Глава 9: Осколки
24 апреля 2026 г., 22:20
Хадсон стоял в тесной уборной съёмочного трейлера, служившего им гримёркой. Внутри было тесно, почти нечем дышать, но он не двигался. Он замер перед маленьким зеркалом, разглядывая своё отражение с почти маниакальной сосредоточенностью. В выражении собственного лица ему что-то не нравилось. В нём было что-то такое, что он не мог позволить себе вынести на съёмочную площадку. До начала съёмок оставались считанные минуты.
Он склонился над раковиной и принялся чистить зубы, упёршись руками по краям, словно нуждаясь в надёжной опоре. Дальше — нанесение тона, чтобы слегка освежить лицо. Всё остальное: сомнения, шум в голове — должно остаться здесь, запертым в этих узких стенах.
Слишком долго он твердил себе одно и то же: он профессионал. У него нет права на подобные чувства. Не сейчас. Только не из-за этого. Он хороший актёр. На самом деле, очень хороший.
«Самое время это доказать», — подумал он с той резкостью, которую редко направлял на кого-либо, кроме себя самого.
Ирония заключалась в том, что вселенная не дала ему ни малейшего шанса адаптироваться. Ни единой передышки. Он едва успел дать имя своим чувствам, как всё начало рушиться. Ему нравился лучший друг.
Эта фраза всплыла в сознании с пугающей ясностью.
Да? И что теперь?
Хадсон стиснул челюсти. Он знал, что эти чувства появились не вчера. Они не возникли из ниоткуда, и от них нельзя было отмахнуться как от мимолётного помутнения. Они жили в нём уже давно, незаметно разрастаясь, прячась в повседневных жестах, в той близости, которую он никогда не ставил под сомнение. До этого момента. Пока не перестал находить этому другие оправдания. Пока не понял, что его отношение к Коннору больше не вписывается в понятие «дружба», как бы сильно он ни пытался его туда втиснуть.
Тот факт, что Коннор даже не догадывался о чувствах Хадсона, что для него подобное было столь же немыслимо, как когда-то и для него самого, приносил странное утешение. Не то чтобы облегчение. Скорее, так было проще. Безопаснее. Пока Коннор даже не допускает мысли о чём-то большем, ничего не выйдет из-под контроля.
Хадсон никогда ему не признается. Он бы себя не простил, если бы поставил лучшего друга в столь неловкое положение, взвалив на него груз, о котором тот не просил. Но помимо этого, озвучивание правды имело огромный риск: потерять его навсегда.
Хадсон не был готов к этому.
Ведь потеря Коннора означала бы не просто прекращение общения с ним или нарушение привычного порядка. Он бы лишился того самого места, куда мог всегда вернуться, когда весь остальной мир разваливался на части. И, как бы больно ни было признавать истину, Хадсон предпочитал жить в молчании, чем столкнуться с пустотой, которую понятия не имел, чем заполнить.
А ещё была Кайли.
Эта мысль обрушилась на него всей своей тяжестью, от которой он убегал весь день. Каждая минута стала тихой пыткой. Девушка не отвечала ни на сообщения, ни на звонки, и Хадсон не понимал, стоит ли продолжать попытки или лучше на время исчезнуть. Оба варианта казались неправильными. Он боялся показаться слишком навязчивым, но не меньше пугался бездействия после всего, что она наговорила накануне вечером.
Он издал долгий, измученный вздох, чувствуя, как мир вокруг слегка сдавливает грудную клетку.
Было невыносимо осознавать, что он причинил ей боль. Но куда более ненавистно признавать то, что он не может отрицать свои чувства. Потому что если Кайли всё же решит остаться — вероятность чего он едва мог осмыслить — Хадсон знал, что не сможет ей лгать. Не сможет сгладить углы. Не сможет спрятаться за полуправдой.
Не сможет сказать: «ты всё неправильно поняла».
Не сможет сказать: «он мне не нравится».
Он точно знал, что ответит.
Да.
И прости, что сделал тебе больно.
Живот скрутило спазмом, когда Хадсон понял: пора выходить из уборной и готовиться к съёмкам. Время вышло. Он не понимал, почудилось ему или нет, но рука слегка дрогнула, когда он повернул дверную ручку.
Едва он шагнул наружу, в лицо ударил тёплый воздух. Хадсон сделал ещё шаг и остановился как вкопанный.
Прямо перед ним стояла Софи, в этот момент вырывая свою руку из чужой хватки. Её лицо было напряжённым и колючим, словно она только что поставила невидимую точку. Хадсону потребовалась всего секунда, чтобы узнать второго человека: Франсуа. В этом действии сквозил какой-то надлом, нечто неуловимое, но напряжение висело в воздухе настолько плотно, что игнорировать его было невозможно.
Выражение лица Софи ничуть не изменилось при его появлении. Она не выглядела ни удивлённой, ни смущённой. Скорее, в глазах мелькнуло облегчение, будто приход Хадсона прервал нечто, становившееся невыносимым.
Франсуа же, напротив, не казался раздражённым.
Он выглядел раздавленным.
Эта картина отозвалась в груди Хадсона глухой тревогой. Какая-то его часть хотела сделать шаг назад, закрыть дверь и притвориться, что ничего не было. Что он не вышел именно в эту секунду. Он что-то упускал? Или, того хуже, уже оказался втянут в то, чего не понимал до конца?
— Готов? — спросила Софи с непринуждённостью, совершенно не вязавшейся с обстановкой. В тот день были съёмки сцены похода Роуз и Шейна по магазинам; она приехала куда раньше необходимого.
— Да, — ответил Хадсон, хотя взгляд бессознательно метался между ней и Франсуа.
Он не был любопытным человеком. Никогда им не был. И всё же вопрос жёг язык — нетерпеливый, опасный.
Что между вами происходит?
Вслух он его не задал.
— Кстати, — бросила Софи, слегка повернувшись, чтобы встретиться взглядом с Франсуа. В её голосе проскользнули новые нотки. — Я была абсолютно серьёзна. Я тебе не лгала.
Лицо мужчины тут же напряглось, исказившись в жёсткой, почти жестокой гримасе, словно слова ударили его прямо под дых. Он даже не взглянул на Хадсона. Сунув руки в карманы, он молча зашагал прочь, пройдя настолько близко к Софи, что едва не задел её плечом.
Хадсон провожал его взглядом, пока тот не скрылся между трейлерами.
— Всё в порядке?
Вопрос сорвался с губ быстрее, чем он успел себя одёрнуть. Хадсон был готов пнуть себя за то, что вообще открыл рот. Не его дело. И никогда им не было. Но Франсуа выглядел не просто раздосадованным — он казался потрясённым, словно внутри у него что-то надломилось. К тому же, Хадсон видел их в таком состоянии уже не в первый раз.
Воспоминания о вчерашнем дне вторглись без спроса: в поисках тихого места для отдыха он зашёл в трейлер и застал их за разговором. Правда, накануне всё выглядело иначе. Софи выглядела напряжённо и скованно, тогда как Франсуа, казалось, почувствовал облегчение. Словно получил от того разговора именно то, в чём так нуждался.
Хадсон подумал, что вмешательство в чужие проблемы могло бы стать идеальным предлогом перестать думать о своих собственных. И всё же копаться в чужом грязном белье казалось неправильным. Не его забота. Раньше он никогда никуда не лез, и начинать сейчас не собирался. Поэтому он отступил, как только девушка ответила.
