What We Always Were

      Коннор резко распахнул глаза: по комнате разнёсся грохот.       Что-то разбилось об пол с резким звоном, а следом послышалось приглушённое ругательство, которое он узнал мгновенно. Раздражённый голос Хадсона доносился из гостиной; тот что-то сердито бормотал себе под нос.       Потребовалась пара секунд, чтобы прийти в себя. Свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, резанул по отяжелевшим векам. Сон ещё не до конца отступил, сковывая тело плотной пеленой.       Коннор неловко сел, запутавшись в простыне. Попытался встать, но ткань обвилась вокруг ног, и он едва не упал. Нетерпеливо отбросив её на пол, направился к двери.       Он открыл дверь, щурясь от бьющего по зрачкам света из коридора. С силой потёр лицо обеими руками, пытаясь окончательно проснуться и избавиться от рези в глазах.       — Прости, — крикнул Хадсон из гостиной, даже не обернувшись. — Не хотел тебя будить.       Коннор несколько раз моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд.       — Ты в порядке? — спросил он хриплым ото сна голосом.       — Прости, — повторил Хадсон, на этот раз тише.       Когда зрение наконец прояснилось, Коннор разглядел его. Хадсон сидел на корточках посреди гостиной и осторожно собирал осколки бывшей кофейной кружки. По полу неровной лужей растекалась тёмная жидкость.       Коннор, всё ещё пошатываясь спросонья, сделал шаг вперёд и едва не потерял равновесие. Его качнуло в сторону, и он нелепо взмахнул руками, рефлекторно пытаясь устоять на ногах. Замерев на пару секунд, чтобы переждать головокружение, двинулся дальше уже осторожнее.       Молча опустившись на корточки рядом с Хадсоном, он принялся собирать крупные куски керамики.       — Иди умойся, — сказал Хадсон, дважды мягко хлопнув его по руке. — Я сам уберу.       Коннор ничего ответил.       Он всё ещё пребывал в полудрёме, но этого хватило, чтобы заметить неладное. Хадсон избегал его взгляда. Внимание друга было преувеличенно приковано к полу, к осколкам — к чему угодно, только не к глазам Коннора.       Сердце Коннора забилось чаще.       Воспоминание нахлынуло внезапно: темнота спальни, прикосновение к Хадсону, общее тепло под одеялом. И, самое главное, чёткое, неоспоримое ощущение собственного пульса, дико колотящегося о голую грудь друга.       Паника накрыла с запозданием.       Неужели Хадсон это почувствовал?       От этой мысли в груди всё сжалось. Прошлой ночью, измотанный и отчаянно нуждающийся в утешении, он особо ни о чём не думал. Ему просто была необходима близость. Нужна была точка опоры. Но сейчас, окончательно проснувшись и ощущая, как тело сковывает иное напряжение, Коннор прокручивал ту сцену в голове с пугающей ясностью.       Как, чёрт возьми, он должен объяснить подобное, если сам до конца не понимает причину своей реакции?       Коннор попытался найти всему логическое объяснение.       Выдалась тяжёлая ночь. Он был уязвим. Не мог уснуть. Тело всегда так реагирует на стресс. Сердцебиение учащается. В этом нет никакого скрытого смысла.       Или всё-таки есть?       Он нервно облизал нижнюю губу. Вдруг Хадсону стало не по себе? Вдруг случившееся — это уже перебор? Коннор перешёл черту, забравшись к нему в постель посреди ночи. Ища у него поддержки. Цепляясь за него так, словно только он удерживал весь его мир от разрушения.       Но тут всплыло ещё одно воспоминание, которое немного — самую малость — успокоило. Хадсон ведь не оттолкнул. Не отверг. Наоборот, сам обнял крепче. Прижал к своей груди. И хриплым ото сна голосом попросил остаться.       Останься. Останься сегодня. Только на одну ночь.       Это воспоминание принесло мимолётное облегчение. Да, возможно, он переступил черту. Но игра не шла в одни ворота. Хадсон сам позволил этому случиться. Хадсон тоже обнимал его в ответ.       Отложив зажатый в руке осколок, Коннор, не давая себе времени на сомнения, потянулся к подбородку Хадсона. Осторожно коснулся его и приподнял, заставляя того поднять голову.       — В чём дело?       — Ни в чём, — слишком поспешно ответил тот.       Хадсон попытался отвернуться, но Коннор сжал пальцы чуть сильнее — не причиняя боли, а лишь не давая вырваться.       — Ты действительно собираешься врать мне прямо с утра?       Хадсон издал короткий, лишённый всякого веселья смешок.       — Иди умойся.       Он поднялся прежде, чем Коннор успел продолжить расспросы, и ушёл на кухню с собранными осколками в руке. Бросил их в раковину с нарочитым грохотом.       Коннор ещё секунду посидел на коленях, глядя ему вслед. Затем тоже встал.       — Хадди, — снова позвал он, на этот раз тише и спокойнее. — Ты в порядке?       Вопрос не был формальным.       Между ними повторное «ты в порядке?» никогда не означало давления. Не являлось навязчивым требованием. Фраза служила неким кодом. Открытой дверью, в которую не обязательно было входить. Слова значили: я рядом. Значили: ты можешь рассказать мне что угодно… даже если не знаешь как. Даже если думаешь, что я не захочу это слушать.       И почти всегда приём срабатывал безотказно.       Хадсон перестал мыть руки под струёй воды. Замер на несколько секунд, слегка ссутулившись, словно решая, стоит ли заводить разговор прямо сейчас.       Наконец, он выключил кран.       Сердце Коннора пропустило удар.       — Звонила Елена, — произнёс Хадсон, всё так же не оборачиваясь. — В общем… САА хотят снова с нами встретиться.       Коннор удивлённо моргнул, переваривая услышанное, в то время как остатки сна окончательно улетучивались. Так дело в звонке? Не в том, что он залез к нему в кровать посреди ночи?       Облегчение от осознания истинной причины оказалось неожиданно сильным. Настолько, что Коннор едва не упустил из виду нечто важное. Любые дела, связанные с САА, не сулили ничего хорошего.       — Я в курсе, — ответил он, запустив пальцы в волосы и с силой почесав затылок. — Извини. Совсем забыл сказать, что мне звонила Натали. Я искал тебя на площадке, но не нашёл, а потом… ну, это вылетело у меня из головы.       Хадсон едва заметно кивнул. В жесте не читалось упрёка, лишь сдерживаемое напряжение.       Коннор сделал ещё один шаг в сторону кухни.       — Всё настолько плохо? — спросил он. — Это всё, что она сказала?       Хадсон обернулся, и Коннору показалось, будто ему дали пощёчину — настолько фальшивой была ответная улыбка.       Он продолжал притворяться. А подобное поведение значило лишь одно: за этим скрывалось что-то ещё.       Опасение, что прошлой ночью Хадсон всё-таки что-то почувствовал, вернулось с новой силой, лишая возможности дышать.       — Нет, — поспешно ответил Хадсон. — Просто… она сказала, что Натали и Стивен летят в Монреаль для встречи. У них есть какое-то предложение.       Коннор нахмурился.       — Серьёзно?       Хадсон медленно кивнул, не отводя взгляда.       Коннор понимал: раз уж руководство агентства решило прилететь лично, дело серьёзное. Логичнее было дождаться возвращения Коннора и Хадсона в Ванкувер. Но, учитывая их забитые графики, осуществить задуманное сейчас невозможно. Если представители САА направляются в Монреаль, значит, им кровь из носу нужно было поговорить с ними лично.       В животе Коннора завязался тяжёлый узел, пока он вглядывался в лицо Хадсона. Да уж. Ничто не могло оправдать подобную спешку со стороны Стивена и Натали. Особенно учитывая их последнюю встречу. Не после категоричного отказа.       Но какое-то внутреннее чутьё подсказывало: на этом плохие новости не закончатся.       Он слишком хорошо знал Хадсона, чтобы понимать его молчание. И нечто — то, как именно Хадсон смотрел на него — буквально кричало: он что-то недоговаривает.       Изменились условия контракта?       Или же всё осталось прежним, но теперь на них будут давить с удвоенной силой?       