What We Always Were

      В то утро Коннор проснулся и тут же упёрся взглядом в голую спину Франсуа.       Его парень сидел на краю кровати, слегка ссутулившись, опустив голову, с напряжёнными плечами — казалось, он уже давно не спал. Тусклый утренний свет пробивался сквозь окно, очерчивая линию позвоночника и расслабленные мышцы.       Франсуа уезжал сегодня.       Коннор пошевелился в постели, всё ещё полусонный, пытаясь придвинуться ближе. Он неуверенно протянул руку, словно не желая тревожить, и коснулся пальцами спины Франсуа.       Прикосновение продлилось едва ли секунду. Франсуа резко выпрямился, словно испугавшись чего-то большего, чем простого касания. Не говоря ни слова, он встал с кровати и направился прямиком в ванную. Дверь закрылась с сухим, оглушающим щелчком.       Коннор не смог выдавить из себя ни слова.       Медленно опустив руку, он вцепился пальцами в простыни. Так и замер, глядя на дверь ванной, пока остатки сна окончательно улетучивались, уступая место тревожному предчувствию.       Коннор перевернулся на спину и протяжно выдохнул. Некоторое время он смотрел в потолок, скользя взглядом по едва заметному пятну на краске, словно пытаясь зацепиться за что-то осязаемое. Из ванной доносился мерный шум воды. Закрыв глаза всего на секунду, он позволил себе прочувствовать ту плотную усталость, что тяжёлым грузом осела в груди.       С начала их с Франсуа отношений прошло полтора года. Немалый срок. И всё же Коннор никак не мог отделаться от дискомфортного ощущения: вместо того чтобы расти как пара, в последние несколько месяцев они словно стояли на месте.       Они ссорились снова и снова. Иногда по мелочам, иногда из-за вещей, казавшихся неизбежными. И всякий раз, когда Коннору казалось, будто они наконец-то всё уладили — когда возвращалось спокойствие и всё вроде бы вставало на свои места, — старый конфликт всплывал вновь. В другой форме, но с той же давящей тяжестью.       Коннор закрыл лицо руками, пытаясь удержать нахлынувшие мысли. Казалось, давление ладоней на кожу могло хоть как-то упорядочить тот хаос, который творился внутри уже слишком долго.       Он ненавидел чувствовать себя так. Ненавидел раз за разом прокручивать в голове каждую ссору, каждое молчание, каждый момент, когда их отношения давали очередную трещину. Но больнее всего били не сами конфликты.       А равнодушие Франсуа.       Было больно от того, с какой лёгкостью тот злился и закрывался в себе. Игнорировал его. Исчезал физически и эмоционально, будто у подобных поступков не могло быть последствий. Словно Коннор мог просто сидеть в одиночестве среди невысказанных слов, дожидаясь, пока мужчина соизволит вернуться.       И в этой пучине изнеможения Коннор начал задаваться вопросом — впервые без попыток уйти от ответа, — как долго он ещё сможет тащить на себе отношения, выбивающие почву из-под ног там, где он должен был чувствовать себя в безопасности.       Когда Франсуа вышел из ванной — с небрежно повязанным на бёдрах полотенцем, в клубах пара, смешанного с запахом мыла, — он ни разу не взглянул на Коннора. Мужчина быстро перемещался по комнате: открыл шкаф, достал чистую одежду.       — Доброе утро, — произнёс наконец Коннор, нарушая тишину.       Честно говоря, он был слегка раздражён, но не позволил эмоциям просочиться в голос. Не хотелось начинать день так же, как закончилась прошлая ночь: с ссоры.       — Доброе, — отозвался Франсуа, не оборачиваясь.       Коннор задержал на нём взгляд чуть дольше, чем следовало.       — Ты всё ещё злишься на меня? — спросил он.       Голос прозвучал мягче, чем планировалось, почти ласково, словно Коннор — сам того не понимая — искал перемирия в чужой холодности.       — Не злюсь, — ответил Франсуа.       И не посмотрел в его сторону.       Коннор шумно выдохнул через нос.       — Лжец, — пробормотал он.       Он встал и шагнул навстречу как раз в тот момент, когда Франсуа обернулся, и впервые с тех пор, как тот вышел из ванной, они оказались лицом к лицу.       — Я сегодня уезжаю, — сухо констатировал Франсуа.       — Знаю, — ответил Коннор, и на этот раз голос прозвучал тише, более устало. — Мы можем поговорить перед твоим отъездом?       Франсуа ответил не сразу.       — Я не хочу, чтобы ты уезжал с обидой на меня, — добавил Коннор.       — Я же сказал, что не злюсь, — повторил Франсуа.       Голос был ровным, но Коннор знал его достаточно хорошо, чтобы понять: спокойствие напускное.       — Ну конечно, — протянул Коннор, склонив голову. — Именно поэтому ты лишил меня утреннего поцелуя.       Он попытался сказать это легко, почти в шутку. Небольшой жест, чтобы разрядить обстановку. Способ напомнить о тех временах, когда всё было просто.       Франсуа полностью повернулся к нему, и Коннор тут же пожалел о сказанном. Не потому, что солгал, а потому, что увидел во взгляде напротив нечто такое, с чем совершенно не хотелось сталкиваться в такую рань. Коннору не хотелось ругаться. Правда не хотелось. Он устал.       — Коннор, — заговорил наконец Франсуа. — Я не понимаю, что мы вообще делаем.       Фраза не прозвучала резко. Она была пропитана усталостью. Коннор моргнул, застигнутый врасплох.       — Что ты имеешь в виду?       Франсуа сделал неопределённый жест рукой в пространство между ними.       — Вот это всё, — пояснил он. — Тебя. Меня. Эти отношения.       Коннор почувствовал лёгкое головокружение, словно земля на миллиметр ушла из-под ног. Не потому, что сам об этом не задумывался — он задавался тем же вопросом буквально пару минут назад. Просто не ожидал услышать подобное вот так, без предисловий.       — И что это должно значить? — переспросил он.       Он сказал это не из желания защититься. Он действительно не понимал. На мгновение Коннору показалось, будто все попытки сгладить углы были напрасны, будто Франсуа просто хочет возобновить вчерашний разговор. Но в его позе не читалось злости. Лишь глубокий, непрекращающийся дискомфорт.       Прошлая ночь, в теории, начиналась просто. Они освободились раньше обычного; оба отснялись в своих сценах и решили вместе поужинать — устроить небольшое свидание. Нечто нормальное. То, в чём оба так нуждались. Хадсон остался с производственной группой, поэтому по возвращении в квартиру они оказались наедине.       Хотелось выжать из этого времени максимум. Нормально попрощаться.       Их тела, как всегда, сработали быстрее разума. Одежда на полу, неизбежная близость, чёткое намерение не оставлять между собой никакого пространства перед разлукой. Но ровно в тот момент, когда они собирались зайти дальше, дверь квартиры открылась.       Вернулся Хадсон.       Коннор помнил всё предельно ясно. Внезапный толчок. Оцепенение в теле. И мгновенную, не требующую обсуждений уверенность.       Были вещи, на которые Коннор мог пойти. И вещи, категорически для него неприемлемые. Заниматься сексом, пока кто-то поблизости мог их услышать, — это чёткая граница. Тем более, если этот кто-то — Хадсон.       — Я не отвергал тебя, — произнёс он наконец, возвращаясь в реальность. — Никогда, и ты это прекрасно знаешь.       Франсуа молча ждал продолжения.       — Для меня это личная граница, — продолжил Коннор. — Дело не в желании. А в чувстве комфорта. В том, чтобы полностью отдаться моменту.       Он потёр шею сзади.       — Не хочу делать что-то наполовину, — добавил он. — Не хочу гадать, кто нас может услышать. Не хочу сдерживаться.       Франсуа на секунду опустил глаза.       — И ведь это уже не впервые, — настаивал Коннор. — Такое случалось раньше, и ты с пониманием к этому относился.       Слова вылетали торопливо, словно он боялся: если не высказать всё прямо сейчас, Франсуа его не услышит.       — Я думал, рядом с тобой мне можно быть собой, — продолжил он. — Думал, что смогу говорить прямо, если мне что-то неприятно. Ты сам сказал мне об этом в прошлый раз.       Франсуа медленно кивнул.       — Да, — тихо признал он. — Ты прав.       Никакой иронии. Никакого сарказма. Лишь усталое принятие.       — Знаю, что секс, когда кто-то поблизости, для тебя неприемлем, — добавил он. — Я понимаю.       Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте читалось крайнее изнеможение.       — Но… — он запнулся. — Неужели ты не мог уступить хотя бы раз?       Коннор удивлённо уставился на него.       — В смысле, — продолжил Франсуа, — мы же не увидимся несколько недель. И порой мне кажется… кажется, что для тебя это не так важно, как для меня.       