— Да, — вздохнула она. — Просто иногда Франсуа бывает немного упрямым.
Произнося это, она улыбнулась, но Хадсон сразу всё понял. Это была вымученная улыбка, аккуратно надетая маска, похожая на тихо закрывающуюся дверь. Больше она ничего не добавила, и он принял правила игры.
***
Последние полчаса Коннор безуспешно искал Хадсона. Он расспрашивал членов съёмочной группы, техников, даже актёров, снующих между трейлерами. Никто его не видел. Отсутствие друга начало давить на Коннора куда сильнее, чем, наверное, следовало бы. Звонок Натали выбил его из колеи. Они хотели встретиться снова. От одной только мысли о грядущем грудь сдавливало спазмом. Коннор уже лишился кампании для «Кельвин Кляйн» — решение, значимость которого он тогда постарался преуменьшить, лишь бы не изводить себя переживаниями. В этом был весь Коннор: готовься к худшему, но надейся на лучшее. И ему хотелось верить, что рано или поздно впереди появится что-то более стоящее. То же самое произошло и с Хадсоном. Он потерял контракт с «Эрме́с» и не стал раздувать из этого трагедию, тем более что модельный бизнес никогда не входил в число его приоритетов. Тем не менее, Коннор прекрасно знал: подобные возможности не исчезают бесследно, даже если сделать вид, будто они ничего не значат. Он велел Натали написать их агентам и освободить место в расписании. Ответил быстро, почти рефлекторно. И лишь после задался вопросом, правильным ли был этот шаг или нет. Именно поэтому он и искал Хадсона. Ему нужно было всё ему рассказать. Озвучить вслух. Услышать чужое мнение. Словно, поделившись новостью, он разделит тяжесть на двоих, и почва под ногами станет чуть твёрже. В самый разгар поисков Коннор едва не столкнулся лоб в лоб с Франсуа, который ничего не замечал вокруг, шагая с опущенным взглядом. — Эй, — окликнул его Коннор. Франсуа вздрогнул и поднял глаза, словно его вырвали из глубоких раздумий. Одной этой реакции было достаточно, чтобы заставить Коннора нахмуриться. — Ты в порядке? — Да, — тут же отозвался он. — А что? Поспешность ответа слегка сбила с толку. Коннор наморщил лоб, но быстро смягчил выражение лица. Улыбнувшись, он положил руку на талию Франсуа. Они находились в слепой зоне съёмочной площадки, вдали от любопытных глаз; лёгкое прикосновение никому не повредит. По крайней мере, так он себя убеждал. — Ты не видел Хадсона? — поинтересовался он. — Эм… — Франсуа откашлялся. — Видел его минуту назад у трейлеров… — он почесал затылок, — с Софи. Коннор медленно кивнул, но не оставил это без внимания. — Фран? — позвал он. Франсуа поднял на него глаза. — Что-то случилось? В его взгляде сквозило что-то странное. Не злость. Но и не спокойствие. Кажется… тревога. Коннор никак не мог его прочесть, и незнание тревожило куда сильнее, чем он готов был признать. — У меня всё в порядке, — произнёс Франсуа, потянувшись к лицу Коннора и проведя тыльной стороной пальцев по его щеке. — Всё хорошо. Коннор поверил. Или, по крайней мере, попытался поверить. В этот момент телефон Франсуа завибрировал. Он дёрнулся, словно звук застал его врасплох, но отвечать не спешил. Коннор наблюдал за ним со смесью любопытства и замешательства. — Не ответишь? — спросил он. Франсуа замешкался на секунду дольше положенного. Затем вытащил смартфон и на мгновение прикрыл глаза — жест, которому Коннор тогда не придал особого значения. Он поколебался ещё немного, но всё же принял вызов. Коннор ждал. — Алло, — произнёс Франсуа по-французски. Коннор тут же расплылся в улыбке. Ему всегда нравилось слушать французскую речь из его уст: в мелодичности слов, в том, как легко менялся тон его голоса, было нечто сокровенное, даже спустя столько времени. — Думаю, около семи вечера, — продолжил Франсуа, всё ещё по-французски. — Да… нет… нет… нет… да… хорошо. Он завершил звонок и, опустив телефон, одарил Коннора усталой улыбкой, так и не коснувшейся глаз. Тот выдержал взгляд чуть дольше необходимого, прежде чем с усмешкой склонить голову. — Ну, — легкомысленно заметил он, — весьма содержательно, не так ли? На этот раз Франсуа улыбнулся по-настоящему. — Ничего особенного, — отмахнулся он, будто звонок и впрямь не имел значения. — Конни… Услышав своё имя, Коннор вскинул брови в безмолвном «я весь во внимании». Этот жест вышел автоматическим, почти отрепетированным: тело среагировало быстрее разума. Он переступил с ноги на ногу, перенося вес, словно стоять на месте вдруг стало неудобно, а земля под ним стала зыбкой. — Расскажешь, что происходит? — спросил он. Вопрос прозвучал ровно, но под ним крылось нечто большее. Осторожность, в которой он обычно не нуждался. С момента их примирения в Лос-Анджелесе, в доме Коннора, Франсуа стал… другим. Коннор не мог точно сказать, в чём именно заключалась разница. Ничего очевидного, на что можно было бы указать пальцем. Франсуа оставался всё таким же ласковым, улыбчивым, вёл себя с той же степенью близости. Внешне ничего не изменилось. И всё же что-то не сходилось. Случались моменты, когда Франсуа, казалось, уходил куда-то далеко, при этом не двигаясь с места. Он легко отвлекался, терял нить разговора, и Коннору приходилось повторять сказанное, словно слова никак не доходили до адресата. Дело было не в равнодушии — не совсем. Скорее в кратких, периодических «отключениях», о которых трудно заговорить, не выглядя при этом параноиком. — Помнишь… — начал Франсуа, но слова застряли в горле. Последовавшая тишина продлилась недолго, от силы пару секунд, но этого хватило, чтобы в груди Коннора зазвенел тревожный колокольчик. То, как Франсуа избегал его взгляда, как глубоко вздохнул перед новой попыткой, давало понять: речь пойдёт о чём-то важном. Несмотря на это, Коннор заставил себя сохранять спокойствие. Он не хотел торопить. Не хотел, чтобы тот дал заднюю. — Помнишь тот день… тот день, когда…? — Эй, — Коннор мягко сжал его руку. — Ты меня пугаешь. И это не было преувеличением. Лицо Франсуа внезапно побледнело, словно воспоминание, которое он собирался озвучить, вытянуло из него все силы. Франсуа издал долгий, тяжёлый вздох. — Тебе необязательно говорить об этом прямо сейчас, — добавил Коннор, слегка понизив голос. — Если не хочешь. Он хотел дать ему лазейку, возможность отступить. Но Франсуа тут же покачал головой. — Нет, дело не в этом, — ответил он. — Просто, кажется, это не самое подходящее место для подобных разговоров. Коннор не сводил с него глаз, продолжая удерживать за локоть. — Ла-адно… — протянул он. — Теперь мне реально не по себе. Мне стоит волноваться? — Я… Франсуа открыл рот, но так и не закончил фразу. — Парни. В конце прохода возник ассистент режиссёра, тяжело дыша, будто пробежал половину съёмочной площадки, чтобы найти их. — Всё готово. Надо идти, прямо сейчас. Коннор повернул к нему голову, затем снова перевёл взгляд на Франсуа. Окинул его долгим взглядом, полным невысказанных вопросов. Франсуа кивнул, выдавив неловкую, неубедительную улыбку. — Ничего серьёзного, Кон, — заверил он, положив ладонь Коннору на плечо. — Правда. Поговорим позже. Прикосновение вышло коротким, внешне обнадёживающим. Коннор кивнул, хотя тяжесть в груди никуда не исчезла. Ему с трудом верилось, что всё в порядке, но раз Франсуа уверял в обратном, придётся пока довольствоваться этим. Не то место. И не то время.***