Разум Коннора начал дорисовывать недостающие детали, порождая всё более пугающие сценарии. Если речь шла о том предложении… чего они лишатся на этот раз? Очередной рекламной кампании? Уже подписанного контракта? Чего-то такого, о чём они даже не догадывались?       А затем в голову без спроса закралась мысль похуже.       Что, если у них уже отобрали нечто ценное, а Хадсон просто не знает, как ему преподнести эту новость?       Внутренности снова сжались.       И словно желая подлить масла в огонь, на поверхность всплыло очередное предположение — куда более личное и дискомфортное.       А вдруг дело всё-таки в прошлой ночи?       Хадсону теперь некомфортно в его обществе?       Мысли мелькали стремительно и иррационально, но их хватило, чтобы сердце в груди заколотилось с удвоенной силой.       — В этот раз я могу пойти один, — внезапно выпалил Хадсон, нарушив тишину.       Коннор нахмурился.       — Нет, — моментально отрезал он, посчитав данную идею абсурдной. — Я не оставлю тебя наедине с этими чёртовыми змеями.       Хадсон шагнул ближе. В его взгляде появилось нечто отчаянное.       — Я хочу пойти один, — заговорил он настойчивее и быстрее. — Я поговорю с ними и…       Как только расстояние между ними сократилось, Коннор поднял руку и опустил её тому на плечо.       — Нет, Хадди, — твёрдо произнёс он. — И это не обсуждается.       Именно в этот момент из спальни завибрировал телефон Коннора — сухой треск о деревянную прикроватную тумбочку прозвучал в тишине подобно выстрелу.       На долю секунды сердце испуганно ёкнуло. Это мог быть он.       Разум отключился. Повинуясь инстинкту, Коннор рванул в сторону коридора, но рука Хадсона стальной хваткой сомкнулась на его запястье, резко дёрнув назад. Коннор обернулся, ничего не понимая. И увидел выражение его лица. Тот же взгляд, что и раньше — напряжённый, закрытый. Словно Хадсон обладал информацией, которой у Коннора ещё не было.       Внутри всё оборвалось.       Коннор покосился в сторону спальни, где, не переставая, вибрировал телефон. Затем снова посмотрел на Хадсона. Он даже не попытался вырвать руку.       — В чём дело? — спросил он, и на этот раз в его голосе проскользнуло раздражение. Не на Хадсона, а на назойливое чувство, будто от него ускользала крайне важная деталь.       Хадсон покачал головой, не отпуская его запястья. Хватка стала чуть сильнее.       — Звонила Елена.       — Ты уже говорил, — нетерпеливо перебил Коннор.       Хадсон открыл рот, собираясь сказать правду, но слова застряли в горле. Сжатые челюсти выдавали его с потрохами.       Телефон снова настойчиво зажужжал — резкий звук ударялся о дерево, словно тиканье часов, отсчитывающих время до взрыва.       Коннор попытался высвободиться, чтобы пойти в спальню, но голос Хадсона заставил замереть на месте.       — Ты поговорил с ним?       Коннор оцепенел, словно кто-то резко ударил по тормозам. Медленно повернулся, всё ещё чувствуя покалывание от хватки на запястье; на лице читалось абсолютное непонимание.       — С Франсуа? — уточнил он, хотя прекрасно понимал, о ком идёт речь.       Хадсон ответил коротким кивком.       — Нет, ты же знаешь, мы…       — Нет, — перебил Хадсон, сдержанно, но твёрдо. — Ты поговорил с ним о САА? Я ведь просил тебя узнать.       Голос звучал размеренно, тихо, но был натянут, как струна. Казалось, он тщательно подбирал каждое слово, боясь спровоцировать взрыв. Коннор мгновенно узнал интонацию. Хадсон всегда говорил так, когда чувствовал, что ступает по тонкому льду.       В последний раз, когда они затрагивали больную тему, Коннор замкнулся в себе. Занял глухую оборону. Защищал Франсуа с таким рвением, будто малейшее сомнение в нём приравнивалось к предательству.       Хадсон наконец отпустил его запястье, и рука Коннора безвольно повисла вдоль туловища, отяжелев так, словно больше не принадлежала телу.       — Он ничего мне не рассказал, — прошептал Коннор, скорее обращаясь к самому себе, чем к Хадсону.       Фраза прозвучала жалко.       — Я же просил тебя спросить у него.       На этот раз слова сорвались с губ резче, чем задумывалось. Хадсон не хотел бросаться обвинениями, но напряжение взяло своё.       Коннор поднял глаза и увидел выражение лица напротив.       Во взгляде читалась не злость. Там застыл страх. Страх стать тем, кто разрушит иллюзию, за которую Коннор так отчаянно цеплялся. Страх, что именно он принесёт ту новость, которая может окончательно сломить его.       — Я хочу, чтобы ты узнал правду от того, на кого сможешь злиться без зазрения совести, — добавил Хадсон уже мягче, словно оправдываясь.       Коннор слушал, но смысл слов ускользал. Слова разбивались о нарастающий внутри гул. Путающиеся мысли. Догадки. Обрывки прошлых разговоров.       Хадсон слегка приподнял ладони — жест заблаговременной капитуляции.       — Робби Джи Кей подписал контракт с САА.       Имя обрушилось на него всей своей тяжестью. Прозвучала не просто новость. Появился фрагмент, слишком идеально вписывающийся в пазл, который Коннор так упорно отказывался собирать.       Он почувствовал, как внутри всё перевернулось. Резкий толчок. Словно сердце споткнулось о собственный ритм.       Картинки вспыхнули в воображении сами собой. Робби рядом с Франсуа. Совместное заявление. Промо-фотографии. Интервью о возникшей «химии», сотрудничестве, общих проектах. Идеально выверенная пиар-история. Возможно, даже с намёком на романтику.       — Елена считает, что контракт с Франсуа могут заключить уже на этой неделе, — добавил Хадсон.       — Бред собачий, — не задумываясь, выплюнул Коннор.       Реакция была мгновенной. Инстинктивной.       И столь же быстро пришло раскаяние.       Лицо Хадсона неуловимо напряглось. Мелькнула обида — будто своим отрицанием Коннор обвинил его во лжи. Он заметил изменение. И почувствовал укол сожаления. Хадсон никогда не стал бы врать о вещах, способных причинить ему сильную боль. Нет. Никогда.       Но ведь и Франсуа не смог бы так поступить… верно?       — Ладно, — процедил Хадсон, сжав челюсти. — Ответь уже на этот чёртов звонок.       Коннор повернулся к спальне, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.       Какая-то часть его души — не такая уж и крошечная, как хотелось бы, — надеялась, что это Франсуа. Надеялась на его звонок. Верила: он сам расскажет правду, опередив остальных. Что в нём осталась хоть капля элементарной преданности.       В глубине души Коннор знал: Хадсон не врёт. Он бы никогда не солгал о том, что могло причинить ему боль. Кто угодно мог его предать.       Но только не он.       А Франсуа?       Рука дрогнула, когда пальцы сомкнулись на смартфоне. Едва заметно, но движения хватило, чтобы перехватить трубку поудобнее перед тем, как поднести её к уху. Разочарование осело в груди ещё до нажатия кнопки ответа.       Звонил Ник. Не Франсуа.       — Привет, Ник, — произнёс он в трубку.       Коннор изо всех сил старался, чтобы голос не выдал опустошения, только что обрушившегося на него.       — Доброе утро, Коннор, — поприветствовал его Ник тем профессиональным тоном, который всегда использовал для телефонных разговоров. Сухим. Контролируемым. Разительно отличающимся от его манеры общения вживую. — Буду краток, знаю, тебе наверняка уже пора на площадку.       Коннор машинально взглянул на часы. Времени было навалом. Эта незначительная деталь показалась почти оскорбительной. Мир продолжал функционировать в привычном ритме.       — Коннор, — продолжил Ник, — Хадсон уже сказал тебе о том, что представители САА летят в Монреаль?       — Узнал только что.       Он ответил на автомате. Словно короткие реплики могли ускорить переход к самой сути. Словно отсутствие долгих прелюдий сделает удар менее болезненным.       — Ясно, — ответил собеседник на том конце провода. — Елена, Брэд и я тоже будем там. — Он сделал паузу и издал тихий вздох, который не сумел скрыть. — Послушай, Коннор, тебе вряд ли понравится то, что я сейчас скажу, но…       — Франсуа подписал контракт? — перебил его Коннор.       