В словах не было прямого обвинения, но они были пропитаны чем-то хрупким и тяжёлым одновременно.       — Я не говорю, что ты меня не любишь, — поспешно уточнил он. — Просто, складывается такое ощущение, что расстояние не бьёт по тебе так же сильно, как по мне. Оно как будто не давит на тебя с той же силой.       Коннор почувствовал, как в груди сжимается ком.       — Это не так, — возразил он. — Дело не в том, что мне всё равно.       Он на мгновение замолчал, подбирая правильные слова.       — Это секс, — добавил он, словно подчёркивая нечто смехотворно очевидное — и оттого почти оскорбительное. — Просто секс. Разве между нами нет чего-то более глубокого? Неужели недостаточно просто провести ночь вместе? Целуясь? Обнимая друг друга? Не знаю… разговаривая?       Коннор медленно выдохнул, провёл рукой по лицу и бессильно её опустил. Он выглядел уставшим — но вместе с тем раздражённым, словно до него, наконец, кое-что дошло.       — Послушай, — продолжил он, — мне нравится с тобой трахаться. Очень. Я хочу тебя. Ты заводишь меня, от тебя у меня встаёт, ты сводишь меня с ума… но секс — не единственное, что держит меня рядом с тобой.       Тон Коннора балансировал на грани между отчаянием и раздражением. Но голос он не повысил.       — И сейчас я начинаю злиться, — признался он. — Судя по всему, вся эта твоя грёбаная обида связана лишь с тем, что мы не переспали. Как будто только это имеет значение.       Он развёл руками, вскинув брови — смесь недоверия и искреннего разочарования.       — Неужели это всё, что ты видишь? Неужели это всё, что для тебя значат наши отношения?       — Не смей переворачивать мои слова, — отрезал Франсуа. Его голос оставался тихим, почти размеренным, словно он ступал по хрупкому льду, боясь спровоцировать новый взрыв. — Меня оскорбляет даже сама мысль о том, что я мог бы свести наши отношения к постели. Какого чёрта?       Он резко выдохнул, облизав нижнюю губу, прежде чем продолжить.       — Я пытаюсь сказать, — добавил он, — что иногда ты слишком жёсток ко мне. Всё вокруг — границы, сплошной контроль. Всё должно пройти через твою чёртову голову, прежде чем добраться до тела.       Франсуа выделял каждое слово. И тоже не повышал голоса.       — Это мои границы, — без колебаний огрызнулся Коннор, стиснув челюсти. — И я уважаю твои.       Франсуа издал короткий, хриплый смешок — абсолютно безрадостный. В его глазах вспыхнуло нечто колючее.       — Уважаешь мои? — повторил он, медленно покачав головой. — Не обманывай себя, чёрт возьми.       Он повернулся к шкафу и начал резкими движениями вытаскивать одежду, перебирая рубашки и брюки так агрессивно, словно сама мебель была в чём-то перед ним виновата. Теперь он стоял спиной к Коннору, но напряжение по-прежнему сгущало воздух.       — Уважение — это не просто сказать «да» на словах, — пробормотал он. — Иногда это ещё и не вести себя так, будто я вечно требую от тебя слишком многого.       Коннор почувствовал знакомое покалывание в животе — то самое мерзкое ощущение, всегда появлявшееся за секунду до того, как всё летело в бездну. Грудь сдавило, словно кто-то вцепился в неё рукой и не собирался отпускать. И дело было не в удивлении, а в узнавании. Он прекрасно понимал, к чему всё шло.       Они крутились в этой динамике месяцами: начинали с малого, ходили вокруг да около, избегали определённых слов, и в итоге врезались в одну и ту же стену. В те же фразы. В те же обвинения. В ту же накапливающуюся усталость без единого проблеска решения. Иногда менялся тон, даже контекст — но суть оставалась неизменной.       Они оказались в ловушке, разорвать которую никто не мог — или не решался.       И самое страшное крылось не в очередном скандале. А в понимании того, что, несмотря ни на что, ничего не изменится.       — Некоторые границы имеют смысл. Другие — нет, — понизив голос, произнёс Коннор. — Нежелание трахаться, когда кто-то может услышать… извини, но в этом есть смысл. Мне что, нужно заставлять себя через силу, лишь бы ты был доволен?       Вопрос повис в воздухе — неудобный, заряженный эмоциями, не имеющими ничего общего со страстью.       Франсуа посмотрел на него через плечо, не переставая копаться в вещах; неодобрение читалось в напряжённой шее, в стиснутых челюстях. Казалось, каждое слово раздражало его всё сильнее.       — И ожидать, что я оборву связь с лучшим другом, — продолжил Коннор, не отводя взгляда. — Прости, но это не заслуживает уважения. В этом ожидании его нет и никогда не будет. Это совсем другое.       Он выдержал короткую паузу, словно убеждаясь, что не преувеличивает, и его чувствам есть точное название.       — Это токсично.       — Да когда я, блять, просил тебя заканчивать эту дружбу?       Коннор смотрел на него горящими от гнева и усталости глазами.       — Франсуа… — Голос слегка дрогнул, ровно настолько, чтобы выдать мольбу, которую он изо всех сил пытался скрыть. — Я не идиот. Каждая сраная ссора за последние месяцы сводилась к одному и тому же. Я устал.       Он запустил руку в волосы и глубоко вдохнул, словно нуждаясь в кислороде, чтобы окончательно не взорваться.       — И нет, прямым текстом ты этого не говорил, — признал он. — Но это и не нужно. Всё твоё тело кричит об этом. Твоя ревность, твои допросы, твои комплексы, недоверие ко мне. Не будь лицемером. Не говори мне, будто ты этого не хочешь.       — Я не собираюсь с тобой спорить, — глухо отрезал Франсуа.       Коннор издал невесёлый, недоверчивый смешок.       — Забавно. Ведь именно ты захотел поговорить. И я не спорю — я озвучиваю то, что проглатывал месяцами.       Франсуа наконец повернулся к нему. Разочарованный, он размахивал руками, словно пытаясь упорядочить нечто, не желавшее обретать форму. Его дыхание стало тяжёлым, сдавленным, будто он слишком долго прикусывал язык.       — Просьба уважать меня как твоего партнёра и отвести мне подобающее место — не то же самое, что требование прекратить дружбу.       Он сделал резкий жест, разрезая воздух ладонью, и твёрдо покачал головой, как бы ставя на этом точку.       Коннор словно получил удар под дых.       — Когда это я не уважал тебя как своего партнёра? — спросил он, едва сдерживая рвущуюся наружу обиду.       — Ты сам сказал, — не задумываясь, парировал Франсуа. — Весь этот год мы ведём один и тот же разговор как минимум раз в грёбаный месяц.       Уголки его губ устало поползли вниз.       — Но как будто его и не было вовсе. Ничего не меняется.       — Да потому что в этом нет никакого смысла! — огрызнулся Коннор; голос чуть дрогнул и поднялся вверх, несмотря на данное себе обещание не срываться.       — Нет смысла, потому что речь идёт обо мне? — взорвался Франсуа.       Коннор растерянно моргнул. У него закружилась голова. Казалось, фундамент разговора уходит из-под ног.       — Я не понимаю…       — Я хочу, чтобы прямо сейчас ты поставил себя на моё место. — Франсуа ткнул пальцем себя в грудь, выделяя каждое слово. — Представь, что ты — это я. И ответь. И только попробуй сказать, что тебя бы всё это устраивало.       Коннор замолчал. Посмотрел на него. В ожидании. Франсуа не отводил взгляда.       — Что насчёт поездки в Норвегию? — Франсуа вскинул бровь. — Ты сказал, что Хадсон мечтает увидеть северное сияние. Поездка, запланированная для нас двоих, превратилась в какое-то импровизированное двойное свидание.       Коннор открыл было рот, но Франсуа продолжил, не давая ему вставить ни слова.       — Когда ты решил провести отпуск в Канаде. Ты настоял на Ванкувере. И почему же? Потому что там живёт Хадсон. Потому что провести со мной время в Монреале оказалось недостаточно, верно?       Он издал короткий, безрадостный смешок.       — Я купил чёртову квартиру в Ванкувере, чтобы ты был со мной и при этом чувствовал себя комфортно, находясь поблизости со своим другом.       — Это не так, — голос Коннора слегка дрогнул. — Ты сам говорил, что хочешь сменить обстановку. Я просто предложил Ванкувер, потому что…       — Неважно, как появилась эта идея, — холодно отрезал Франсуа. — Важно то, почему ты выбрал именно этот вариант.       Коннор почувствовал, как спирает дыхание.       Франсуа сделал ещё один шаг ему навстречу.       — А как насчёт одежды в твоём шкафу, я уверен, ты даже не помнишь, твоя она или его, — резко бросил он. — А как насчёт того, что ты спал с ним в обнимку, когда уже был в отношениях со мной?       Он смотрел на него, ожидая. Бросая вызов.       — Тебя бы это устроило? Было бы нормально, если бы я так спал с кем-то другим? Если бы я рвался куда-то только потому, что там находится этот человек? Если бы я хотел делить с ним каждую минуту, потому что мне недостаточно быть только с тобой?       Коннор не ответил. Не смог. Это молчание было красноречивее любых оправданий. Он хотел сказать, что больше не спит с Хадсоном в одной постели — по крайней мере, с этим было покончено, — но язык не поворачивался. Слова просто застряли в горле.       Франсуа устало выдохнул через нос.       — Значит, нет, — произнёс он; голос стал тише, но твёрже. — Я не просил тебя ни о чём сверхъестественном. Лишь отвести для меня то место, которое должно принадлежать мне по праву. Но ты говоришь, что в этом нет смысла. Что это лишь мои комплексы.       Он посмотрел ему прямо в глаза.       — Я не требовал ничего, кроме самого минимума. Быть твоим парнем. А не запасным вариантом. И, чёрт возьми, Коннор, я говорил тебе об этом миллион раз.       Пауза была недолгой, но многозначительной.       — И если тебе так тяжело понять настолько элементарные вещи… тогда нам больше нечего обсуждать.       — Что ты имеешь в виду? — спросил Коннор, переминаясь с ноги на ногу. Внезапно стало жутко неуютно, словно пол начал уходить из-под ног. — Ты бросаешь меня?       Франсуа раздражённо цыкнул и швырнул одежду, которую держал в руках, обратно в шкаф. Ткань упала неряшливой кучей, словно до неё тоже больше никому не было дела. Он развернулся к Коннору.       — Нет. Я тебя не бросаю, — ответил он, а затем запнулся. — Но…       Он развёл руками в жесте капитуляции, который показался Коннору невыносимым.       — Я был серьёзен… И сейчас понятия не имею, к чему всё это приведёт.       Удар был мгновенным. Тупым. Коннор ощутил его в груди ещё до того, как осознал смысл слов, — будто кто-то с силой вдавил его грудину внутрь. Он медленно выдохнул, с недоверием качая головой. А затем осел на край кровати.       — По сути, это одно и то же, — отозвался он. — Если ты не знаешь, к чему всё идёт, значит, ты просто не хочешь быть в этих отношениях.       И тогда рана вскрылась полностью. Нечто тяжёлое, сокрушительное сдавило грудь, перекрывая кислород. Он подался вперёд, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладонях, сдавливая виски — словно так можно было заглушить непрекращающийся шум в голове.       В таком положении он просидел несколько секунд. Совсем немного. Ровно столько, чтобы не разрыдаться прямо у него на глазах.       Затем поднял лицо и посмотрел на Франсуа. Глаза покраснели, челюсть стиснулась, а голос дрожал от напряжения, пока он пытался держать себя в руках.       — Неужели я недостаточно раз доказывал, как ты мне дорог? — произнёс Коннор, и его голос надломился от усталости. — Я понял всё, что ты сейчас сказал. Если рассматривать всё под таким углом, то… я всё понимаю. Но ты никогда не говорил об этом в таком ключе.       Он в отчаянии провёл рукой по лицу.       — Франсуа, всё это время я считал, что мы ссоримся из-за Хадсона. И ни разу не задумался о том, что под всем этим крылось на самом деле. Да, ты упоминал об этом тысячу раз, но никогда — в таком свете. Ты просто говорил, что я не тянусь к тебе, не ищу твоего общества. Ты никогда не озвучивал, что именно причиняет тебе боль.       Он замолчал на несколько секунд с приоткрытым ртом, пытаясь подобрать слова, никак не складывавшиеся в фразы.       — Прости, но я, блять, не телепат. Я не умею читать мысли. Я не могу разглядеть твои обиды, если ты о них молчишь. И если ты не укажешь мне на мои ошибки, я так и буду считать, что делаю всё правильно.       — Я не обязан тебе всё разжёвывать, — холодно бросил Франсуа. — Это элементарные вещи. Ты не ребёнок.       — Нет, — возразил Коннор, качая головой. — Ведь наши отношения начались гораздо позже моей дружбы с Хадсоном. Когда мы познакомились, всё уже было именно так. Когда мы стали парой, мои отношения с Хадсоном оставались точно такими же… и ты ни слова не сказал против.       Он сделал глубокий вдох.       — Я признаю свои ошибки. Правда. И понимаю, что я не ребёнок, которому нужно всё разжёвывать и класть в рот. Но отношения строятся на разговорах. Я не нанимался расшифровывать то, что ты держишь в себе. Я на это не способен.       — А я и не прошу об этом.       — Именно этим ты и занимался всё это время.       Лицо Франсуа недовольно вытянулось.       — Почему даже когда я открываюсь, когда высказываю всё, что накопилось в душе, виноватым в итоге всё равно оказываюсь я?       — Я не виню тебя.       — Ещё как винишь, — огрызнулся Франсуа, его голос дрогнул от напряжения. — Ведь в конце концов всё сводится к тому, что я молчал.       Он на секунду опустил глаза со смиренным видом. А когда снова поднял взгляд, в нём читалась не просто злость. Там было разочарование.       — Существуют разные мелочи. И раз ты мне небезразличен, я обращаю на них внимание. У меня в ванной лежат три комплекта полотенец, потому что я знаю: одним ты вытираешь тело, а другим — волосы. У меня в холодильнике всегда есть водка с лаймовой газировкой, потому что тебе такое нравится. Когда мы куда-то идём, я не спрашиваю, что ты будешь пить, потому что знаю — Маргариту.       Коннор смотрел на него, и каждый пример ощущался новым ударом.       — Я перестал покупать лавандовое мыло, потому что ты его терпеть не можешь. Перешёл на кокосовое. Я даже пропустил день рождения собственной сестры, потому что там должен был быть мой бывший, и я подумал, что тебе будет неприятно.       Он пожал плечами.       — Ты не просил меня об этом. Я просто замечал это. Думал о том, каково тебе. Каково было бы мне на твоём месте. Я — по глупости — полагал, что именно так и работают отношения. Суть не в том, чтобы перестать быть собой. А в том, чтобы уступать в вещах, которые не лишают тебя индивидуальности, но при этом дают партнёру чувство уверенности.       Лицо Коннора исказилось от боли. Слишком много откровений. Слишком огромное чувство вины.       — Всё это время я думал, что проблема кроется в том, что я уделяю Хадсону слишком много времени.       Франсуа тут же покачал головой.       — Хадсон тут совершенно ни при чём.       — Чушь собачья! — крикнул Коннор, вскочив на ноги так резко, что матрас под ним прогнулся. — Ты бы вёл себя так же, если бы на его месте был…       Франсуа среагировал не раздумывая. Он сократил дистанцию и зажал Коннору рот ладонью, не дав договорить.       — Не кричи, — настойчиво прошептал он. — Знаешь, это даже забавно. Ты боишься, что кто-то услышит твои стоны, когда мы трахаемся, но тебе абсолютно плевать, если нас услышат во время ссоры.       Прикосновение чужой ладони ощущалось как вторжение. А слова прошили насквозь.       Он с силой толкнул его в грудь, не давая себе времени на сожаления.       — Пошёл ты.       Он развернулся в сторону ванной, но Франсуа догнал его и сжал его руку. Сильно. Слишком сильно.       Коннору стало стыдно. Гадкое, липкое чувство. До него с запозданием доходило, что он воспринимал эти отношения как должное. Что, возможно, он был никудышным партнёром. И оправданий для этого не было.       — Мы ещё не закончили, — процедил Франсуа.       Коннор замер. Обернулся не сразу. А когда сделал это, на его лице не осталось ни следа от былой враждебности.       — Тебе есть что добавить? Потому что мне — нет. Я понял свои ошибки. И теперь понятия не имею, что, чёрт возьми, мне делать. Не понимаю, как ты держал всё это в себе целых полтора года.       — Зато мы говорим об этом сейчас.       Коннор резким рывком высвободил руку.       — Если отбросить всё это… веришь ли ты мне, когда я говорю, что люблю тебя?       Голос сорвался.       Франсуа закрыл глаза на две секунды, показавшиеся вечностью.       — Верю. Правда верю.       Но прозвучало это неубедительно.       — Но…       Коннор почувствовал, как сердце дало трещину.       — Но?       — Дело не в том, что ты меня не любишь, — продолжил Франсуа. — Просто ты любишь меня недостаточно сильно.       Воздух выбило из лёгких Коннора, будто его ударили под дых.       Он слабо кивнул. Был ли смысл пытаться его переубедить? Разве можно убедить человека в силе своей любви?       — Дерьмовое начало дня, — пробормотал он. — Хорошей поездки.       И отвернулся, пока лицо не выдало его с потрохами. Он заперся в ванной. Закрыл за собой дверь. Щелчок замка стал единственной по-настоящему твёрдой вещью во всём этом разговоре.       А по ту сторону повисла тишина, оглушающая сильнее любого крика.

