотники кресла и мягко повернул его так, чтобы Хадсон оказался лицом к нему. Хадсону пришлось схватиться за край столика, чтобы удержать равновесие. Дыхание сбилось — короткое, поверхностное. Будто воздух так и не доходил до лёгких.       — Не ври мне, — сказал Коннор с той опасной мягкостью, которая всегда обезоруживала его. — Ты не выглядишь так, будто ты в норме.       Хадсон сглотнул. Желание опустить глаза возникло моментально, но он заставил себя выдержать взгляд ещё секунду. Ровно столько, чтобы не казалось, будто он откровенно спасается бегством.       — Ну, — произнёс он, выдавив полуулыбку, — всё не так уж и плохо. В смысле… Я играл трупов при куда лучшем освещении, но это просто эмоциональное похмелье премиум-класса. Эксклюзивное. Глубоко художественное.       Шутка вышла неуклюжей, натянутой — но это единственное, что у него оставалось, в попытке не сломаться прямо здесь, когда Коннор стоял так близко и смотрел на него так, будто мог прочесть всю катастрофу, написанную на его лице.       Коннор не улыбнулся. Шутка не зашла. Выражение его лица осталось прежним — настороженным, напряжённым, полным искренней тревоги. И Хадсон не мог его винить. Он чувствовал себя куском дерьма, и, судя по всему, выглядел так же.       Коннор поднял руку, даже не задумываясь. Жест был автоматическим, выработанным за годы близости. Он провёл тыльной стороной пальцев по щеке Хадсона — коротко, нежно, с интимностью, в которой уже не было ничего невинного. Хадсон ощутил это прикосновение как беззвучный удар хлыста: кожу обожгло, грудь сжало спазмом, воздух застрял где-то между рёбрами.       Это продлилось всего пару секунд.       Коннор тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. Как будто в этот самый миг в его голове сработал переключатель: границы. Хадсон уловил эту точную перемену в его лице — ту долю секунды, когда Коннор напомнил себе, что должен отстраниться, что он не может к нему так прикасаться.       Хадсон благодарен за это куда больше, чем готов был признать.       Если бы Коннор задержал руку хоть на секунду дольше, Хадсон был уверен — он бы сломался. Он не мог нормально дышать, когда Коннор был так близко, когда этот мандариновый аромат заполнял собой пространство, когда всё то, что он наконец осознал, настойчиво билось об грудную клетку.       Разговор о границах состоялся ещё до того, как внутри всё взорвалось. До того, как он принял правду. И Хадсон впервые осознал: возможно, тот момент был единственным, что сейчас удерживало его на ногах.       — Я сделаю всё как надо, — произнёс Хадсон; его уверенность была хрупкой, почти детской. — Клянусь.       Казалось, он пытался убедить в этом себя, а не Коннора.       Коннор нахмурился, чуть склонив голову набок, считывая его. Он всегда так делал. Никогда не цеплялся за слова, а искал то, что было скрыто под ними.       — Я не из-за этого волнуюсь, — наконец сказал он, уже серьёзнее. — Я имею в виду… — Он медленно выдохнул. — Ты поговорил с Кайли?       Вопрос ударил Хадсона под дых. С жестокой ясностью он подумал, что получить кулаком в нос было бы не так больно.       Он тут же отвёл взгляд. Руки, сцепленные на коленях, сжались ещё сильнее.       — Всё настолько плохо? — спросил Коннор тише.       — Я не хочу… — Хадсон запнулся, прочистив горло. — Я не хочу говорить об этом сейчас. Не перед съёмками. Не здесь.       Когда он снова поднял глаза, этого было достаточно, чтобы встретить взгляд Коннора с безмолвной мольбой: пожалуйста, только не сейчас.       Коннор несколько секунд не отводил взгляда. А затем коротко кивнул.       — Хочешь поговорить попозже?       — Рассказывать особо нечего, Коннор, — произнёс Хадсон, и его голос прозвучал куда суше, чем он планировал.       Коннор принял удар, не став спорить.       — Хорошо, — смиренно ответил он. — Я подожду, пока ты не будешь готов.       Хадсон кое-как заставил себя посмотреть на него. Лицо словно свело; казалось, любая эмоция расколет его на части. Кайли. Коннор. Коннор. Кайли. Всё сплелось в тугой ком, вращаясь в полнейшем хаосе.       — Эй, — вдруг произнёс Коннор.       Он снова подался вперёд, и на этот раз не колебался. Накрыл щёку Хадсона ладонью — уверенно, тепло. Отчётливый, оберегающий жест.       — Ты не один, ясно? Тебе не обязательно…       Хадсон мягко отстранился. Не резко. Не отказывая. Это было просто… необходимо. Рука Коннора повисла в воздухе на мгновение дольше нужного, а затем сжалась в кулак и опустилась вдоль тела.       — Я знаю, — перебил его Хадсон.       А затем выдавил усталую, грустную улыбку.       — Ты в порядке? — снова спросил Коннор.       В его словах не было настойчивости. Они звучали как: ты можешь рассказать мне всё, не говоря ни слова. Хадсон его понял.       Его губы дрогнули. Он прикусил их, пытаясь взять себя в руки. Но было уже слишком поздно. Коннор заметил.       Коннор осторожно взял его за подбородок и приподнял лицо.       — Ты в порядке? — повторил он.       Хадсон медленно покачал головой. Едва заметное движение. Лицо исказилось, но без слёз — только чистый, сдерживаемый страх.       «Нет, я в ужасе», — хотел сказать он.       Хадсон знал, что Коннор хочет обнять его. Это читалось в каждом движении его тела. Но он этого не сделал. Он остался рядом, просто присутствуя, уважая ту границу, которую ни один из них пока не готов был принять.       Затем он чуть заметно улыбнулся.       — Эй, — мягко произнёс Коннор. — Это пройдёт. Всегда проходит. Ты же Хадсон Уильямс… ты выбираешься из такого дерьма, даже когда кажется, что у тебя нет на это ни единого шанса.       Хадсон на секунду прикрыл глаза, позволяя этим словам осесть где-то в безопасном месте.       — Спасибо, — прошептал он. — Никто так, как ты, не подходит на роль лучшего друга.       Стоило словам сорваться с губ, как он тут же о них пожалел. Они прозвучали фальшиво. Натянуто. Будто ему нужно было напомнить Коннору — и самому себе, — какую роль им стоило продолжать играть.       Коннор вздёрнул бровь, склонив голову с нарочитой задумчивостью.       — Ещё бы, — ответил он. — Я имею в виду, посмотри на меня. Годы интенсивной профессиональной дружбы. Почётная докторская степень по разрешению экзистенциальных кризисов. И даже не проси меня начинать лекцию о моём врождённом таланте появляться именно тогда, когда всё летит к чертям.       Хадсон издал короткий, неизбежный смешок.       — Придурок.       — Самый лучший, — Коннор постучал себя по груди. — Так в контракте прописано. Мелким шрифтом.       Коннор отбросил игривое выражение лица, сменив его на нечто более твёрдое и серьёзное. Он легонько щёлкнул Хадсона под подбородком, заставив того чуть приподнять лицо.       — Я всегда буду рядом, — сказал он. — Если тебе что-то понадобится… звони. Если нет — это тоже нормально.       — Я знаю, — тихо ответил Хадсон.       Коннор отстранился не сразу.       — И если тебе нужно будет расклеиться и послать всё к чертям на один денёк, — добавил он, — просто падай назад. Я тебя поймаю.       У Хадсона закружилась голова, словно мир сместился со своей оси на полсантиметра. Он медленно кивнул, и на губах появилась лёгкая, искренняя улыбка. В словах Коннора не было драмы. Никаких громких обещаний. Только кристальная честность.       Хадсон это знал.       Неважно, когда.       Неважно, как.       Они всегда рядом. Друг для друга.       — Ты и правда самый лучший, — пробормотал Хадсон полушутя.       Коннор криво усмехнулся.       — Самый лучший для тебя.       «И именно поэтому ты так сильно мне нравишься», — подумал Хадсон.