Вопрос вырвался раньше, чем удалось прикусить язык.       В трубке повисла секундная тишина. Паузы было достаточно, чтобы понять: он попал в самую точку.       — Ты уже в курсе, — произнёс Ник, слегка понизив голос.       — Он поставил подпись? — настаивал Коннор.       Ему не нужны были витиеватые объяснения. Не нужны были сомнения. Ему требовался чёткий ответ.       — Мы полагаем, что бумаги будут подписаны на этой неделе, — ответил Ник. — Но, Коннор… по сути, всё уже решено. Осталось лишь поставить подпись.       Коннор почувствовал, как в висках застучала кровь.       — Ты знаешь, какие обязательства прописаны в контракте?       На этот раз молчание затянулось. К горлу подкатила тошнота. Тело уже всё поняло, хотя разум всё ещё отказывался верить.       — Ну, в контракте Робби всё прописано предельно чётко. Мы не знаем, будет ли контракт Франсуа идентичным, — наконец ответил Ник.       — Предельно чётко? — переспросил Коннор, внезапно осипнув.       — Без всяких намёков. Буквально, — поправил Ник, и в его интонации слышалась попытка смягчить неизбежное. — В контракте Робби есть пункты о создании имиджа звёздной пары и о пиар-романе.       Эти термины ударили по нему не хуже кулака.       — И что это значит? — спросил Коннор, хотя уже догадывался об их значении.       — Имидж звёздной пары означает позиционирование двух знаменитостей как единого коммерческого продукта, — осторожно пояснил Ник. — То же самое они хотели провернуть с тобой и Хадсоном. Обложки журналов, совместные интервью, рекламные кампании, проекты, где эта самая «химия» выступает главной приманкой для зрителя.       Образы вернулись. Стали резче. Куда более осязаемыми.       Франсуа и Робби на журнальных обложках. Франсуа и Робби на красных дорожках. Франсуа и Робби рассуждают о духовной связи, о невероятной близости.       Коннор почувствовал, как подкашиваются ноги.       — А второй пункт? — выдавил он, тяжело опускаясь на кровать.       Он сел на матрас: дрожь в ногах стала совершенно невыносимой.       — Пиар-роман обычно подразумевает индивидуальные контракты с условиями поддержания имиджа, соглашения о совместном продвижении и скоординированные стратегии агентства, — ровным тоном продолжил Ник. — Гораздо проще реализовать подобное, когда оба актёра работают с одним агентством. Именно поэтому…       Он не закончил фразу. В продолжении не было нужды.       Коннор и так всё понял.       Если Франсуа подпишет контракт. Если Робби уже подписал контракт. Если они оба будут числиться в одном агентстве...       Сюжет сложится сам собой.       Произойдёт не просто сотрудничество. Это будет холодная стратегия.       Коннор смотрел перед собой невидящим взглядом. Телефон по-прежнему был прижат к уху, но комната вокруг, казалось, растворялась в пространстве.       Проблема заключалась не только в подписании контракта.       Пока Коннор гадал, можно ли ещё спасти их отношения, пока ломал голову, как поговорить с ним до его отлёта в Монреаль… Франсуа вовсю обсуждал будущее, в котором его публичный образ будет намертво привязан к другому человеку.       Официально. Публично. Прибыльно.       Коннор так и не понял, сам ли он сбросил вызов, или же Ник повесил трубку. В какой-то момент гудки стихли, и в комнате воцарилась тяжёлая тишина.       Узел в желудке затягивался с безжалостной медлительностью. Не ощущалось внезапного взрыва. Скорее удушливое давление, которое нарастало постепенно, сдавливая внутренности, поднимаясь к груди и застревая комом в горле.       Он не плакал после их последней ссоры. Точнее, почти не плакал. Заставил себя поверить: случилась лишь очередная размолвка. Одна из многих. Они обязательно поговорят. Увидятся в Монреале. И, как всегда, всё уладят. Брошенное «я не знаю, к чему всё приведёт» ещё не означало конец.       Он не заплачет и сейчас. Слёзы станут равносильны признанию: Франсуа принял решение о собственном будущем, в котором для Коннора не было места. Признанию того, что всё кончено, пусть это так и не прозвучало вслух.       Теперь, обладая полной информацией, когда в голове эхом отдавались сухие формулировки контракта, Коннор с болезненной ясностью осознал все свои ошибки. То, как он отгородился тем утром. Занял оборонительную позицию. Перевёл стрелки на Хадсона, лишь бы не сталкиваться с тем, что Франсуа пытался до него донести.       Он вёл себя как ребёнок. Неспособный признать вину. Не умеющий воспринимать критику, не превращая её во встречное нападение. Сбежавший в привычный комфорт.       Разве всё случившееся не означало, что Франсуа порвал с ним, даже если утверждал обратное?       Пусть это и не прозвучало прямым текстом, его поступки говорили сами за себя.       Почему он утаил что-то столь важное?       Этот вопрос ранил сильнее остальных.       Ведь именно Франсуа предложил держать их отношения в тайне. Оберегать их. Защищать то, что между ними было.       А теперь собирался подписать контракт, обязывающий разыгрывать любовь с другим человеком.       Подобный шаг — уже не просто нейтральная позиция. Это точка невозврата.       Если Франсуа пойдёт на это — станет подогревать слухи, появляться повсюду в компании Робби, позволит агентству наживаться на их «искре» — какое будущее им светит? Как они смогут когда-нибудь открыться миру, чтобы при этом Коннор не выглядел как третий лишний, влезший в чужую постель? Как разлучник, уводящий парня у своего же коллеги?       Подумал ли об этом Франсуа? Понимал ли, что грядущее решение уничтожит даже крошечный шанс на спасение их отношений?       Слёз не было. Истерики тоже. Был лишь тяжёлый ком, сковавший желудок и подступивший к горлу. А посреди всего этого хаоса таилось нечто ещё более разрушительное.       Чувство вины.       Возможно, он сам не заслужил доверия, чтобы услышать правду. Возможно, Франсуа чувствовал, что не может поделиться с ним подобным, не спровоцировав при этом скандал. Быть может, Коннор сам выстроил между ними глухую стену. Но сильнее всего терзала другая мысль.       Коннор ведь всё ему рассказал.       Рассказал, что САА сделало аналогичное предложение. Что его и Хадсона хотели продавать как дуэт. Что агентство планировало выезжать на двусмысленности. И они ответили отказом. Потому что не желали превращать их дружбу в товар. Не хотели ради выгоды подпитывать фальшивую романтическую легенду, которой не существовало в природе — или которой они не желали давать название.       Поступившее предложение не требовало публичного романа прямым текстом, но они прекрасно осознавали истинные мотивы агентства.       И всё же Коннор был предельно честен.       Всё рассказал. Ничего не утаил.       Эта разница ощущалась как самое настоящее предательство.       Он не раздумывая схватил телефон. Не стал писать сообщения. Не хватило бы терпения сформулировать связные предложения. Он позвонил.       Один гудок. Второй. Третий. Голосовая почта.       Он сбросил вызов, не дожидаясь конца автоматического приветствия, и набрал номер снова.       Стал ждать.       Безуспешно.       Набрал ещё раз.       Сердце стучало неровно, дыхание сбилось. Он понятия не имел, сколько провёл в этой абсурдной петле — две минуты или все десять. Знал лишь одно: ему жизненно необходимо услышать голос на другом конце провода. Услышать, что происходящее — ошибка. Что всему этому есть логичное объяснение. Что он не станет круглым идиотом, узнающим от посторонних людей, что его парень собирается разыгрывать любовь на публику с другим.       Но каждый звонок заканчивался одинаково.       Голосовая почта.       Голосовая почта.       Голосовая почта.       И с каждой неудачной попыткой жестокая реальность укоренялась всё глубже.       Франсуа не был занят. Не находился вне зоны действия сети.       Он просто не хотел с ним разговаривать.