***

      Коннор провёл всю дорогу до съёмочной площадки, прислонившись головой к окну и надев наушники, хотя в них ничего не играло. Стекло холодило висок. Он занял последнее место в минивэне и бросил сумку на соседнее сиденье — возвёл невидимый барьер, чтобы никто не попытался сесть рядом. Сил на разговоры не осталось. Как и на то, чтобы притворяться, будто всё в порядке.       Франсуа уехал на площадку сразу после ссоры. Забрал все свои вещи. И произошедшее вовсе не казалось пустяком: Коннор всё понял в ту самую секунду, когда вышел из ванной и обнаружил пустую спальню. Чемодан исчез. Как и одежда, и тот едва уловимый запах, который всегда оставался после него. Франсуа отыграет последний дубль и сразу отправится в аэропорт.       Вот так просто.       Несколько секунд Коннор простоял на месте, глядя в пустоту, словно если смотреть достаточно долго, происходящее обретёт хоть какой-то смысл. Он не открыл дверь на стук Хадсона. Ничего не ответил на просьбу войти. Просто сел на кровать, уперевшись локтями в колени, и уставился в никуда, пытаясь осознать случившееся.       Они расстались?       Вот так?       Внезапно, без чётких фраз, так и не поставив нормальную точку?       На пустом месте?       Минивэн слегка тряхнуло на повороте, и Коннор моргнул, выныривая из мыслей. Краем глаза он заметил, как Хадсон всё-таки опустился на сиденье рядом, осторожно отодвинув сумку. Коннор был мысленно благодарен ему за это тихое присутствие — без вопросов и давления. Хадсон молчал. И Коннор знал, что вовсе не из-за неведения. Как раз наоборот. Пусть он и не разобрал каждого слова, но крики сквозь стены определённо прорывались отчётливо.       Когда они наконец приехали, Коннор вышел из машины, почти не помня дороги. Помнил, что были пробки. Что кто-то резко затормозил. Что на автомате бросил водителю «спасибо». Но происходящее вокруг казалось чем-то далёким, словно он наблюдал за собственной жизнью со стороны.       Хадсон вышел следом, помог достать сумку, но не проронил ни слова, за что Коннор был бесконечно ему благодарен. Хадсон не пошёл за ним в гримёрку.       На площадке всё шло своим чередом: техники настраивали свет, по полу змеились провода, кто-то слишком громко смеялся у стола с закусками. Запах разогретого кофе смешивался с ароматами лака для волос и пудры. До боли знакомая обстановка. Место, где он точно знал, как себя вести и какую версию себя показывать окружающим.       Внешне ничего не изменилось.       А вот внутри что-то надломилось с пугающей точностью.       Он шёл сквозь суету, скупо кивая в знак приветствия, не сбавляя шага и сохраняя привычную маску. Профессионал. Собранный. Словно совсем недавно он не услышал от любимого человека, что той самой любви было недостаточно.       Ты любишь меня недостаточно сильно.       Эта фраза не прозвучала с криком. В ней не было излишнего драматизма. Всё оказалось гораздо хуже: она прозвучала абсолютно спокойно.       Он вошёл в гримёрку и осторожно закрыл дверь, словно даже щелчок замка мог вывести его из равновесия. Рухнул в кресло перед подсвеченным зеркалом. Белый свет подчеркнул все тени под глазами, каждую морщинку от усталости, которых ещё пару недель назад там не было.       Он посмотрел на своё отражение.       И задался вопросом: когда именно он начал считать, что одной любви будет достаточно?       Он любил Франсуа. В этом не было никаких сомнений. Любил, когда они вместе смеялись. Любил в постели. Любил то, как тот искал его взглядом в переполненной комнате. Любил в пылу страсти и в повседневной рутине. Любил в осязаемых мелочах.       Но любить — не значит ставить на первое место.       Утренний разговор начал выстраиваться в голове заново, на этот раз без спасительной злости, служившей щитом. Отдельные полотенца в ванной. Водка с лаймовой газировкой, которая всегда стояла в холодильнике. Кокосовое мыло вместо лавандового. Отказ от поездки на день рождения сестры, потому что Франсуа подумал о чувствах Коннора.       Мелочи.       Раньше Коннор назвал бы это мелочами. Теперь же понимал, что это был выбор.       Он никогда ни о чём подобном не просил. Франсуа был прав. Он ничего не требовал. Тот шёл на уступки сам, потому что считал, что именно так и строятся отношения: ты меняешь то, что тебя не ломает, чтобы уберечь то, что тебе дорого.       Коннор попытался вспомнить, в чём уступал сам. Если не брать в расчёт поверхностное. Помимо корректировки планов ради чего-то общего.       Пожертвовал ли он чем-то по-настоящему значимым? Изменил ли хоть что-то фундаментальное в своём общении с Хадсоном ради сохранения этих отношений?       Ответ пришёл не сразу. В отличие от грызущего дискомфорта.       Он ждал, что Франсуа всё поймёт. Примет это. Подстроится под то, что самому Коннору казалось естественным и не подлежащим сомнению. Дружба с Хадсоном никогда не обсуждалась, и Коннор ни разу не задумался о том, каково это — наблюдать за их близостью со стороны, и не выглядит ли она как бесцеремонное вторжение.       Дело было не только во времени, которое они проводили вместе. Дело было в том, какое место Хадсон занимал в его жизни.       Сравнение, так сильно оскорбившее его утром, теперь обрело совершенно иной вес. Не хотеть, чтобы кто-то слышал, как вы трахаетесь, но при этом наплевать на то, что кто-то услышит, как вы ругаетесь. В ту минуту это прозвучало как абсурд. Теперь же он понял: Франсуа говорил вовсе не о самом процессе. Он говорил о бережности.       Коннор охранял интимную жизнь с маниакальной одержимостью. Но вот эмоциональную близость отношений он не защищал с таким же рвением. Позволял себе ругаться при посторонних. Он позволял Хадсону вращаться в пространстве, которое должно было принадлежать только им двоим.       Он сводил дискомфорт партнёра к банальной неуверенности в себе, хотя на самом деле тот просто чувствовал себя вытесненным. И признавать правду было больно. Не потому, что это делало Коннора чудовищем. А потому, что делало его виноватым.       Подавшись вперёд и опершись локтями о туалетный столик, он всмотрелся в отражение, словно ожидая увидеть там кого-то другого. Не было никаких внешних признаков утреннего разговора, надломившего что-то между ними. Лишь привычное лицо, готовое к гриму, готовое к игре.       Может, он и не был плохим парнем. Но и тем, кто был нужен Франсуа, он тоже не стал.       Он любил так, как ему было удобно. Исходя из уверенности: если ему самому кажется, что всё нормально, значит, так оно и есть. И когда Франсуа попытался высказаться, Коннор воспринимал это как нападение, а не как крик о боли.       