Хадсон не мог вспомнить, в какой именно момент оказался на диване. В памяти отложилось, как он слушал указания перед дублем, как кивал, запоминая каждую деталь с почти фанатичной точностью, которую берёг исключительно для работы. Он всегда был требователен к себе. Ему было жизненно необходимо делать всё безупречно. И в глубине души парню нравилось получать от данного процесса удовольствие. Но на этот раз всё было иначе. Нервы стянулись в тугой комок в горле: трудно проглотить, невозможно игнорировать. Последние несколько дней ему удавалось избегать совместных сцен с Коннором, включавших в себя нечто большее, чем просто держания за руки или небрежные объятия. И он был благодарен за такую возможность куда сильнее, чем готов был признать. Не потому, что сомневался в собственном профессионализме, а потому, что прекрасно понимал: существуют границы, которые, перейдя однажды, не так-то просто вернуть обратно. И вот он здесь. Сцена вот-вот начнётся. Коннор сидит прямо перед ним. Воспоминание нахлынуло без предупреждения — резкое, неудобное. Один из последних разговоров с Джейкобом, ещё до отъезда в Торонто. Обычная беседа, пара фраз, брошенных вскользь — из тех, что откладываются в памяти, но не сразу доходят до сознания. Тогда Хадсон решил, что в этом не будет нужды. Что, когда придёт время, работа, как и всегда, пойдёт своим чередом. Пока именно в тот день, на площадке, Джейкоб не напомнил: — Мне нужно, чтобы поцелуи с Коннором стали другими, — сказал режиссёр. — Хочу, чтобы зритель увидел разницу, понял, что есть «до» и «после» того, как они начали встречаться. Эта фраза засела в голове. Хадсон создавал образ Шейна с маниакальным вниманием к деталям, и то, как он целовался, было важнейшей частью его образа. Ничто не происходило случайно. Шейн был куда сдержаннее Ильи, куда более закрытым в том, что касалось сближения с другим человеком. Поэтому и целовался он скованно: почти не открывал рот, не торопился, в нём не было напора или отчаяния. А ещё он не пускал в ход язык. Не из-за сомнений или отрицания собственных чувств, а просто потому, что такова была его суть. Шейн искал близости иначе. Он предпочитал зарываться пальцами в волосы Ильи, притягивать его к себе, сокращать расстояние между их телами без излишней откровенности. В этом жесте крылась интимность, тихая потребность в близости, говорящая куда больше любой наигранной страсти. Джейкобу же хотелось, чтобы эта холодность немного оттаяла. После финала первого сезона, когда Илья и Шейн официально стали парой, режиссёр ждал перемен. Раскрепощения. Чего-то, что чётко разделит историю, чего-то визуально осязаемого. Тогда Хадсон спокойно возразил: нет смысла выдавливать действия насильно. Манера Шейна целоваться не была формой защиты или непринятием отношений. Она никак не вязалась с неуверенностью или растерянностью. Это просто часть его характера. Уникальная черта. Глубина его личности. Но, судя по всему, в ушах Джейкоба всё прозвучало как белый шум, потому что ответ оказался на редкость простым и прямолинейным: — Совсем чуть-чуть, — сказал он. — Просто приоткрой рот пошире. Джейкоб прекрасно осознавал, что Хадсон чувствует Шейна до мельчайших деталей. Настолько тонко, что советы касательно персонажа казались почти самонадеянными. Хадсон знал наверняка — возможно, лучше всех, не считая Рэйчел, — способен ли Шейн на подобное. И тем не менее, Джейкоб стоял на своём. Он не собирался перекраивать суть героя; лишь хотел, чтобы тот стал чуточку пластичнее. Ровно настолько, чтобы зритель уловил перемену. И вот теперь, находясь на диване, сжимая Коннора между ног и ощущая его ладони на голой коже своих бёдер, точно следуя отрепетированной хореографии сцены, Хадсон отмёл сомнения и заставил себя сосредоточиться. В этом он был хорош. Именно в этом он обязан быть лучшим. На них были устремлены десятки глаз. Свет, отражатели, камеры, снимающие с разных ракурсов. Всё было выстроено так, чтобы сцена вышла как надо, чтобы каждое движение казалось осмысленным и выверенным. Здесь не оставалось места для ошибок, как и для мыслей, не принадлежащих Шейну. Коннор двигался синхронно с разметкой, то приближаясь, то отстраняясь с математической точностью, в процессе касаясь лбом низа живота Хадсона. На секунду Хадсон порадовался, что на площадке так многолюдно. Что воздух гудел от присутствия посторонних. Ведь шум оставлял меньше пространства в голове для навязчивых мыслей. Не при таком количестве взглядов. Не под пристальным вниманием съёмочной группы. И уж точно не под взглядом Франсуа, находившемся где-то поблизости. — Ты что, забыл, как это делается? Хадсон произнёс реплику со стоном, запрокидывая голову и зарываясь пальцами в кудри Коннора. Тот вскинул голову, улыбнулся так, как умел только Илья, и ответил: — А ты что, куда-то торопишься? Надо подготовиться к матчу в плей-офф? — Да пошёл ты, — бросил Хадсон, схватил с дивана подушку и игриво шлёпнул ею Коннора. Мир замер на секунду. Всего на одну. Это случилось ровно в тот момент, когда Коннор выпрямился. Именно тогда тело Хадсона послало тревожный сигнал. Как бы отчаянно он ни пытался — почти на инстинктивном уровне — зацепиться за реальность, за софиты, за голоса, за тяжесть устремлённых на них взглядов, сердце принялось колотиться о рёбра с несоразмерной силой. Так мощно, что перехватило дыхание. Вдохи стали короткими, рваными. Коннор бережно обхватил его лицо обеими руками. И тело Хадсона отреагировало быстрее мозга. Голова автоматически дёрнулась назад, резко, словно он отталкивал Коннора. Но это было не так. Совсем не так. Тут крылось нечто иное. Отчаянный, животный рефлекс. Неуклюжая попытка сбежать от того, что, как он уже знал, было неизбежно. Коннор его поцелует. — Снято! Голос Джейкоба разнёсся по комнате. Хадсон едва удержался, чтобы не поблагодарить его за это вслух. Он слегка подался вперёд, хватая ртом воздух, словно только что вынырнул на поверхность после долгого погружения. «Блять», — пронеслось в голове. Нужно было срочно взять себя в руки. Сосредоточиться на главном. На работе. На сцене. Коннор бросил на него быстрый взгляд. Мимолётный. И впервые Хадсон возненавидел то, насколько хорошо Коннор его знал. Потому что тому не нужно было долго