***

      Хадсон тихо вошёл в спальню. Формально, это была его комната, но сейчас казалось, будто он бесцеремонно вторгается во что-то невероятно хрупкое.       Коннор сидел на краю кровати, подавшись вперёд и спрятав лицо в ладонях, словно пытался удержать голову, чтобы та не раскололась на части.       Хадсон ждал в гостиной. Когда голоса стихли, он решил, что разговор окончен и Коннор скоро выйдет.       Но тот этого не сделал.       Хадсон на секунду замялся, раздумывая, не лучше ли оставить его одного. Дать ему пространство. Позволить взять себя в руки без свидетелей.       И тут же отбросил эту мысль.       Он медленно подошёл и, не произнося ни слова, запустил пальцы в волосы Коннора.       Тот поднял голову, и в груди Хадсона всё сжалось с неожиданной силой.       Он внимательно вгляделся в его лицо, пытаясь прочесть эмоции, которые тот явно не желал демонстрировать.       На его лице отпечаталось нечто более глубокое, чем слёзы. Влажных дорожек не было — он не плакал. Глаза лишь слегка покраснели от недосыпа, но в них застыло непроходящее напряжение, словно он сдерживал слишком много чувств одновременно. Пряди волос небрежно падали на лоб, и он даже не пытался их убрать.       Но по-настоящему его выдало не это.       А само выражение лица.       Так выглядел не тот, кто уже сломался.       Так выглядел человек, который отчаянно не желал этого делать.       Хадсон узнал это оцепенение. Сжатые челюсти. Взгляд, устремлённый в никуда, будто Коннор пытался упорядочить фрагменты реальности, которую не желал принимать. Там была боль, да — но ещё и неверие. Сомнения, роящиеся за потемневшими зрачками. Вопросы без ответов.       И, прежде всего, глухое сопротивление.       И тогда Хадсон понял: дело не в отсутствии боли. Дать волю слезам — значит признать, что Франсуа действительно способен на такой поступок.       А Коннор до последнего гнал эту мысль прочь.       Хадсон почувствовал, как рёбра расширились от судорожного вдоха. В груди копилась не только грусть. Зарождалась злость. Сухая, сдерживаемая ярость, направленная исключительно на одного человека.       Неужели было трудно просто поговорить? Мать твою, хотя бы предупредить?       — Ты так и не умылся, — пробормотал Хадсон, мягко проведя большим пальцем под глазом Коннора, словно пытаясь стереть усталость с его кожи. — Пойдём.       Коннор встал почти рефлекторно, словно тело двинулось раньше, чем разум успел отреагировать. Он переплёл свои пальцы с пальцами Хадсона с такой отчаянной потребностью, которую даже не пытался скрыть. Мимолётный контакт стал для него единственной точкой опоры. Казалось, отпусти он руку — тут же рухнет на пол.       В ванной белый свет оказался безжалостным. Слишком честным.       Хадсон подвёл его к закрытой крышке унитаза и практически заставил сесть. Встав напротив, обхватил лицо обеими руками, слегка поворачивая из стороны в сторону, оценивая ущерб так, словно травмы были физическими.       — Сегодня можешь не бриться, — произнёс он наконец с почти врачебной серьёзностью.       Отойдя на секунду, открыл шкафчик, достал небольшое полотенце и подставил под струю холодной воды. Вернувшись, осторожно приложил ткань к лицу Коннора, остужая кожу, снимая отёк с век и разглаживая морщинки от постоянного напряжения.       — Выглядишь паршиво, — тихо добавил он.       Коннор посмотрел ему прямо в глаза. Уязвимо. Беззащитно.       — Прости, — наконец выдавил он. — Я не сомневался в тебе, просто…       — Знаю, — спокойно перебил его Хадсон. — Это всего лишь шок.       Коннор сглотнул.       — Я слишком бурно на это реагирую? Глупо чувствовать себя настолько разбитым?       Хадсон тут же покачал головой.       — Нет. — Голос зазвучал твёрже. — Но, возможно, ты забегаешь вперёд. Мы ведь не знаем, подпишет ли он бумаги. Не знаем, какие конкретно условия прописаны в его контракте.       Хадсон понимал: он лишь пытается смягчить удар. Пытается выиграть время, цепляясь за спасительную неопределённость.       — Хадди… — Коннор произнёс его имя так, словно резко ударил по тормозам.       Хадсон замолчал.       Оба прекрасно понимали: реальность вряд ли сильно отличалась от озвученной Еленой, Ником и Брэдом картины.       Коннор опустил взгляд, безвольно свесив руки между колен.       — Наверняка я сам виноват, — пробормотал он. — Повёл себя с ним неправильно. Я просто…       — Эй. — Хадсон наклонился ближе, заставляя посмотреть на себя. — И в чём конкретно твоя вина?       Коннор не ответил.       Хадсон снова взял его за подбородок.       — В том, что у тебя нет экстрасенсорных способностей? — спросил он со слабой улыбкой. — Потому что если ты всё это время скрывал умение читать контракты на расстоянии, то сейчас не самое лучшее время в этом признаваться.       Из груди Коннора вырвался звук — не то судорожный выдох, не то надломленный смешок.       Хадсон ухватился за крошечную трещину в чужой броне.       — Ты не несёшь ответственности за чужие решения, принятые за твоей спиной. Не отвечаешь за взрослого мужика, который подписывает всё, что ему вздумается. И ты уж точно не виноват в требованиях агентства, желающего продавать романтику, словно грёбаные хлопья на завтрак.       Улыбка исчезла, но тон остался мягким.       — Да, возможно, в отношениях ты совершал ошибки. Такое бывает. Все их совершают. Но это не делает тебя виновным в каждом его последующем шаге.       — Жаль, что я не поговорил с ним, когда ты просил.       Слова прозвучали тихо и искренне.       Хадсон моментально покачал головой, желая обрубить подобные мысли на корню. Отпустив лицо Коннора, он повернулся к раковине и потянулся за зубной щёткой — будничным, почти домашним жестом.       — Не говори так, — ответил он, улыбаясь и выдавливая пасту на щетину. — Особенно таким грязным ртом.       На этот раз Коннор рассмеялся по-настоящему. Не громко. Не наигранно. Искренне. Этот звук слегка разрядил повисшее в воздухе напряжение.       Хадсон протянул ему щётку и легко, почти по-детски, щёлкнул по кончику носа.       — Уверен, он с тобой поговорит, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не просто обнадёживающе. — Из-за чего бы вы ни повздорили, повод явно недостаточно веский для исключения тебя из чего-то подобного. Может, он просто не знает, как начать разговор.       Коннор принялся чистить зубы рассеянными, вялыми движениями — казалось, даже это действие требовало от него непомерных усилий.       Понаблюдав за ним ещё секунду, Хадсон бросил:       — Подожду снаружи.       Он вышел в коридор и тихо прикрыл за собой дверь.       И стоило ему остаться одному, как давящее чувство вернулось.       Хадсон прислонился к стене затылком и медленно выдохнул. Он понятия не имел, стало ли Коннору хоть немного легче, или он просто налепил пластырь на рану, которая вот-вот вскроется вновь.       Как, чёрт возьми, можно утешить человека в такой ситуации?       Мне жаль, что твой парень решил заключить контракт на изображение любви с другим.       Мне жаль, что он готов выставить всё так, будто тебя вообще не существует.       Мне жаль, что он решился на такой карьерный шаг, хотя совершенно в нём не нуждается.       Ничего из перечисленного произнести вслух он не мог. Не имел права.       И в этом заключалась главная проблема.       Тяжесть в груди никуда не уходила. Причиной служило не только возмущение. Не только злость на Франсуа. А нечто куда более отвратительное.       