Впервые у него не возникло желания защищаться. Стало стыдно.       Без лишней драмы. Это была не парализующая вина. Что-то более тихое. Тот самый стыд, который накрывает при осознании: человек просил у тебя эмоционального пространства, а ты был слишком занят самооправданиями, чтобы это заметить.       И тут с болезненной чёткостью всплыл в памяти разговор с Хадсоном.       «Тебе не кажется, что у нас выработалась своего рода эмоциональная зависимость друг от друга?»       Тогда Коннор воспринял эту фразу в штыки. Расценил слово «зависимость» как обвинение, намёк на нечто такое, о чём совершенно не хотелось думать. Списал всё на ревность. На недопонимание. На сгущение красок.       Но сейчас, сидя перед зеркалом, это слово уже не казалось преувеличенным.       Оно било в самую точку.       Хадсон просто перечислил факты: тревога из-за отсутствия сообщений; восприятие любой дистанции как отвержения; социальная жизнь, слишком сильно завязанная друг на друге; неадекватные физические реакции после ссоры.       Коннор вспомнил самолёт. Мигрень. Тошноту. Звенящую пустоту после ссоры и едва ли не физическую эйфорию после примирения.       Всё перечисленное оказалось не просто сильной привязанностью. Это была попытка взять свои чувства под контроль. И от подобного признания грудь сдавило тисками.       Потому что если его эмоциональная стабильность так сильно зависела от Хадсона, значит, Франсуа соревновался далеко не с обычной дружбой. Он боролся с той осью, вокруг которой Коннор привык выстраивать собственное равновесие.       Франсуа сорвался не из-за глупой ревности. Он сорвался, потому что слишком долго чувствовал себя невидимым вторым номером. Не на словах — на деле. В решениях. В негласных приоритетах. В автоматических реакциях.       Коннор всегда сначала шёл к Хадсону. Первым делом обсуждал всё именно с ним. Неизменно нуждался в его одобрении, его присутствии, его близости, чтобы чувствовать почву под ногами.       И когда сам Хадсон предположил, что подобная связь не совсем здорова, Коннор пришёл в ярость.       Не потому, что это была ложь. А потому, что слова оказались правдой. А правда всегда ранила.       Было страшно представить свою жизнь без мгновенного доступа к этой стабильности. Страшно ставить под сомнение то, что всегда было неоспоримым. И у этого страха имелись последствия.       Франсуа не пытался вычеркнуть Хадсона из его жизни. Теперь Коннор видел ситуацию предельно ясно. Он лишь хотел пространства, где можно было существовать, не чувствуя себя третьим лишним в том, что должно касаться лишь двоих. Хотел, чтобы его место не приходилось постоянно делить, обсуждать или чтобы оно постоянно зависело от чужого непрерывного эмоционального присутствия.       Коннор опустил взгляд на свои руки, лежащие на столике.       Он не был жестоким намеренно. Никого не предавал. Не лгал. Ему просто было так удобно.       Он верил, что одной любви будет достаточно, даже не задаваясь вопросом: готов ли он пересмотреть свои приоритеты ради её сохранения?       Может, всё дело не в слабой любви к Франсуа. Возможно, он попросту не желал смещать центр тяжести собственной жизни. И впервые чужие упрёки перестали казаться несправедливыми.       Дверь гримёрки тихонько приоткрылась, в щель просунулась голова Софи, а затем и она сама шагнула внутрь. На губах играла робкая, почти осторожная улыбка. Девушка заправила прядь за ухо, всем своим видом показывая, что не хочет лишний раз навязываться.       — Привет, красавчик, — произнесла она, подходя ближе и мягко сжимая его плечо — тепло и по-дружески.       — Привет, красотка, — отозвался Коннор.       Улыбка, коснувшаяся его губ, была настоящей. Не широкой, не наигранной, а совершенно искренней. На секунду тяжесть в груди немного отступила.       — Готов? — спросила Софи, наклонившись и кончиком пальца притронувшись к одной из его идеально уложенных кудряшек.       Коннор легко кивнул, позволяя жесту говорить за себя.       — Я не смогу посмотреть сегодняшнюю сцену, — добавила она, слегка надув губы. — У меня рейс после обеда.       Её разочарование не выглядело наигранным. Оно было искренним — так расстраивается человек, который действительно хотел бы задержаться.       — Как-нибудь в другой раз, — произнёс Коннор со спокойствием, которого пока не ощущал в полной мере, но отчаянно пытался сохранить.       Софи ответила улыбкой и, ещё раз сжав его плечо, отступила.       — Вообще-то, мы увидимся в Монреале. У меня там будет несколько сцен, — сказала она, шутливо вздёрнув плечи. — Джейкоб решил дать мне больше реплик, чем в своё время Рэйчел.       Коннор улыбнулся чуть шире.       — Буду очень рад тебя увидеть.       Когда стилист вышел, Софи опустилась в кресло рядом, и повисла чуть более уютная тишина.       Коннор молчал. Лишь наблюдал за ней краем глаза, изучая выражение лица. Он давно научился безошибочно улавливать ту самую секунду, когда человек решается что-то сказать.       Софи сделала вдох и посмотрела ему прямо в глаза.       — Слушай… нам надо бы куда-нибудь сходить вместе, — проговорила она, указывая пальцем то на себя, то на него. — Устроить какое-нибудь безумство. Мы же никогда толком не тусовались вместе. Давай выпьем. В Монреале, в следующий раз. Втроём.       Он не ожидал, что эти слова так больно ударят его в сердце.       Грудь прошило острой болью. Не сбивающей с ног, но достаточной, чтобы лишить дара речи.       Потому что Коннор понятия не имел, было ли это «втроём» всё ещё действующим уравнением.       Не знал, продолжались ли его отношения с Франсуа, стояли ли они на паузе или уже были разбиты вдребезги, просто никто не решился произнести это вслух.       Он ответил не сразу. И, видимо, заминка отразилась на его лице.       Софи слегка нахмурилась, словно уловила странность в его взгляде. Коннор не понимал, как именно сейчас выглядит, но, судя по всему, эмоций оказалось достаточно, чтобы девушка поспешно исправилась:       — Хадсон, ты и я, — тут же уточнила она, смягчив тон. — Мы втроём.       Она улыбнулась, стараясь разрядить обстановку, будто ничего важного не произошло.       Коннор медленно кивнул, выдавив улыбку, которую на этот раз удержать оказалось куда сложнее. Он ничего не ответил. Не потому, что не хотел, а потому, что не знал, как говорить об этом, когда сам не понятия не имел, в какой точке сейчас находится.       Понятие «мы» перестало быть таким простым, как раньше.