вглядываться, чтобы понять: что-то не так. — Хадсон, — раздался за спиной голос Джейкоба. Хадсон мысленно выругался. Он повернулся к нему с нелепой, неестественной непринуждённостью, словно понятия не имея, что только что сделал. — Да? — Ищи губы Коннора, — велел режиссёр, руками показывая нужный угол. — Не закидывай так сильно голову. Мне нужно подобрать хороший ракурс, договорились? — Понял, — отозвался Хадсон. Он сказал это, не глядя на Коннора, который всё ещё не сводил с него глаз. — Начнём сначала, — объявил Джейкоб. Коннор ободряюще улыбнулся Хадсону — одной из тех коротких улыбок, что служили ему способом сказать «всё в порядке». Хадсон не был до конца уверен, что именно Коннор имел этим в виду, но знал его достаточно хорошо, чтобы прочесть жест именно так. Или, возможно, у него в голове окончательно всё перемешалось. — У меня уже колени болят, — пошутил Коннор, слегка преувеличивая и потирая покрасневшую кожу. — Прости, — пробормотал Хадсон достаточно тихо, чтобы услышал только он. Тот беззаботно сморщил нос, отмахиваясь от извинений. На этот раз Хадсон был уверен, что он понял его абсолютно правильно. — Раздвинь ноги пошире, детка, — произнёс Коннор, подмигнув и устраиваясь поудобнее. — И смотри на меня. Последняя фраза прозвучала едва слышным шёпотом. Сердце Хадсона пропустило удар, когда Коннор задержал на нём взгляд, произнося это. В этом действии было нечто, окончательно лишившее его защиты. «Коннор, ах ты ж чёртов ублюдок», — подумал Хадсон. Нельзя ведь вот так двигаться по жизни, рассчитывая, что никто не западёт на тебя. Хадсон заставил себя снова погрузиться в сцену. Ему стоило почти сверхчеловеческих усилий оставаться в моменте, не давая мыслям уплывать туда, куда не следует. На этот раз присутствие Коннора так близко казалось чуточку менее удушающим. Он держался. Пока Коннор не выпрямился. Прежде чем отстраниться, ладони Коннора задержались на бёдрах Хадсона на секунду дольше необходимого. Хватка была крепкой, осознанной, балансирующей на грани боли. Хадсон понял всё без слов: немой приказ, способ потребовать его внимания. Он едва успел поднять глаза. Глаза Коннора блестели в лучах софитов, отражая свет так, что казались светлее, ярче, пронзительнее. Одна рука легла на лицо Хадсона, пальцы сжали обе щеки, удерживая на месте, но при этом стараясь не исказить линию губ. Дыхание перехватило в ту самую долю секунды, когда Коннор подался вперёд и накрыл его губы своими. Несколько мгновений сердце билось неровно. Беспорядочно — сбиваясь с ритма. Глаза закрылись почти рефлекторно, словно тело решило сдаться раньше разума. На одно короткое мгновение он полностью растворился в ощущениях. У рта Коннора был сладковатый привкус. Хадсон уловил свежие нотки зубной пасты, смешанные с чем-то более стойким: слабым запахом сигаретного дыма, въевшимся в одежду, поверх которого ложился свежий, цитрусовый аромат мандаринов. Ладонь Коннора скользнула с челюсти на затылок, притягивая Хадсона к себе с уверенностью, не оставлявшей места для сомнений, словно пытаясь свести расстояние между ними к абсолютному минимуму. Хадсон приоткрыл рот, и язык Коннора без колебаний скользнул внутрь, вторгаясь в личное пространство с таким напором, что спазм прострелил от самого живота до горла. Горячая влага заполнила рот, и Коннор задал темп, наклонив голову — поначалу медленно, затем жёстче, глубже. В этом поцелуе было столько влаги, жара и близости, что осознать происходящее, не потеряв при этом рассудок, казалось непосильной задачей. Коннор действовал с безукоризненным контролем, задавая ритм, и Хадсон испугался — по-настоящему испугался, — что тот почувствует, как бешено бьётся его сердце. Именно тогда он уцепился за единственную здравую мысль, чтобы окончательно не развалиться на части: Это не Коннор. Это Илья. Напоминание вернуло его на землю ровно настолько, чтобы удержаться наплаву. «Всё в порядке, — беззвучно твердил он себе. — Ты играешь роль. Ты всё делаешь правильно». И не потому, что свято в это верил, а потому, что повторение фразы помогало абстрагироваться от куда более неудобной правды: он целовал Коннора впервые за год с лишним, и то, что он испытывал, не было чем-то чуждым. Всё казалось до опасного знакомым. Будто тело всё вспомнило ещё до того, как осознал разум. Коннор отстранился ровно настолько, чтобы сменить угол, и снова впился в его губы: он с нажимом втянул нижнюю губу Хадсона, зажал между своими, отпустил — и тут же захватил снова. В какой-то момент руки Хадсона сами собой запутались в волосах Коннора. Когда чужой язык вновь проник в рот, Хадсон сжал пальцы сильнее, углубляя поцелуй на секунду дольше, чем следовало, прежде чем заставить себя отстраниться. — Снято! Голос Джейкоба прорезал тишину комнаты, разрушив момент, словно резкий удар хлыста. Они разорвали поцелуй почти мгновенно, хотя им потребовалось чуть больше времени, чтобы окончательно отстраниться друг от друга. Они замерли лицом к лицу, всё ещё непозволительно близко. Дыхание сталкивалось в узком пространстве между лицами, и в это краткое мгновение ни один из них так и не смог до конца прочесть эмоции другого. — Это было невероятно, парни, — произнёс Джейкоб с нескрываемым удовольствием в голосе. Если бы Хадсон находился в здравом уме, он бы заметил довольную ухмылку режиссёра. Но тут Коннор резко отскочил назад, словно обжёгся о чужое тело. Хадсон так и остался сидеть на диване, пытаясь вспомнить, как шевелить руками и вообще как снова вернуться в собственное тело. Твою мать. Грудь сдавило от внезапного приступа вины. Потому что на секунду этот поцелуй показался слишком настоящим. Слишком его поцелуем. Словно он без спроса пересёк невидимую черту, пусть и в рамках сценария. Словно поцеловал Коннора без его согласия. «Джейкоб сам об этом просил», — убеждал он себя. «Ему просто нужна была страсть в кадре». Он отчаянно цеплялся за эти мысли. — Ты в порядке? — спросил Коннор. Не дожидаясь ответа, Коннор протянул руку и провёл большим пальцем по контуру губ Хадсона, стирая влагу. Жест вышел быстрым, почти машинальным. Слишком интимным, чтобы остаться незамеченным. — Конечно, — ответил Хадсон. Он улыбнулся, и, к его собственному облегчению, голос прозвучал естественно. Убедительно. Настолько убедительно, что Коннор улыбнулся в ответ так, как улыбался всегда — открыто, ярко, словно пробившийся сквозь тучи луч солнца.***