Наблюдать за тем, как человек, который тебе нравится, мучается из-за другого, было невыносимо — это казалось вопиющей несправедливостью и в то же время вызывало укол эгоистичного чувства. Какая-то часть души — та самая, в существовании которой он ненавидел признаваться, — бесилась не только из-за предательства Франсуа, но и из-за того, что эта боль Коннора принадлежала не ему.       От подобных мыслей он чувствовал себя дерьмово.       К тому же, разрыв Коннора и Франсуа не приносил ему абсолютно никакой выгоды. Только не так. Не при таких обстоятельствах. Каждая ссора, каждая трещина в отношениях оставляла его меж двух огней, превращая в невольного свидетеля катастрофы. Приходилось смотреть, как Коннор рассыпается на части из-за другого. Слушать, как он его защищает. Оправдывает. Скучает.       А Хадсону оставалось лишь кивать. Слушать. Подбирать правильные слова.       Приходилось говорить что-то хорошее о его парне, когда на самом деле хотелось прикусить язык до крови.       Противоречие скреблось в горле. Сейчас не было места его собственным чувствам. Их вообще не должно было быть.       Коннор разбит из-за рушащихся отношений. И точка.       Чувства Хадсона и без того вышли из-под контроля, подталкивая к пересечению границ, обозначенных Коннором предельно ясно: не лезь к моему парню, не вмешивайся, оставайся в стороне.       И всё же накануне он не удержался. Поговорил с Франсуа.       На мгновение даже поверил в правильность своего поступка.       Попросил не исчезать. Не наказывать Коннора молчанием. Не повторять сценарий, который уже однажды его сломал. Хадсон действовал осторожно. Не нападал. Не бросался обвинениями. Но находился в шаге от того, чтобы высказать всё, что думает: использование молчания как оружия — это чистой воды манипуляция. Исчезновение в момент дискомфорта — это эмоциональное насилие.       Вслух он подобного не произнёс. Сдержался.       И теперь понятия не имел, принёс ли тот разговор хоть какую-то пользу.       И хуже того — не усугубило ли вмешательство и без того шаткую ситуацию.       Звук выплёвываемой воды из ванной вернул его в реальность.       Хадсон выпрямился.       Почти рефлекторно достал телефон — жест, ставший привычным за последние дни. Надежды больше не было, просто машинальное движение. Бессмысленная привычка, повторяемая с заранее известным результатом.       Он открыл переписку с Кайли.       Тишина.       Последнее сообщение всё ещё было от него. Облачко текста, отправленное пару дней назад. Выше — ещё одно. И ещё. Все прочитаны. Ни на одно не было ответа.       Хадсон пялился в экран дольше необходимого, словно маленькие точки, обозначающие набор текста, могли волшебным образом появиться в любую секунду. Чуда не произошло.       Она так и не ответила.       Неужели Кайли действительно с ним порвала?       Он всё смотрел на пугающую пустоту чата, отражающуюся в глазах, когда телефон Коннора ожил, разрезав тишину квартиры резким звуком. В ванной тут же послышалась возня. Быстрые, неровные шаги босых ног по плитке. Дверь распахнулась сильнее нужного.       Коннор буквально вылетел в коридор. Задел плечом косяк. Резко втянул воздух, словно уведомление означало нечто большее, чем простое сообщение.       А спустя секунду воцарилась тишина.       Ни слов. Ни ругательств. Ни звука падающих предметов.       Лишь звенящая тишина.       Хадсон поднял голову как раз в тот момент, когда Коннор возник перед ним.       Он сжимал в руке разблокированный телефон. Кончики волос были влажными. Футболка перекосилась. Дыхание слегка сбилось, будто он пробежал кросс, а не прошёл пару метров.       Он не плакал.       Но в выражении лица неуловимо изменилась одна деталь.       Не читалось ни опустошения, ни злости.       Лишь напряжение, удерживаемое из последних сил.       — Он написал, — произнёс Коннор без предисловий.       Хадсон отложил свой смартфон на столик и слегка выпрямился.       — Франсуа?       Коннор кивнул.       Сглотнул, прежде чем продолжить.       — Написал: «Пожалуйста, давай увидимся до переговоров. Дай мне знать, когда ты прилетишь в Монреаль».       Фраза повисла в воздухе.       Хадсон внимательно изучал лицо Коннора, ища хоть какой-то знак: облегчение, страх, надежду.       Коннор продолжал сверлить взглядом экран, словно от многократного прочтения смысл слов мог поменяться. В груди Хадсона снова завязался тугой узел.       — Что ж… — осторожно начал он. — Это ведь хорошая новость, не так ли?       Коннор ничего не ответил. Он всё смотрел на присланное сообщение, пытаясь понять: была ли это попытка всё исправить…       Или же вежливый способ Франсуа поставить окончательную точку.

***

      Спустя три дня после всех новостей Хадсон и Коннор больше не пребывали в шоке.       Настала фаза холодного расчёта.       Их агенты прислали кипу документов, пересланных писем, выделенных маркером пунктов договоров и возможных сценариев развития событий, составленных едва ли не как пособие по ведению боевых действий. Предлагались стратегии убеждения, переговоров, оттягивания времени. Были и менее приятные прогнозы: примерные суммы штрафов, последствия нарушения контракта, риск оказаться в негласном чёрном списке индустрии при разрыве соглашения в одностороннем порядке.       От обилия информации кружилась голова. Но, по крайней мере, появилась конкретика.       Съёмочный день выдался относительно коротким, зато выматывающим. Почти во всех сценах они снимались вместе, а значит, долгие часы находились бок о бок, репетируя диалоги, сверяясь с разметкой на полу и оттачивая движения с координатором интимных сцен.       К собственному удивлению, Хадсон снова чувствовал себя комфортно.       Внезапная физическая реакция — тот предательский скачок пульса — исчезла. Он ночами напролёт твердил себе: перед ним не Коннор. Напротив стоит персонаж. Илья. Вымысел. Сценарий. Он повторял это так часто, что тело постепенно начало слушаться.       Он отодвинул чувства на задний план. Запихнул в воображаемую коробку с надписью «не сейчас».       Интимная сцена, которую они снимали днём, должна была быть напряжённой. Этого требовал сюжет. Это было выстроено в хореографии. Но в итоге всё вышло неловко по совершенно другим причинам.       Коннор постоянно его смешил. И не раз, и не два.       Стоило им напустить на себя требуемую серьёзность, как тот бормотал что-нибудь себе под нос, едва заметно менял интонацию или выдавал абсурдную микромимику, заметную лишь Хадсону. И Хадсон — обычно обладающий безупречным самоконтролем перед камерой — раз за разом срывался.       — Ты специально, — шепнул он между дублями, пока техники переставляли свет.       — Я бы ни за что не стал саботировать твою блестящую карьеру, — с преувеличенной торжественностью отозвался тот.       Следующий дубль они тоже запороли.       Джейкоб вздохнул. Координатор интимных сцен вопросительно изогнула бровь. Съёмочная группа прятала улыбки.       И всё же между ними не ощущалось настоящего дискомфорта.       Хадсон обожал работать с Коннором. Так было всегда. У них выработался собственный ритм, некое тайное взаимопонимание, не требующее слов. Оба интуитивно чувствовали, когда другой собирался сымпровизировать. Знали, когда нужно накалить обстановку в кадре, а когда — разрядить. Читали друг друга, даже не глядя в глаза.       Как бы сложно ни было за пределами площадки, здесь всё было по-другому.       Между ними просто не могло возникнуть неловкости.       Могло появиться напряжение. Случались споры. О личных границах они могли говорить вплоть до полного изнеможения. Но было ли странно? Нет. Ведь это были они.       