***

      Хадсон шёл по коридору к сегодняшней съёмочной площадке, мысленно прокручивая в голове предстоящий разговор с Джейкобом. Накануне режиссёр вскользь упомянул о корректировке расписания из-за поездки в Монреаль — намечалась встреча с частью команды по поводу съёмок приквела к «Жаркому соперничеству». Тогда Джейкоб не стал вдаваться в подробности, лишь попросил найти его перед сменой, чтобы всё нормально обсудить.       Он даже предложил захватить с собой Коннора, чтобы обсудить всё втроём. Но Хадсон решил этого не делать. Хотел дать другу немного личного пространства. Коннор выглядел неважно, и не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы это заметить. Да, он был тут, как всегда профессионально выполняя свои обязанности, но что-то внутри него словно потухло. А ведь предстояло ещё отработать смену.       Хадсон не хотел взваливать на чужие плечи дополнительный груз.       Хотя, если быть до конца честным, он понимал: Коннор бы не отказался, если дело касалось работы. Он никогда не отказывал.       Хадсон осознавал происходящее. Возможно, куда лучше, чем хотелось бы признавать. Наверное, лучше, чем кто-либо другой на данный момент времени. Потому что совершенно случайно они оказались двумя людьми, запутавшимися в нерешённых проблемах. Двумя людьми, волочащими за собой оборванные на полуслове разговоры и молчание, ставшее слишком тяжёлым.       Этим утром он слышал их ссору с Франсуа.       Вернее, не совсем слышал. Он не разобрал конкретные слова или полные фразы. И понятия не имел, о чём именно шла речь. Просто улавливал голоса. Обрывки. Раздражённые, напряжённые интонации, то затихающие, то взлетающие вверх, словно оба стояли на краю пропасти, куда ни один из них не желал шагать.       И этого оказалось достаточно.       Хадсон на несколько секунд замер по ту сторону стены, не до конца понимая, как поступить. Ему не хотелось там находиться. Не хотелось становиться свидетелем чего-то столь интимного и личного. Поэтому он тихо, почти на цыпочках, покинул квартиру, стараясь не шуметь и не привлекать внимания.       Не из-за чувства вины.       Просто ему было не по себе от роли призрака, маячащего в тени чужой ссоры — какой бы она ни была.       По пути на площадку он думал о Конноре. О том, каким порой жестоким тот мог быть по отношению к самому себе. О том, как тяжело другу мириться с поломкой механизма, в котором были замешаны чувства. И гадал, не смея произнести страшную мысль вслух, — не достигла ли ситуация на этот раз точки невозврата.       У Хадсона не было ответов.       Лишь горькое чувство узнавания чужой усталости, которая слишком сильно напоминала собственную. И подобное сходство выбивало из колеи куда сильнее, чем подслушанная краем уха ссора.       Вдобавок ко всему утром пришло сообщение от Елены. Короткое. По делу. Агентство САА хотело встретиться ещё раз. Ничего срочного, но и проигнорировать просьбу было нельзя. Хадсону придётся подобрать подходящий момент для обсуждения этой ситуации с Коннором, ведь просто ответить отказом и забыть не выйдет.       Эта ситуация зависла между ними с неуютной неопределённостью, но Елена заверила, что они с Брэдом и Ником работают над этим. Эти слова немного успокаивали. Исчезло ощущение, будто они плывут по быстрому течению или принимают важные решения на ходу.       Хадсон знал: хотя бы в этом плане они находятся в надёжных руках.       Он и Коннор.       В конце коридора показался Джейкоб.       Он стоял вместе с Франсуа.       Джейкоб держал в руках нечто похожее на папку с документами и что-то увлечённо объяснял, указывая на страницы. Франсуа временами кивал, слегка подавшись вперёд, чтобы лучше рассмотреть текст, полностью сосредоточенный.       Хадсон инстинктивно замедлил шаг и решил остановиться поодаль. Не хотелось прерывать их разговор. Он прислонился к стене, делая вид, что копается в телефоне, ожидая, когда те закончат, чтобы после можно было спокойно подойти.       Франсуа заметил его первым.       Поднял глаза, и их взгляды встретились. Коридор словно мгновенно сузился. Они смотрели друг на друга целую вечность — хотя на самом деле прошло не больше пары секунд. Никаких жестов. Никаких приветствий. Никаких чётких эмоций на лице. Лишь неловкая пауза, отягощённая невысказанным.       Джейкоб проследил за взглядом собеседника и тоже обернулся.       — А вот и ты, — произнёс он, разрушая момент. — Подойди сюда.       Хадсон выпрямился и направился к ним.       — Доброе утро, — нейтрально отозвался он, убирая телефон в карман.       Как только Хадсон подошёл, Джейкоб захлопнул папку.       — Мы как раз обсуждали корректировку графика, — пояснил режиссёр. — Поездка в Монреаль сдвигается на неделю раньше первоначальной даты. Встреча с креативной командой пройдёт лично. Они хотят видеть вас обоих.       Хадсон машинально кивнул.       — Насколько плотным будет расписание? — спросил он, концентрируя внимание на Джейкобе, хотя игнорировать стоящего рядом Франсуа было совершенно невозможно.       — Всё можно сдвинуть, — ответил Джейкоб. — Но подтверждение мне нужно сегодня.       Повисла короткая пауза.       И тут вмешался Франсуа, его профессиональный тон звучал почти чересчур безупречно:       — Мой рейс через несколько часов. В любом случае я буду в Монреале.       — Отлично, — сказал Джейкоб и повернулся к Хадсону. — Как думаешь, Коннор..? — Его взгляд заметался между ними, не зная, кому именно адресовать вопрос.       — Я передам ему, — быстро спас положение Хадсон. — Мы обсудим со своими агентами, как лучше всего скорректировать расписание.       Джейкоб кивнул и снова открыл папку. Указал ещё на пару пунктов, заговорил о бюджете, логистике, сроках съёмок. Хадсон слушал, отвечал там, где требовалось. Профессионально. Чётко.       — Ладно, не буду вам мешать, — произнёс Джейкоб, захлопнув папку, когда закончил. — Увидимся на площадке через десять минут.       Шаги стихли в коридоре, поглощённые ковролином. Шум съёмочной группы, заполнявший пространство ещё минуту назад, казалось, тоже растворился. Внезапно коридор стал ещё у́же. Ещё тише.       Хадсон и Франсуа стояли друг напротив друга, не двигаясь с места.       Франсуа поправил ремень сумки на плече — совершенно ненужный жест, выдававший его дискомфорт. Бросил взгляд куда-то за спину Хадсону, затем на пол, затем снова на него. Он молчал.       Хадсон тоже.       Он слишком отчётливо слышал собственное дыхание. Заставил себя не скрещивать руки на груди, не принимать защитную позу. Не хотелось, чтобы происходящее выглядело как противостояние. Но и делать вид, будто всё в порядке, тоже не мог.       Взгляд Франсуа наконец остановился на его лице.       Мужчина выглядел измотанным. В глазах читалась немая оценка — словно он прикидывал, как много известно Хадсону… или о чём тот догадывался.       Воздух между ними стал тяжёлым, вязким.       Хадсон сглотнул. Возникло стойкое ощущение: если не заговорить прямо сейчас, то смелости не хватит уже никогда.       — Могу я кое о чём тебя попросить? — он наконец нарушил тишину, произнеся фразу так тихо, словно боялся, что даже стены коридора могли их подслушать.       Франсуа с шумом выдохнул через нос. Не смешок. Скорее, короткий выплеск сдерживаемого раздражения.       — Чего ты хочешь?