С момента окончания съёмок сцены с Софи, прошло чуть больше сорока минут. Хадсон развалился на одном из диванов в гримёрке, дожидаясь окончания последнего дубля за день. Обычно он оставался на площадке, чтобы посмотреть на получившиеся сцены, но в этот раз усталость взяла своё. Он невидящим взглядом смотрел в потолок, сжимая в руке телефон, что лежал на груди мёртвым грузом. Он им не пользовался. Просто держал, будто лишь стоит выпустить его из рук, как придётся снова начать думать. Вкус Коннора всё ещё ощущался на губах. Тело помнило куда больше, чем хотелось признавать, словно физическая память оказалась намного преданнее рассудка. Тяжело вздохнув, он перевернулся на бок, свернувшись калачиком. Тяжесть в груди не отпускала. Плотная, давящая, она скручивала желудок до тошноты. И дело заключалось не только в чувстве вины; внутри также растянулась пугающая пустота — глухое ощущение, которое, казалось, ничем невозможно заполнить. Он так и не написал Кайли. Их совместный чат давил грузом непрочитанных сообщений, пропущенных звонков и затянувшегося молчания. А теперь ещё и это. Теперь он. Можно ли считать случившееся изменой? Вопрос ворвался в мысли без спроса. Считается ли произошедшее изменой, если он даже не знает, вместе ли они до сих пор? «Нет», — твёрдо, почти резко ответил он сам себе. «Нет. Ты просто играл роль. Это лишь игра. Что за бред?» Он повторил эти слова несколько раз, словно от настойчивости они могли стать правдивыми. Но уверенный ответ не принёс облегчения. Лишь завёл в тупик. Хадсон медленно выдохнул и, особо не задумываясь, разблокировал телефон. Экран вспыхнул, и на секунду внутри шевельнулся страх: а вдруг он увидит имя Кайли, наконец-то ответившей на всё, что он ей отправил? Но чуда не произошло. Тишина никуда не делась. Она давила всё так же сильно. Он не стал открывать переписку. Вместо этого Хадсон начал листать всё подряд. Социальные сети. Неинтересные новости. Короткие видеоролики, о которых забудет уже через пять минут. Подошло бы что угодно — лишь бы не сидеть без дела наедине с мыслью, бесконечно крутящейся в голове. Привкус во рту никуда не исчез — стойкий, предательский. Хадсон плотно сжал губы, словно надеясь таким образом от него избавиться, и снова заёрзал на диване, глубже зарываясь в подушки. Он прикрыл часть лица предплечьем, ища убежища в почти детском жесте. Думать не хотелось. Ни о Конноре. Ни о поцелуе. Ни о Кайли. О чём угодно, только не об этом. Открыв приложение для заметок, он набрал бессмысленное предложение просто ради того, чтобы чем-то занять руки. Тут же стёр. Набрал снова. И снова удалил. Повторяющиеся движения дарили фальшивое успокоение, иллюзию контроля — Хадсон понимал, что занимается самообманом, но на данный момент хватало и этого. «Позже, — сказал он себе. — Я подумаю обо всём позже». Словно подобный хаос можно внести в расписание. Однако тело отказывалось подчиняться. В груди по-прежнему тянуло, а в животе так и осталась пустота. Хадсон снова закрыл глаза — на этот раз не для того, чтобы сбежать, а чтобы сделать вид, будто он отдыхает. Будто ничего не произошло. Что день просто выдался долгим. Спустя несколько минут дверь открылась. Тело Хадсона мгновенно напряглось, в голове пронеслась мысль о Конноре. В каком-то смысле он ужасно боялся, что тот может что-то сказать. Хотя причин для этого не было, верно? Хадсон ведь просто играл роль. Он приподнялся, чтобы посмотреть на вошедшего, и сел окончательно, когда в комнату зашёл Франсуа. — Привет, — бросил Франсуа, опускаясь на стул, повёрнутый к дивану. — Привет, — немного растерянно отозвался Хадсон. Это было странно. Они толком не общались с той самой ссоры в «Эрме́с». Впервые они оказались наедине — без Коннора поблизости, без третьих лиц, способных сгладить напряжение. — Ты на сегодня всё? — спросил Хадсон. Вместе с этими словами чувство вины отозвалось в груди новым, непривычным дискомфортом. Раньше при виде Франсуа первым делом вспыхивала злость — из-за его пренебрежительного отношения к Коннору, из-за плохо скрываемой ревности. Но теперь, с тревожным осознанием собственных чувств, Хадсон не мог отделаться от мысли: а не слишком ли он был к нему несправедлив? — Да, — ответил Франсуа с тяжёлым вздохом. — Коннор сейчас снимается в последней сцене на сегодня. — Ага, я знаю, — кивнул Хадсон, почти рефлекторно взглянув на экран. Время показывало семнадцать минут восьмого. Повисла неловкая пауза. Тяжёлая. Хадсона и Франсуа, в какой-то мере, можно было назвать друзьями. Не близкими. Скорее хорошими знакомыми, проводящими вместе слишком много времени, чтобы оставаться равнодушными друг к другу. Они никогда не делились личным, никогда не переходили эту черту. Зато отдыхали в одной компании, могли поговорить о пустяках, о работе — о чём угодно, не требующем душевной глубины. В большинстве случаев их встречи почти всегда предполагали парные свидания, где Коннор и Кайли дополняли уравнение. — Слушай… — нарушил молчание Хадсон. — Я хочу перед тобой извиниться. Франсуа слишком резко вскинул голову, даже не пытаясь скрыть удивление. — За что? — В тот день в «Эрме́с» я повёл себя как мудак, — прямо заявил Хадсон. — Тебе и так было паршиво, а я… — он сделал неопределённый жест рукой, — по сути, надавил на больное. Причём даже не отстаивая какую-то позицию. Просто проявил жестокость. На лице Франсуа появилась лёгкая, усталая улыбка. — Ох… — он пожал плечами. — Понимаю. Я тоже вёл себя как идиот, — добавил он, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Думаю, на твоём месте я поступил бы точно так же. — Нет, — покачал головой Хадсон. — Мне правда жаль. В тот день я перешёл границы. Франсуа опустил взгляд на свои руки, крепко сцепленные на коленях. — Всё нормально, — произнёс он спустя мгновение. — Коннор знает? — Он прочистил горло. — В смысле… ты ему рассказал? Ну, сам понимаешь. — В общем-то, он послал меня куда подальше, — ответил Хадсон, сухо рассмеявшись. Франсуа тоже рассмеялся, и в этот раз его смех прозвучал искренне. — Он на меня разозлился. — Теперь ясно, — Франсуа кивнул, и выражение его лица стало более осмысленным. — Тогда всё логично. Между ними снова воцарилась тишина, но уже не такая неловкая. Не то чтобы комфортная. Просто другая. Будто атмосфера неуловимо изменилась. — Что логично? — не понял Хадсон. Франсуа едва заметно улыбнулся. — Что ты извинился. — Он откинулся на спинку стула, позволив плечам опуститься, словно навалившаяся усталость наконец-то взяла своё. Хадсон это заметил. В жесте отсутствовала наигранность. — Коннор злится, когда чувствует давление, — произнёс Франсуа несколько секунд спустя. — Не когда совершает ошибку. А когда его заставляют обратить внимание на то, к чему он не готов, или когда кто-то внезапно вынуждает его разбираться с проблемой, которую он хочет решить на своих условиях. — Да, — согласился Хадсон, хотя в животе что-то неприятно сжалось. — Наверное. Внутри вспыхнул импульс — небольшой, но острый — сказать: Я знаю. Он мой лучший друг. Я знаю его куда лучше, чем ты. Мысль пронеслась в голове так стремительно, что застала врасплох. В ней сквозило нечто