Коннор вернулся в гостиную с двумя холодными банками пива, покрытыми конденсатом. Он молча протянул одну Хадсону, и открыл свою — резкий щелчок разрезал тишину квартиры.       Хадсон взял банку, покрутил в пальцах и тоже открыл её. Коннор не сел на диван, а опустился прямо на пол, прислонившись спиной к сиденью и оказавшись лицом к Хадсону через журнальный столик. Он вытянул ноги, на секунду пристроив банку на бедре, а затем сделал большой глоток.       — Блять, — пробормотал он, зарываясь пальцами в волосы. — У меня такое чувство, что голова сейчас взорвётся.       Хадсон наблюдал за тем, как Коннор сжимал челюсть. Напряжение никуда не делось, затаившись где-то глубоко в глазах.       Сделав глоток, Хадсон покосился на настенные часы.       Без двадцати одиннадцать.       — Может, закончим на сегодня? — мягко предложил он. — Завтра рано вставать.       Коннор издал сухой смешок.       — Закончим? — переспросил он, кивнув на стопку распечаток на столе. — Скоро мы окажемся в Монреале, и сегодня весь день провели на ногах. Мы ни черта не успеем во всём этом разобраться.       Он подался вперёд, схватил один из документов и слегка потряс им в воздухе.       — Пункты, неустойки, совместный брендинг, пиар-стратегии… — перечислял он, с каждым словом звуча всё более изнемождёно. — Такое чувство, будто мы готовимся к экзамену, о котором нас забыли предупредить.       Хадсон слабо улыбнулся.       — Ты был плохим учеником, когда тебе не нравился предмет?       Коннор нахмурился и поднял глаза.       — Я был отличником.       — Ага, конечно, — Хадсон снова отпил из банки. — Только если на экзамене не было вопросов об ответственности за чужие чувства.       Коннор бросил на него взгляд, задумывавшийся как предупреждающий, но в итоге вышедший скорее уставшим, чем раздражённым. Несколько секунд они просидели в тишине. С улицы доносился отдалённый шум города, смешиваясь с тихим гудением холодильника на кухне.       Коннор откинулся назад: спина легла на холодную плитку, а плечи — на край ковра.       — А что, если мы не сможем выпутаться? — внезапно спросил он, глядя в потолок. — Вдруг всё не ограничится простой выплатой штрафа?       Хадсон поставил банку на стол и слегка подался вперёд, чтобы оказаться в поле зрения Коннора. Телефон завибрировал; он взял его не глядя и сжал в руке, отвечая:       — Значит, не выпутаемся, — произнёс он с напускным спокойствием. — Будем вести переговоры. Тянуть время. Или превратим их жизни в ад.       Коннор приподнял бровь.       — В твоём стиле.       — Спасибо.       Выдох Коннора походил на смешок.       — Ладно, посидим ещё часик, — сдался Хадсон. — И отбой. Не пойдёшь же ты на встречу с трёхдневными мешками под глазами.       Коннор наконец посмотрел на него.       — Ты невыносим.       — И всё же ты меня любишь.       Коннор задержал на нём взгляд чуть дольше обычного.       — Да, — просто ответил он.       Внимание Хадсона переключилось на телефон, продолжавший вибрировать в ладони. Сначала он решил, что оповещения приходят из группового чата или это очередные упоминания в соцсетях. Но когда экран загорелся и он увидел количество скопившихся уведомлений, в животе всё сжалось, будто земля ушла из-под ног прямо на краю десятиэтажки.       Оповещения наслаивались друг на друга, не давая времени вникнуть в суть. Сообщения. Упоминания. Теги. Ссылки. И одно слово, повторяющееся снова и снова: видео.       Первым порывом было взглянуть на Коннора.       Тот по-прежнему лежал на полу, прислонившись к дивану, с пивом в руке, и смотрел в потолок, словно пытаясь отключить мозг. Кажется, он ничего не заметил.       Хадсон открыл видео.       Оно было снято с противоположной стороны улицы, камера тряслась от зума — тот, кто снимал, пытался подобраться ближе, не привлекая внимания. Чётко виднелся фасад бистро, красный навес, окно с белой надписью «Модави».       И Франсуа.       Прислонившийся к стеклу прямо под вывеской, его силуэт выделялся на фоне отражения ночной улицы. Поза была скованной. Плечи напряжены. Одна рука упиралась в стекло, словно ему требовалась опора. Он не выглядел расслабленным.       Франсуа подался вперёд, вторгаясь в личное пространство собеседника. Челюсти были сжаты — Хадсон разглядел эмоции даже сквозь пиксели. Шея напряжена. Губы двигались быстро, резко.       Человек, с которым завязался спор, был частично скрыт кованым фонарным столбом и высоким кустом в кадке, стоящим на террасе. Виднелся лишь мужской силуэт и жестикулирующая рука. Лицо скрывали тени и конструкции.       Но всё внимание было приковано к Франсуа. Он резко взмахнул рукой, рассекая воздух, словно яростно что-то отрицая. Затем зарылся пальцами в волосы, тяжело выдохнул — грудная клетка заходила ходуном — и снова навис над собеседником.       Разговор отнюдь не казался мирным. И уж точно не выглядел как вежливая беседа.       Он не кричал — звук на видео почти отсутствовал, — но выражение лица не оставляло сомнений: сведённые брови, сверкающие глаза, поджатые губы. В какой-то момент Франсуа отошёл от витрины, сделав два шага в сторону, но второй мужчина схватил его за руку и удержал на месте.       Хадсон почувствовал мощный удар под дых. Незнакомца скрывала тень, но рост казался высоким. Тёмные волосы. Длинное пальто.       Мысли Хадсона мгновенно перескочили на бывшего парня Франсуа. Тот как раз жил в Монреале. И то немногое, что можно было разобрать — причёска, силуэт, — пугающе совпадало. Но на улице была ночь. Изображение рассыпалось на пиксели. Даже лицо самого Франсуа размывалось, когда зум пытался сфокусироваться.       Может, он ссорился с другом? Может, он злился из-за чего-то совершенно другого?       Хадсон открыл комментарии и ощутил приступ тошноты.       «Разве он не встречается с Коннором Сторри? Что он делает ночью с другим парнем посреди улицы, устраивая сцену в стиле семейных разборок?»       «Это совсем не похоже на дружескую беседу»       «Так значит, они с Коннором не вместе?»       «Это разве не его бывший? Я видел старые фотки, пальто один в один»       «Бросил своего парня в Торонто, чтобы увидеться с кем-то другим в Монреале?»       «Франсуа родом из Монреаля, там живёт большинство его друзей. Это ничего не значит»       «Интересно, знает ли Коннор, что его возлюбленный устраивает шоу с другим мужиком прямо посреди улицы?»       «Хватит распускать слухи. Франсуа и Коннор просто друзья»       «Ну наконец-то, теперь Хадсон может заполучить Коннора»       По спине Хадсона пробежал холодок. Лично он увидел лишь ссору. Явно рассерженного мужчину. И всё.       Как, чёрт возьми, из обычной ссоры можно было раздуть целую катастрофу?       И всё же в груди неприятно кольнуло, потому что он сам медлил, не решаясь показать видео Коннору. И до конца не понимал причины собственного колебания.       Возможно, потому, что незнакомец и вправду смахивал на бывшего Франсуа. Возможно, из-за момента, когда тот мужчина схватил Франсуа за предплечье, попытавшегося уйти, и задержал на нём свою руку на секунду дольше положенного. Или потому, что эмоции били через край — слишком бурно для пустякового повода.       Или же всё было куда проще. Грубее.       У Франсуа нашлось время на разборки посреди улицы, на глазах у прохожих. Но не нашлось времени ответить Коннору. Перезвонить. Объясниться.       Хадсона мутило от этой мысли. Он прекрасно понимал, как именно Коннор воспримет увиденное. Он не просто увидит видео — он увидит пренебрежение. Неправильно расставленные приоритеты. Подтверждение всех сомнений, пожирающих заживо.       