***

      Коннор лежал, растянувшись на пустой кровати. Один.       Темнота заполняла комнату плотно, почти осязаемо, а сон всё никак не шёл. Он снова с раздражением перевернулся и в итоге стянул футболку, ворча, будто ткань обжигала кожу, мешала, и уснуть в таком виде было совершенно невозможно. Он цеплялся за столь банальное, чисто физическое объяснение. Отказывался признавать истинную причину. Навязчивое чувство, что Франсуа, кажется, снова готов был исчезнуть.       Утром на съёмочной площадке они почти не пересекались. Никакого нормального приветствия. Лишь скользящий взгляд. Франсуа игнорировал его с такой лёгкостью, от которой становилось невыносимо больно.       И всё же перед его отъездом Коннор нашёл момент, чтобы подойти. Проглотил гордость, затолкав её поглубже, и направился в гримёрку Франсуа как раз в тот момент, когда тот собирался в аэропорт. Сцена выдалась короткой. Холодной. И ни к чему не приведшей. Франсуа лишь бросил, что ему пора.       И больше ничего.       Он не сказал «поговорим позже».       Не сказал «я позвоню».       Не сказал «я напишу».       Ничего.       Так что, по идее, у Коннора не имелось ни единой причины каждые несколько минут пялиться в телефон, ожидая хоть какого-то знака. Сухого сообщения. Пропущенного вызова. Малейшего подтверждения, что они всё ещё существуют в одной реальности.       Но он всё равно ждал.       Телефон лежал на тумбочке. Тёмный дисплей, казалось, смотрел в ответ с насмешкой. Коннор брал его, разблокировал, просматривал уведомления, которые уже видел.       Ничего.       И снова клал на место.       Переворачивался на спину, закрывая глаза рукой.       Такое происходило не впервые.       Ничего нового.       И всё же каждый раз боль ощущалась по-разному.       Тишина комнаты осела в груди. Не ударом, а чем-то медленным, заполняющим всё пространство. Коннор закрыл глаза — не ради сна, а чтобы не смотреть на то самое место, где должен был лежать Франсуа… но его там не было.       Накатывало чувство вины.       Оно не было резким или взрывным. Скорее постоянным. Липким. Словно тонкая плёнка, которую не стереть, как бы сильно он ни пытался отвлечься. Но он заставлял себя не проваливаться снова в те же раздумья.       Одна и та же мысль крутилась в голове весь день, как колесо, не прекращавшее своё движение. Любая попытка отвлечься возвращала к исходной точке. К тем же фразам. Тем же жестам. Тому же прощальному взгляду.       Он смертельно устал от собственного внутреннего голоса.       Подняв руки, он отвесил себе пару звонких пощёчин, словно жжение могло расставить в голове всё по своим местам. Звук гулко разнёсся по комнате. Бесполезно.       Коннор сделал глубокий вдох.       — Хватит, — пробормотал он себе под нос, почти приказным тоном.       Поднялся с постели и принялся мерить шагами комнату, чувствуя скопившееся в плечах напряжение. Тело не знало, куда девать нервную энергию, пульсирующую в руках. Он зарылся пальцами в волосы, откинул их назад и позволил снова упасть на лоб.       Хватит пережёвывать одно и то же. Хватит прокручивать каждое слово, словно прошлое можно переписать.       Да, вина никуда не делась.       Но барахтанье в ней ничего не изменит. От этого телефон не завибрирует. И сказанное не заберёшь назад.       Он замер перед окном, упёршись ладонями в раму. Снаружи город продолжал жить. Проезжали машины. Переключались светофоры. Мир не остановился.       Замер только он сам.       Он держал глаза закрытыми чуть дольше необходимого, и снова вдохнул. Глубокий вдох. Медленный выдох.       Затем позволил себе упасть обратно на кровать, раскинув руки в стороны, словно полностью сдаваясь усталости. На этот раз он зажмурился с твёрдым намерением уснуть — заставить тело отключиться, даже если мозг продолжает бодрствовать.       Попытался очистить разум. Добиться абсолютной пустоты. Никаких картинок. Никаких воспоминаний. Никаких повторяющихся фраз. Только темнота.       Не вышло.       Чем сильнее он старался ни о чём не думать, тем громче становился внутренний шум. Хаотичные мысли. Обрывки ощущений. Сцены, всплывающие без спроса.       Он разочарованно выдохнул.       И решил попробовать противоположное.       Раз уж заставить мозг замолчать не выходит, возможно, удастся направить его в нужное русло. Заставить себя подумать о вещах, которые в теории должны приносить радость. Безопасные воспоминания. Простые моменты. Нечто, не тронутое виной или ссорами.       Он рылся в памяти, как в захламлённом ящике, пытаясь отыскать хоть что-то целое.       Вспомнил детство, как лежал на полу и смотрел «Волшебника страны Оз». Вспомнил дни, когда ездил вместе с родителями на соревнования по бодибилдингу. Как они с Тейлор соревновались, смеясь и поднимая чёрствые буханки хлеба вместо настоящих гантелей, и клялись, что однажды займутся этим всерьёз.       Как начал сводить хаотичные треки в программе — шумную, несовершенную музыку, совершенно не заботясь о том, понятна ли она окружающим. О прогулках по лесу… с Хадсоном.       Хадсон.       Хадсон.       Хадсон.       Коннор резко сел на кровати, когда воспоминания о друге без предупреждения затопили разум. Словно мозг только и ждал этого имени. Будто образы Хадсона нетерпеливо прыгали на заднем фоне, дожидаясь, пока на них обратят внимание.       Сначала всплыла улыбка. Затем то, как он морщил нос, когда на чём-то сосредотачивался. Морщинки в уголках глаз от искреннего смеха.       Хадсон был его якорем. Человеком, рядом с которым трудности казались легче, не такими фатальными. Он всегда находился рядом. В хорошие дни, в плохие, в те дни, когда даже Коннор не мог понять, что с ним происходит.       Ему не хотелось слишком много об этом думать. Наверное, потому, что в глубине души подобные размышления казались неким предательством по отношению к Франсуа. А может, из страха истолковать всё неверно и разрушить ту единственную стабильность, что оставалась в его жизни.       В памяти всплыло видео, которое он смотрел в последний раз. Сияющие глаза Хадсона. То, как он улыбался. Как смотрел на него.       И Коннор понял — с такой ясностью, от которой скрутило живот, — что сам смотрел на друга точно так же.       Он с силой потёр лицо, так что кожа запылала, надеясь, что боль сотрёт эту мысль. Не стёрла.       И он ничего не мог поделать с воспоминаниями о том, что почувствовал во время сцены с поцелуем. О том, как тело отреагировало быстрее, чем разум. О том, что губы Хадсона имели другой вкус. Коннор не знал, забыл ли он эти ощущения за столь долгое время, или же дело крылось в чём-то ином. То, как Хадсон неторопливо приоткрыл рот, впуская его, словно так и должно быть.       Коннор протяжно, натужно выдохнул, отгоняя наваждение. Мысли свернули не туда. Он это знал. Нельзя позволять себе погружаться в подобные дебри. Только не с Хадсоном.       Сердце внезапно забилось быстрее. Он прижал ладонь к груди, словно пытаясь убавить громкость собственных чувств.       Успокойся, — приказал он себе.       Он просто был слишком восприимчив. Слишком уязвим. И, как всегда, именно Хадсон дарил ему покой — даже когда не находился рядом физически.       С того самого дня, как они познакомились, Коннор ни разу не чувствовал необходимости притворяться кем-то другим в его присутствии. С Хадсоном всё складывалось легко. Естественно. Будто они были на одной волне. Им нравилось одно и то же, они смеялись над всякой ерундой и оба обожали без стеснения валять дурака.       Могли до глубокой ночи молча смотреть дурацкие ролики. Записывать абсурдные голосовые сообщения чисто ради смеха. Часами бродить без цели, обсуждая всё и ничего одновременно. Могли сидеть рядом в тишине без малейшей неловкости. Могли видеть друг друга разбитыми и не требовать при этом объяснений.       Коннор мог положиться на Хадсона без всякого страха. Как и Хадсон на него. Мог позволить себе быть не в порядке. Быть раздражительным, уставшим, потерянным. Хадсон никогда не осуждал его за подобные вещи. Не пытался «починить» или обесценить проблемы. Он просто находился рядом. Надёжный. Настоящий.       В конце концов, Хадсон оставался единственной стабильной и прочной опорой в его жизни.       Коннор не стал ничего обдумывать. Знал, что не уснёт. Не в таком состоянии. Поднялся с кровати почти инстинктивно, словно тело приняло решение за него, и тихо пошёл по коридору к чужой комнате. Полоски света под дверью не оказалось, скорее всего, тот уже спал.       Стучать он не стал.       Не хотел будить.       Медленно, с невероятной осторожностью открыл дверь, стараясь не издать ни звука.       