неуклюжее, почти детское. Глупая вспышка… ревности? От самого слова становилось не по себе даже в мыслях. Потому что Франсуа говорил о Конноре с уверенностью, которая колола Хадсона изнутри. Словно он объяснял что-то, чего Хадсон не знал. Будто эмоции Коннора в тот момент являлись для Хадсона неизведанной территорией. Но это было не так. Хадсон прекрасно понимал, что сделал не так. Точно знал, какой жест, какая фраза и какой тон окончательно вывели Коннора из себя. Язык так и чесался заявить Франсуа, что его анализ слишком поверхностен, и если он судит с позиции близкого человека, то Хадсон мог бы разобрать ситуацию куда глубже. Что он мог бы объяснить — с пугающей ясностью — о чём именно думал Коннор в тот день. Что на самом деле причинило ему боль. Но он промолчал. Проглотил рвущиеся фразы вместе со своей гордостью, осознавая, что легче от них не станет. Они ничего не прояснят. Лишь усугубят ситуацию. Поэтому Хадсон не проронил ни слова. Франсуа посмотрел на него. Не в упор, без лишней навязчивости. Взгляд искоса, оценивающий, словно он прикидывал, как далеко может зайти, не сболтнув лишнего. — Ты не плохой человек, — добавил он. — Просто… отреагировал исходя из собственных внутренних противоречий. Хадсон слегка нахмурился. — Внутренних противоречий? Губы Франсуа изогнулись в лёгкой улыбке, которая так и не коснулась глаз. — У всех нас есть нечто подобное, — пояснил он. — Просто некоторые скрывают свои слабости лучше остальных. В его тоне и в последовавшей за этим паузе проскользнуло нечто такое, от чего Хадсон замер. Мгновенно насторожился. Словно только что услышал фразу с глубоким подтекстом. — Что ты имеешь в виду? — осторожно поинтересовался он. Франсуа снова опустил взгляд на свои руки — те самые, которые до этого нервно сжимал. На этот раз он их расслабил. — Ничего конкретного, — ответил мужчина. — Просто… — он пожал плечами, — я провёл достаточно времени, наблюдая за Коннором, чтобы замечать, когда вокруг него всё начинает рушиться. По спине Хадсона пробежал короткий, почти неуловимый холодок. — Наблюдая? — переспросил он. Франсуа снова поднял глаза и впервые не улыбнулся. — Живя с ним, — поправил он. — Обедая с ним. Трахаясь с ним. Просыпаясь с ним. «Ого», — подумал Хадсон. На долю секунды он наивно поверил, что они снова начинают находить общий язык. Что разговор переходит в более нейтральное русло. Но здесь не крылось никаких точек соприкосновения. А было нечто совершенно иное. Весьма недвусмысленный способ заявить свои права на Коннора. Хадсон коротко, сухо рассмеялся. — Звучит непросто, — произнёс он с сарказмом, который даже не попытался скрыть. Франсуа выгнул бровь, без слов требуя объяснений. — Я имею в виду… — продолжил Хадсон, слегка склонив голову. — Должно быть, это ужасно выматывает. Постоянно так пристально за ним следить. Наедине, в быту. Отслеживать малейшие изменения в его настроении, то, как он разговаривает, как дышит, когда его что-то беспокоит. Он сделал паузу. Короткую. Выверенную. — Почти как вести непрерывный отчёт, — добавил он. — Звучит утомительно. — Тебе, должно быть, ещё сложнее, — парировал Франсуа. Хадсон промолчал. Но не отвёл взгляд. Он просто поддерживал зрительный контакт — спокойно, словно чувствуя, что если он пошевелится, заговорит или моргнёт слишком рано, момент разрушится. Франсуа смотрел на него ещё секунду. — Возможно, ты даже знаешь его лучше, чем я, — продолжил он. — Может быть, намного лучше. Хадсон почувствовал, как внутри медленно и глубоко разрастается пустота. — Но взамен ты ничего не получаешь. — Что? — пробормотал Хадсон. Слово вырвалось тихо, почти сдавленно. Не потому, что он не расслышал, а потому, что требовалось время на осмысление. Франсуа не повысил голос. Не стал устраивать сцену. Он просто произнёс следующую фразу с ясностью, которая причиняла боль именно из-за своей простоты: — Ты довольствуешься крохами, не так ли? Хадсону понадобилось несколько секунд, чтобы полностью осознать, куда именно зашёл этот разговор. Франсуа на что-то намекает? Идея казалась абсурдной. Не прошло и двадцати четырёх часов с тех пор, как Хадсон сам смог дать название своим чувствам к Коннору. Франсуа никак не мог заметить перемены раньше него. В этом, по крайней мере, Хадсон оставался уверен. — Боюсь, ты должен Коннору извинения, — ледяным тоном произнёс он. В голосе не слышалось злости. Лишь отстранённость. Тотальный контроль. — Не знаю, какими были твои прошлые отношения, — продолжил он, — или что такого произошло в твоей жизни, чтобы выработать подобный уровень неуверенности в себе. Лицо Франсуа слегка напряглось. Хадсон заметил реакцию, но не остановился. — Но даже если я неправильно понимаю смысл твоих слов, — добавил он, — ты не думал, что подобные сомнения в нашей с ним дружбе — это прежде всего недоверие к нему? Он издал короткий смешок, лишённый всякого веселья. — Я его лучший друг. Между нами никогда ничего не было. Слова ударили под дых, словно внутренний инстинкт воспротивился им. Хадсон подавил это чувство. — Коннор в тебя влюблён, — продолжил он. — Вы вместе уже больше года. Практически живёте вдвоём. Он разозлился на меня за то, что я влез между вами в тот день, помнишь? Хадсон недоверчиво покачал головой. — И всё же ты сидишь здесь, — добавил он, слегка вздёрнув подбородок, — и метишь территорию. Будто я представляю какую-то угрозу. Будто тебе нужно было прийти сюда и… — он сделал неопределённый взмах рукой, — заявить на него права. Последовавшая тишина казалась болезненно осязаемой. Хадсон, не моргая, смотрел на Франсуа, пока сердце неистово билось в груди. Он высказал всё, что нужно. Франсуа ответил не сразу. Молчание затянулось на мгновение дольше необходимого. Не из-за того, что ему нечего было сказать, а потому, что он, казалось, взвешивал каждое слово. Когда мужчина наконец заговорил, его голос звучал всё так же спокойно, почти задумчиво. — Я не ставлю под сомнение вашу дружбу, — произнёс он. — Или то, как к ней относится Коннор. Не в этом смысле. Хадсон не пошевелился. Он не собирался ослаблять бдительность. — Я имею в виду, — продолжил Франсуа, — и, надеюсь, замечание не прозвучит грубо… — он пожал плечами, — что ты немного эгоистичен. Тебе так не кажется? — Ты о чём вообще? — спросил Хадсон, хотя в груди уже начал завязываться тугой узел. Франсуа с явным раздражением выдохнул через нос и сделал широкий взмах руками. — Да брось, Хадсон. У тебя есть потрясающая девушка. Вы вместе уже много лет. Живёте под одной крышей. Завели кота. Наверняка, когда-нибудь поженитесь. Каждое слово ложилось на Хадсона тяжёлым, болезненным грузом. Теперь эти факты звучали как нечто нереальное. Далёкое. Кайли сейчас, вероятно, ненавидела его. Их отношения висели на волоске, а Франсуа рассуждал