Хадсон крепче сжал телефон.       Он не хотел обрушивать на него новую порцию тревоги. Не хотел быть гонцом, приносящим вести, уже вызвавшие ажиотаж в соцсетях.       Но скрывать правду было гиблой затеей.       Коннор был далеко не глупым — рано или поздно он всё равно на это наткнётся. И если он узнает всё из другого источника, удар будет вдвойне болезненным.       Хадсон быстро огляделся в поисках телефона Коннора. На столе пусто. На диване тоже. И на полу его не было. Чёрт. Наверное, он оставил его в спальне.       Он молча встал. Пульс участился, хотя он до конца не понимал своих намерений. Что он пытался сделать? Выключить чужой телефон до просмотра видео? Зайти в соцсети и отключить уведомления? Выиграть пять минут? Тридцать секунд?       Бред.       Коннор всё равно узнает.       — Ты в туалет или всё же решил сбежать от меня? — окликнул его Коннор с пола всё тем же безжизненным тоном, который прилепился к нему за последние дни.       — Сейчас вернусь, — отозвался Хадсон, стараясь звучать непринуждённо.       Он направился в спальню; сердце колотилось слишком быстро для человека, технически ещё не знающего о готовящемся взрыве.       Телефон Коннора лежал на кровати.       Экран вспыхнул ровно в момент пересечения порога. Матрас заглушал вибрацию, но яркий свет в полумраке игнорировать было невозможно.       Он взял его.       Экран блокировки оказался переполнен. Сотни. Нет, тысячи уведомлений. Упоминания в соцсетях. Личные сообщения. Отметки.       Хадсон чувствовал пульсирующую кровь в кончиках пальцев. Ему даже открывать ничего не нужно было: на телефон Коннора обрушилось то же самое безумие, что и на его собственный.       — Хадди, — позвал Коннор из гостиной. — Мы же вроде договорились ещё на один час?       Хадсон на секунду закрыл глаза и глубоко вдохнул через нос.       Он мог попытаться всё удалить. Выключить звук. Мог… что? Спрятать от него весь мир?       Коннор будет волноваться. И лавина оповещений лишь подтверждала: мир уже волновался за него. Или обсуждал. Или же был готов сожрать с потрохами.       От разочарования Хадсон с силой провёл рукой по лицу. Может, всё не так уж серьёзно. Не так катастрофично. Но Коннор сейчас был слишком уязвим. И в этом заключалась колоссальная разница.       Сделав медленный вдох, он подержал телефон ещё несколько секунд и вышел из спальни.       — Малыш, — наконец произнёс Хадсон; голос прозвучал тише запланированного.       Коннор уже поднялся с пола. Он стоял, держа в руках стопку распечаток, испещрённых пометками и выделенными абзацами. Обернулся, едва заметно нахмурившись.       — Что?       — Думаю, тебе стоит взглянуть… — Хадсон не договорил.       Вибрация телефона разрезала тишину. Оба одновременно опустили взгляды.       На светящемся экране высветилось имя, от которого воздух мгновенно стал спёртым: Франсуа.       Коннор замер на долю секунды. А затем сорвался с места, словно внутри разжалась тугая пружина. Ринулся к телефону, едва не сбив Хадсона с ног. Тот инстинктивно отшатнулся, боясь столкновения с внезапной, импульсивной силой.       Коннор ответил, не дожидаясь четвёртого звонка.       — Алло?       Голос прозвучал торопливо. Слишком торопливо. Он даже не пытался скрыть волнения.       Хадсон прикусил щёку изнутри, силясь сдержать подступающий ком. Злости. Тревоги. Первобытного защищающего инстинкта.       На одно пугающе мгновение возникло почти жестокое желание ткнуть этим видео прямо Коннору в лицо, прежде чем Франсуа успеет вымолвить хоть слово. Заставить посмотреть. Не позволить никаким объяснениям, никаким ласковым интонациям с того конца провода повлиять на восприятие ситуации.       Но порыв угас так же быстро, как и вспыхнул.       Коннор не ребёнок. Ему не нужно было, чтобы кто-то искажал для него реальность. Он сам поймёт, что на видео. Сам догадается, кем может быть полускрытый в тени мужчина. Сам решит, как далеко готов зайти в своём всепрощении. Ведь Франсуа уже решил, как далеко он готов зайти в своём предательстве.       Хадсон замер, наблюдая.       Спина Коннора была напряжена, плечи слегка приподняты, будто всё тело готовилось то ли к удару, то ли к ласке.       — Нет, — произнёс Коннор в трубку. — А что?       Хадсон сглотнул.       Потому что, как бы Хадсон ни пытался смягчить всё в своей голове, Франсуа, скорее всего, уже вываливал правду на том конце провода без капли жалости.       — Что? — переспросил Коннор, но, похоже, уже не слушая собеседника.       Он резко повернулся к Хадсону — быстро, почти рефлекторно. Взмахнул свободной рукой, без слов требуя телефон.       Хадсон не стал спорить. Быстро разблокировал свой телефон, открыл злополучное видео и, помедлив лишь секунду, вложил устройство в ладонь Коннора.       Тот взял его.       Взгляд автоматически упал на экран.       Он не ахнул. Не выругался. Внешне вообще никак не отреагировал. Просто смотрел.       Затем поднял глаза на Хадсона. Немой вопрос: «Ты уже видел?»       Хадсон выдержал взгляд. Никаких подтверждений не требовалось.       Коннор всё понял моментально. Едва заметно кивнул, словно признавая: именно это Хадсон и собирался показать ему до звонка. Пазл сошёлся.       Он снова уставился в экран, не отнимая собственный телефон от уха.       Смотрел, почти не моргая.       Если внутри него и бушевал ураган, наружу не прорвалось ни капли. Лицо оставалось слишком спокойным. Слишком контролируемым. Он слушал Франсуа, одновременно с этим смотря видеозапись.       Досмотрел до самого конца.       И когда видео закончилось, он не отвёл глаз.       Видео запустилось снова.       Хадсон заметил это, потому что резкий жест Франсуа снова повторился на экране. Коннор пересматривал его по кругу.       — Всё нормально, — наконец произнёс он в трубку без тени эмоций.       Голос звучал ровно. Почти безжизненно.       — Нет… нет… — он вздохнул. — С Хадсоном… да.       Закрыл глаза на пару секунд, словно слова собеседника задели за живое.       — Через четыре дня.       Открыв глаза, он мельком взглянул на Хадсона. Быстрый взгляд, будто он взвешивал варианты. Решал, не стоит ли уйти для продолжения разговора без свидетелей.       Но с места не сдвинулся. Остался стоять.       — Ты позвонил только ради этого? — спросил он, и хотя говорил тихо, в интонации проскользнула едва уловимая резкость.       Он ждал. Франсуа что-то ответил — Хадсон не услышал ни слова.       — Да, знаю, но… — Снова пауза. — Да. Хорошо…       Коннор на секунду перевёл взгляд на Хадсона, а затем отвёл глаза.       — Да. Я тоже.       Слова повисли в воздухе.       Затем он сбросил вызов.       Коннор механическим движением сунул телефон в карман спортивных штанов. На Хадсона он так и не посмотрел. Последовавшая за звонком тишина показалась тяжелее самого разговора.       — Ну и… — осторожно начал Хадсон. — Всё в порядке?       Коннор поднял на него глаза.       — Он попросил не сидеть в соцсетях и не смотреть видео. Сказал, что мы всё обсудим, когда я прилечу в Монреаль.       Хадсон слегка нахмурился.       — Всё? — переспросил он, не в силах скрыть скептицизм. — Он имел в виду вообще всё?       Коннор ответил не сразу.       Он прислонился спиной к стене, словно нуждаясь в надёжной опоре. Запрокинул голову для глубокого вдоха и неловким движением слегка ударился затылком о стену.       Удар был несильным, но Хадсон мгновенно среагировал.       