Хадсон спал. Лежал на боку, слегка согнув ноги под тонкой хлопковой простынёй. Одна рука была спрятана под подушку, другая расслабленно покоилась на животе. Коннор замер на несколько секунд, очарованный этой тишиной, молча разрываясь между желанием развернуться или пойти дальше.       Выбирать не пришлось. Тело снова приняло решение за него.       Он подошёл к левому краю кровати и предельно аккуратно скользнул на пустующее место, двигаясь медленно, чтобы не нарушить чужой сон. Слегка приподнял простыню и забрался под неё, натянув ткань до бёдер и разделяя тепло. Затем придвинулся ближе и мягко обнял Хадсона за талию так, как делал уже несчётное количество раз.       Сначала Хадсон вздрогнул. Спросонья резко дёрнулся от прикосновения, но Коннор среагировал мгновенно, крепче сжав объятия и притянув его к себе.       Голая спина Хадсона прижалась к обнажённой груди Коннора.       Сквозь сонную пелену Хадсон понял, кто это. Напряжение тут же отступило. Он перестал сопротивляться, чуть наклонил голову вперёд, освобождая место, и лицо Коннора естественно уткнулось в изгиб его шеи. Хадсон подстроился не раздумывая, прильнув с той точностью, которая не требовала объяснений.       Словно кусочек пазла, нашедший своё место.       — Что ты делаешь? — пробормотал Хадсон, не шевелясь, его голос звучал хрипло и тяжело ото сна.       — Не могу уснуть, — ответил Коннор прямо ему в шею.       Запах Хадсона окутал его мгновенно, как и всегда. Он служил убежищем. Коннор так и не сумел толком объяснить это чувство. Это был не просто аромат мыла или запах чистой кожи; нечто более глубокое — мягкий микс сандала и ветивера, который, казалось, словно стал частью Хадсона. Он всегда пах потрясающе. Даже его немытые волосы.       Коннор прижался лбом к его затылку и глубоко вдохнул. Раз. И ещё один. Будто одними вдохами мог привести в порядок всё то, что творилось внутри.       Хадсон медленно пошевелился, всё ещё находясь в полудрёме. Вслепую поискал руку Коннора, без труда нашёл её, переплёл их пальцы и опустил соединённые ладони на середину своего живота, оставляя лежать там — уверенно и спокойно. Рефлекторный жест. Интимный в своей простоте.       — Хочешь поговорить? — спросил Хадсон, не меняя позы, но теперь его голос звучал чуть бодрее.       Коннор покачал головой.       Движение вышло едва уловимым, но этого хватило, чтобы кончик носа задел открытую кожу на шее друга. Чужое тело едва заметно напряглось — непроизвольный, мимолётный рефлекс. Коннор ничего не заметил. Он был слишком поглощён облегчением от того, что находится здесь. От того, что больше не один.       — Я скучал по тебе.       Слова вырвались из груди прежде, чем он успел их остановить. Он тосковал по Хадсону. Ему не хватало его близости, постоянного присутствия, того, как подобный совместный сон — прижавшись друг к другу, без малейшей дистанции — приносил частичку спокойствия. Они делали так много раз. Это не ново. И никогда не казалось чем-то странным.       Изменился лишь сам Коннор.       Он перестал заявляться вот так в гостиничные номера Хадсона после того, как кто-то отпустил комментарий по этому поводу во время интервью или где-то на публике. Коннор не помнил точно, когда и кем это было сказано, но Франсуа тогда разозлился. И этого оказалось достаточно.       Коннор подумал о том, чтобы написать Франсуа: «Ну, я ведь перестал делать то, что тебя расстраивало».       Он плотно сжал губы, разозлившись на самого себя. Думать об этом не хотелось. Возможно, он поступал неправильно. Франсуа имел полное право на дискомфорт. Если бы Франсуа спал в обнимку с другом…       Нет.       Он резко оборвал эту мысль.       Какой же я эгоистичный ублюдок, мысленно отругал он себя. Потому что вот он здесь, ищет утешения в том самом месте, из-за которого возникало столько ссор. Потому что было больно даже представить Франсуа в подобной ситуации, но при этом он позволял себе находиться здесь, обнимая Хадсона так, словно ничего не изменилось.       Это противоречие тяжёлым камнем легло на сердце.       Хадсон, кажется, почувствовал внезапное напряжение в теле Коннора. Осторожно повернулся, пока они не оказались лицом к лицу, как раз в тот момент, когда Коннор удобнее устраивал голову на их теперь общей подушке. Секунду они молча смотрели друг на друга.       Хадсон поднял руку и медленно провёл большим пальцем по чужой щеке, словно проверяя, действительно ли тот находился рядом.       Коннор закрыл глаза и позволил себя утешить.       Всего на несколько секунд.       Прикосновение было мягким, но выбило у него почву из-под ног куда сильнее, чем он ожидал.       — Я тоже скучал, — прошептал Хадсон.       Коннор открыл глаза.       Рука Хадсона всё ещё покоилась на его лице, удерживая с такой естественной лёгкостью, от которой становилось больно. Слабый лунный свет пробивался сквозь окно — плотные шторы остались открытыми — и придавал глазам напротив влажный, почти уязвимый блеск.       — Когда всё успело так усложниться? — прошептал Коннор, не отводя взгляда.       Хадсон снова принялся медленно поглаживать его кожу, легко проводя большим пальцем под глазом Коннора.       — С тех пор, как мы продолжили вести себя подобным образом, — спокойно ответил он, — даже после того разговора о личных границах.       Коннор тихо рассмеялся, но в этом звуке не было ни капли веселья. Хадсон едва слышно ответил тем же.       — Не хочу, чтобы кто-то указывал, что мне можно, а что нельзя делать с тобой, — тихо произнёс Коннор. — Но я также боюсь ранить людей, которых люблю… и которые любят меня.       — Знаю.       И в этом-то всё и дело.       Коннор знал, что у Хадсона с Кайли тоже не всё гладко. Ощущал это по тому, как друг избегал определённых тем, по усталости, порой проскальзывающей в его взгляде. Словно вселенная — та самая, что столкнула их лбами, как двух людей, слишком быстро узнавших друг друга — решила одновременно поставить их на одной и той же точке надлома.       Двое рушащихся отношений.       Два незаконченных разговора.       Два одинаковых страха.       Коннор понял, что молчит слишком долго. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что всё остальное теряло вес, когда Хадсон смотрел на него так.       Он наблюдал за тем, как лунный свет заостряет черты лица напротив. Переносица. Мягкая тень под скулами. Едва заметная тень, которую отбрасывали ресницы на кожу. Хадсон всегда был привлекательным, но дело крылось не только в этом. Дело в том, каким открытым — почти прозрачным — становилось его лицо, когда они оставались наедине.       Коннор почувствовал, как мысли заходят слишком далеко. Не чёткая мысль. Ощущение. Грудь внезапно сдавило. Он слегка отстранился, словно прикосновение начало обжигать.       — Мы поступаем неправильно, — резко сказал он, и голос прозвучал более напряжённо, чем ожидалось. — Нет, в смысле, я… я поступаю неправильно.       Хадсон непонимающе моргнул. Коннор сглотнул.       — Ты просил о границах, — добавил он. — А я продолжаю заявляться сюда посреди ночи и лезть к тебе в кровать, будто ничего не изменилось. Это нельзя назвать уважением. — Он вздохнул. — И у нас обоих творится такое дерьмо в отношениях, что…       Он осёкся. Обвинял себя, но при этом продолжал действовать по тому же сценарию, втягивая в это и Хадсона. Коннор слегка приподнялся, намереваясь встать.       — Конни…       — Мне лучше уйти.       Матрас прогнулся, когда он попытался отодвинуться, но не успел и на секунду сдвинуться дальше. Хадсон схватил его за руку. Не грубо, но крепко.       Коннор удивлённо повернул голову, и Хадсон одним движением дёрнул его на себя, заставляя снова лечь. Не дал времени на реакцию. Притянул к своей обнажённой груди, обхватив руками, будто это было самой естественной вещью на свете. Лицо Коннора уткнулось в тёплую кожу прямо там, где билось сердце.       Хадсон зарылся пальцами в его волосы и принялся медленно их поглаживать.       — Нет, — пробормотал он тихо, теперь уже окончательно проснувшимся голосом. — Останься. Останься сегодня. Только на одну ночь.       Это прозвучало как мольба.       Коннор замер на несколько секунд. Ему хотелось возразить. Сказать, что так нельзя. Что именно об этом они и договаривались — больше так не делать. Что искать подобного утешения, в такой час, в этой комнате… значит переступить черту.       Но тело отказывалось подчиняться.       Пальцы сжались на торсе Хадсона. Не крепко. Лишь бы за что-то зацепиться. Затем он обнял его за талию, закрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь усмирить хаос, взорвавшийся в груди пару минут назад.       Он слышал биение сердца под своим ухом.       Удар. Ещё удар. Быстрый.       Коннор не знал, чьё это было сердце — его или Хадсона.