об их будущем так, словно оно являлось непоколебимым фактом. — И тем не менее, — продолжил Франсуа, — ты продолжаешь требовать внимания от человека, которому уже есть кому его отдавать. — Чувак, терапия — вещь, которую ты вполне можешь себе позволить, — раздражённо огрызнулся Хадсон. — Выходит, теперь внимание Коннора должно принадлежать исключительно тебе? — Нет, — не повышая голоса, ответил Франсуа. — Но время, которое принадлежит мне как его партнёру, моменты, которые по праву наши как пары… они не твои. Хадсон недоверчиво усмехнулся. — Я ни черта не понял из того, что ты несёшь, — выдохнул он, теряя терпение. — Можешь выражаться яснее? Франсуа смотрел на него ещё секунду, прежде чем заговорить. — У меня есть один вопрос, — произнёс он. — Ты относишься к Коннору так же, как и к остальным своим друзьям? — Разве подобный вопрос не противоречит твоим же заявлениям о том, что ты не сомневаешься в нашей дружбе? — Хадсон покачал головой. — Какая глупость. — Ты не ответил. — Короткий ответ: нет, — пожав плечами, бросил Хадсон. — Развёрнутый ответ: Коннор — мой единственный лучший друг. Разумеется, с ним всё иначе. И о чём тебе говорит этот факт? Франсуа открыл было рот, чтобы ответить, но вместо этого произнёс кое-что другое: — Тот браслет. — Ох, блять, опять этот чёртов браслет, — возмутился Хадсон. — Что на этот раз? Франсуа подался вперёд, и впервые его самообладание дало трещину. — Мы с ним не можем носить парные вещи, — отрезал он. — Чтобы при этом на нас не вылили тонну ненависти. Чтобы люди не желали мне смерти. В конце фразы его голос слегка дрогнул. — Мы с Коннором не можем появиться на публике вместе без того, чтобы твоё имя не приплели к нам, — продолжил он. — И при этом вы двое обмениваетесь одеждой, проводите вместе слишком много времени, а вдобавок ко всему покупаете парные вещи. Он издал надломленный, горький смешок. — Парный браслет — украшение, которое должны носить мы с ним. А не вы. Эта привилегия не твоя по праву. Ты купил такой своей девушке? У вас с ней есть парные украшения? Хоть с кем-то ещё? — Это нелепо, — заявил Хадсон, запрокинув голову назад. — Мы просто заменили… — Подарок фанатки, — перебил его Франсуа. — Я в курсе. Но ты даже не задумался о том, нормально ли эта ситуация выглядит со стороны. — Ты единственный, кто раздувает из-за браслета такую драму, — произнёс Хадсон, вскинув обе руки. — Ты видишь его на мне? Видишь его на нём? Он не упомянул — и не собирался, — что подумывал надеть браслет обратно, если Коннор вернёт свой. — Если какой-то сраный кусок металла вселяет в тебя такую неуверенность, — добавил Хадсон со стиснутыми челюстями, — тогда сделай что-нибудь. Купи ему другой. Набей с ним парные татуировки. Подари кольцо. Сделай предложение. Делай что хочешь, но если из-за страха ты не готов вести себя как его парень, не жди, что другие из-за этого будут отходить в сторону. Франсуа посмотрел на него с уязвлённым видом. — Я не собираюсь ставить крест на нашей дружбе только потому, что тебе захотелось поплакаться из-за браслета, — продолжил Хадсон. — Если хочешь, чтобы мир узнал о ваших отношениях, если действительно хочешь публично заявить о своих правах на него, тогда действуй. Не перекладывай на других ответственность за свой собственный выбор. — Тебе легко говорить, — ответил Франсуа с напряжённым лицом. — Слухи о ваших отношениях с Кайли не вызвали той ненависти, с которой столкнулись мы. С которой столкнулся я. Он безрадостно усмехнулся. — И я трус после этого? Я-то думал, ты знаешь Коннора лучше меня. Он выпрямился, всем своим видом выражая твёрдость. — Из нас двоих только я открыто принадлежу к сообществу. Я единственный, кто столкнулся с этим. И ты правда думаешь, что мне не плевать, что обо мне говорят? Он покачал головой. — Мне насрать. Я поступаю так не из-за страха. Причина в том, что для Коннора огласка станет слишком тяжким бременем. И ты прекрасно это знаешь. Публичный каминг-аут его уничтожит. Его голос стал тише. — Гетеросексуальные отношения — стандарт. В чём обвиняют тебя? В квирбейтинге? Тебе достаточно сказать: «Я бисексуал», и на этом разговоры утихнут. А что насчёт нас? Коннора? Повисло тяжёлое молчание. — Я не стану подвергать его этому, — закончил Франсуа. Хадсон открыл рот. А тут же его закрыл. Никакого драматизма. Едва заметное движение — будто тело попыталось отреагировать раньше, чем разум подобрал нужные слова… и потерпело неудачу. Хадсон искал какую-нибудь заготовленную фразу, едкую реплику, иронию, способную вытащить из состояния, в которое его только что загнал Франсуа. Но на ум не приходило ничего, что не звучало бы жестоко, несправедливо или — что ещё хуже — фальшиво. Всё крутящееся в голове строилось на отрицаниях, утративших былую силу. Поэтому он промолчал. Так и остался сидеть неподвижно, с напряжёнными плечами, уставившись в невидимую точку на полу. Он чувствовал, как пульсирует кровь в висках: каждое слово Франсуа эхом отдавалось внутри с запоздалым эффектом. Франсуа наблюдал за ним ещё какое-то время. Без триумфа. Без упрёка. Со странным, почти осторожным вниманием, словно достиг именно той точки, к которой стремился. — Я уезжаю завтра, — наконец произнёс Франсуа. Хадсон ответил коротким звуком, едва ли похожим на слово. Он не сразу поднял взгляд. Ни о чём не спросил. И больше ничего не добавил. — И если уж быть с тобой до конца честным, — продолжил Франсуа. Он медленно провёл рукой по лицу, выражая крайнюю усталость. Затем упёрся локтями в колени. Его взгляд был прикован к туалетному столику, намеренно избегая зрительного контакта. — Я не хочу, чтобы ты оставался с ним. Хадсон резко вскинул голову. — Что? — Извини, — добавил Франсуа, пожав плечами. — Возможно, я и правда повёл себя лицемерно. Может быть, я действительно задолжал Коннору извинения. Он выдержал паузу. — Но не тебе. Он повернул голову и наконец посмотрел на него. — Я не доверяю вашей дружбе, — произнёс он без враждебности. — Я не доверяю тому, что ты можешь предложить Коннору. Слова врезались в грудь Хадсона тупым ударом. — Что за херню ты несёшь? — огрызнулся он. Франсуа даже не вздрогнул. — Мне не нравится, когда ты крутишься рядом с ним, — сказал он наконец. — И, кажется, только сейчас я признаюсь в этом самому себе. Его голос не дрожал. Не срывался. — Мне не нравится твоё поведение рядом с моим парнем. Эти слова повисли между ними. Хадсон открыл рот ради ответа, но мысли не сформировались вовремя. Он ожидал обвинений. Ожидал плохо скрытой ревности, упрёков, драмы. Но не этого. Не правды, высказанной без всяких прикрас. — Что ж, — наконец произнёс Хадсон. Он пожал плечами, и губы изогнулись в кривой усмешке, которая должна была выглядеть непринуждённой, но таила в себе нечто ядовитое. — Вынужден тебя огорчить, но мы работаем вместе, — добавил он. — И мне ещё больше жаль, что тебе придётся уехать в Монреаль с горечью обиды… зная, что мы с ним останемся здесь вдвоём. Франсуа посмотрел на него с новым интересом. Дело было не в том, что Хадсон говорил, а в том, как именно он это делал. В его тоне появилось нечто иное. — Коннор не ребёнок, — продолжил Хадсон. — Он не марионетка, которой ты можешь управлять, как тебе вздумается. Не тот человек, которому ты можешь указывать, что делать, а что нет. Он сделал короткую паузу — ровно такую, чтобы слова успели осесть в сознании. — Более того, — добавил он, — не знаю, дошло ли это до тебя, но так нельзя поступать вообще ни с кем. Франсуа не перебивал. — И если моё присутствие вдруг стало тебя душить, — продолжал Хадсон, — извини. Но мне плевать. Фраза прозвучала буднично. Без злости. И от этого стала ещё жёстче. — Я буду рядом с ним столько, сколько он сам этого захочет, — сказал Хадсон. — И мне глубоко насрать на твоё мнение. Он не повышал голос. В этом не было нужды. — Я никуда не уйду. Слова застыли в воздухе — весомые, необратимые. «Я обещал Коннору», — хотел сказать он. Но промолчал. — Я знаю, что не уйдёшь, — наконец произнёс Франсуа. В голосе не слышалось упрёка. Лишь усталое признание, сказанное с позиции человека, уже смирившегося с неизбежным. — И я знаю, что он бы тоже с этим не согласился, даже если бы я его попросил. Хадсон ответил едва заметным пожатием плеч и взглядом, подчёркивающим очевидное, словно ситуация не требовала дальнейших объяснений. — Но я хотел попросить тебя об одолжении, — добавил Франсуа. Фраза повисла в воздухе. — Прости, что? — переспросил Хадсон — не грубо, но явно застигнутый врасплох. Франсуа тяжело и протяжно выдохнул, будто наконец позволил себе расслабить плечи. Напряжение в его позе спало ровно настолько, чтобы обнажить нечто иное. — Возможно, это я довольствуюсь крохами, — признал он без капли драматизма. — Возможно, так было всегда. Продолжая говорить, он не сразу поднял глаза. — Не мог бы ты отойти в сторону, пожалуйста? Слово «пожалуйста» прозвучало тихо. Беззащитно. — Я не прошу тебя уйти насовсем, — поспешил уточнить он. — Я не настолько наивен. Я знаю, что это невозможно. Наконец он посмотрел на Хадсона. — Я просто прошу тебя… не приближаться слишком близко. Пауза перед последней фразой была минимальной, но многозначительной. — Оставь мне это пространство, — добавил Франсуа. — Позволь хотя бы попытаться его занять. В голосе не слышалось ни обвинений, ни угроз. Искренняя, неловкая, чисто человеческая просьба, прозвучавшая из-за неуютного положения того, кто понимает утрату контроля над ситуацией, но всё равно решается что-то попросить. Хадсон ничего не ответил.***
В фургоне, по пути обратно, атмосфера казалась напряжённой. По крайней мере, так её ощущал Хадсон. Никто особо не разговаривал, никто не выглядел откровенно смущённым, но в желудке завязался тугой узел, который никак не удавалось игнорировать. Всю поездку он прокручивал в голове разговор с Франсуа. Каждую реплику, каждую паузу. Но громче всего в сознании отдавалась именно эта последняя просьба — навязчивая, от которой оказалось сложнее всего отмахнуться. День выдался долгим. Один из тех дней, когда успеваешь прочувствовать всё и сразу: тревогу, желание, вину, злость, облегчение. И посреди скопившегося шума Хадсон вдруг понял, что упустил нечто важное. Нечто такое, о чём в любое другое время он так легко не забыл бы. Они с Коннором обсуждали личные границы. Воспоминание вспыхнуло с дискомфортной ясностью. Честный, необходимый разговор. Они завели его именно для того, чтобы не дать границам размыться, чтобы защитить существующую связь. Возможно, размышлял Хадсон, произошедшее с Кайли заставило воспоминание поблекнуть. Словно дистанция с девушкой дала негласное разрешение ослабить контроль там, где следовало держать себя в руках. Прямо как и сказал Франсуа. Эгоистично. Он позволил себе забыть о том уговоре, потому что на мгновение показалось, что никто от этого не пострадает. Но теперь перед ним встал неудобный и неизбежный вопрос: разве в этом уравнении не присутствовал кто-то ещё? Хадсон знал — потому что сам к этому пришёл, — что их с Коннором связывает взаимная эмоциональная зависимость. Ничего нового. И это не было тайной. Но разговор с Франсуа снова ткнул его в это носом. Словно вселенная настаивала на том, чтобы он никогда об этом не забывал. Коннор сидел от него на пару рядов впереди, прислонившись к окну; в наушниках, устремив потерянный взгляд на своё отражение в стекле. Свет уличных фонарей периодически скользил по лицу, высвечивая тёмные круги под глазами, усталость и ту мягкость, которая всегда заставляла Хадсона задерживать на нём взгляд чуть дольше положенного. Хадсон не сразу понял, что пялится на него, пока Коннор не повернул голову. Их взгляды встретились лишь на мгновение, и Коннор вытащил наушники. — Ты в порядке? — тихо спросил он, словно боясь нарушить тишину в салоне. Хадсон кивнул почти мгновенно. Слишком быстро. — Да, — ответил он. — Просто устал. Он не лгал. Но и не говорил всей правды. Коннор изучал его ещё секунду, словно прикидывая, стоит ли давить дальше. Затем он тоже кивнул — но жест отличался. Он слишком поспешно отвернулся, снова надел наушники и больше не смотрел в его сторону. Хадсон почувствовал лёгкую горечь от этого резкого отстранения. Они толком не пересекались с тех пор, как закончили снимать сцену с поцелуем. У каждого стояли в расписании другие дубли, затем быстрая читка сценария, технические замечания. Исключительно рабочие моменты. К тому времени ощущение губ Коннора на его собственных — общее тепло, ритм — уже рассеялось. Но осталось некомфортное осознание того, что они всё ещё застряли в хрупком положении, которое может разбиться в любую секунду, если никто не попытается его удержать. Франсуа был прав. Хадсон жаждал внимания Коннора. Он искал его, и даже когда не просил о нём прямо, воспринимал как должное. У него был шанс произнести это вслух, дать происходящему название, но разговор зашёл в тупик, повис между ними, как нечто такое, к чему ни один из них не решался притронуться. Да, они старались избегать физического контакта. Да, они обсуждали границы. Чёрт, ведь прошли всего лишь сутки. Свежая рана. Слишком свежий уговор, чтобы притворяться, будто все проблемы уже решены. Такие вещи не исправляются за один день. Хадсон откинул голову на спинку сиденья и уставился вперёд, остро ощущая пространство, которое теперь разделяло их. Коннор всё так же сидел в нескольких метрах от него, в наушниках, развернувшись к окну. Дистанция была небольшой. Но впервые Хадсон понял, что для её сохранения потребуется нечто большее, чем просто благие намерения.