Коннор зажмурился — не от физической боли, оказавшейся пустяковой, а от навалившейся разом тяжести происходящего.       Снова вдохнул. На этот раз медленнее.       — Эй, — пробормотал Хадсон, мгновенно делая шаг навстречу.       Он осторожно обхватил его затылок рукой, и Коннор, не сопротивляясь, уткнулся лбом ему в плечо. Хадсон сместил ладонь на ушибленное место и принялся медленно поглаживать кожу, словно травма была телесной и её можно исцелить касаниями.       — Ты как?       Коннор покачал головой. Слабое, медленное движение. Но Хадсон ощутил посыл. Тяжесть, навалившаяся на плечо, была не только физической.       — Что такое? — тихо спросил он, чувствуя, как от вида разбитого друга внутри всё сжимается.       Коннор ответил после паузы. Прерывистое дыхание обжигало ткань чужой футболки.       — Я знаю его настолько хорошо… по-своему… что я… — Он осёкся, слова застряли в горле.       Хадсон не торопил. Просто ждал.       — Возможно, дело в практически подписанном контракте, о чём он до сих пор ни словом не обмолвился, но… — Очередная пауза.       Хадсон отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза и найти потемневший взгляд.       — В чём дело?       Коннор поджал губы, уставившись в пространство между ними.       — Если бы он не позвонил с просьбой не накручивать себя из-за видео до нашей встречи… — тихо произнёс он, — я бы вообще не заметил в ролике ничего странного.       Коннор заговорил быстрее, словно пытаясь оправдаться.       — У Франсуа куча друзей в Монреале. Даже если в кадре его бывший… — он пожал плечами. — Я смог бы это понять. Они не видятся постоянно. У них общая собака. Вполне нормально, что они иногда общаются. Может, поругались из-за какой-то мелочи.       Он издал короткий, сухой смешок. Абсолютно безрадостный.       — Не знаю. — Он в отчаянии провёл рукой по лицу. — Я знаю его настолько хорошо, что просто чувствую: он что-то сделал… и теперь скрывает правду.       Фраза повисла между ними.       — И я заставляю себя верить, что всё дело в контракте… и только в контракте… а не в чём-то ещё.       — В каком смысле — в чём-то ещё?       — Понятия не имею. — Коннор тяжело вздохнул. — Может, он больше не любит меня и просто не знает, как в этом признаться.       — Нет… ты о чём вообще? — Хадсон поморщился, сочтя мысль абсурдной.       — Я не знаю. — Коннор покачал головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё эти мысли. — Не знаю. Может, на этот раз он больше не хочет за нас бороться. Его голос по телефону казался таким отстранённым. Я…       Фраза оборвалась. Он мягко отстранился от Хадсона и легко, почти с нежностью, похлопал его по руке.       — Не обращай внимания. У тебя и так хватает проблем из-за всей этой неразберихи с Кайли.       Услышав её имя, Хадсон едва заметно вздрогнул. Реакция была мимолётной, и в любой другой день Коннор обратил бы на это внимание. Но только не сегодня. Хадсон подавил эмоции, запрятав их поглубже, ко всему остальному.       Сейчас было не время.       — Ты правда не видишь в этом видео ничего странного? — настаивал Хадсон, возвращаясь к теме. — Ты ведь знаешь, что со мной можно быть откровенным.       Коннор посмотрел на него с усталой искренностью.       — А ты что-то видишь?       В его голосе не было вызова — лишь желание понять. Коннору нужно было знать, заметил ли Хадсон то, что ускользало от него самого. Вдруг он вёл себя наивно? Или, наоборот, пытался убедить себя в том, чего нет?       Хадсон помедлил буквально секунду, прежде чем ответить.       — Я просто вижу человека, которого раньше было сложно вывести из себя… а тут он злится и как-то слишком быстро теряет контроль.       Он вспомнил свой последний разговор с Франсуа. То напряжение, которое тогда повисло в воздухе. И образ мужчины, который на виду у всех, явно взвинченный, так резко жестикулировал.       Всё это совершенно не вязалось с тем Франсуа, которого он знал изначально. Хадсон всегда считал его зрелым мужчиной. Более того, во время совместных ужинов и поездок ему часто казалось, что у него есть чему поучиться. От Франсуа веяло уверенностью, невозмутимостью, а его размеренная манера речи транслировала абсолютный контроль.       Но их последние встречи проходили иначе. Сквозило напряжение. Нетерпеливость. Резкость.       Хадсон чуть тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Ему не хотелось скатываться в примитивные, почти снисходительные рассуждения о том, что возраст автоматически гарантирует душевное равновесие.       Зрелость не линейна. Нужно обладать ей, чтобы отбросить гордость и попросить того, в ком видишь угрозу, отступить. Франсуа так и поступил. Он бросил Хадсону вызов. Прямо сказал, что именно причиняет ему дискомфорт.       Но и в этом крылось противоречие. Подобная откровенность подразумевает уязвимость. А открываться перед кем-то, в чьей деликатности ты не уверен, — поступок безрассудный.       Франсуа был на несколько лет старше их обоих. Но разве возраст избавляет от комплексов? Разве он отключает страх оказаться заменённым? Или лишь делает его тише, заставляя действовать хитрее?       Хадсон невольно задался вопросом: а не тревога ли скрывалась за этой злостью? Тип привязанности, заставляющий маниакально анализировать каждый жест. Где любая близость партнёра с кем-то другим трактовалась как угроза. Где реакция наступала раньше, заставляя бить первым, пока тебя не бросили.       Коннор всё ещё смотрел на него, ожидая ответа. Хадсон выдержал этот взгляд.       — Но это не значит, что за этим кроется нечто большее, — наконец добавил он. — Просто… спокойным он точно не выглядел.       Коннор медленно кивнул.       Убеждённым он при этом не выглядел.

***

      Коннор встал под душ, будто горячая вода могла не только смыть грязь, но и прояснить мысли. Он подставил затылок, затем лицо под упругие струи воды, крепко зажмурившись. Пар густел, пока воздух не стал тяжёлым, почти удушающим.       Ему хотелось, чтобы жар выветрил всё лишнее из головы.       Не вышло.       Под опущенными веками снова и снова прокручивалось видео. Франсуа, прижатый к стеклу. Резкий взмах его руки в воздухе. Второй мужчина, хватающий его за локоть. Напряжённые мышцы на шее.       Он пытался понять, что же там увидели остальные. Что именно заставляло комментаторов кричать об очевидной измене. Ведь, несмотря на просьбу Франсуа не заходить в соцсети, Коннор сделал именно это, стоило ему положить трубку.       Открыл комментарии. Прочитал безумные теории. Позволил затянуть себя в это болото.       И всё равно не увидел никаких доказательств.       Лишь своего разъярённого парня.       Франсуа редко выходил из себя. По крайней мере, раньше. В последние месяцы он стал более раздражительным, резким… но Коннор знал — или думал, что знает, — львиная доля этого напряжения лежала на его совести.       Из-за его неспособности понять, что нужно партнёру. Избирательной слепоты. Упрямства.       Он упёрся обеими руками в стену кабинки и опустил голову, позволяя воде стекать по спине.       Тревога не отступала.       В голове один за другим проносились всевозможные сценарии, словно этот анализ мог вернуть ему контроль над ситуацией.       Если быть до конца честным, силуэт на видео не был похож на бывшего Франсуа. Совсем. Причёска не та. Рост тоже.       Однако озвучивать это вслух не хотелось. Вдруг Хадсон сочтёт его наивным? Особенно если он выдаст нечто вроде: Фран был выше своего бывшего примерно на ладонь — ему было легко определить это на экране телефона, — а мужчине из видео до макушки не хватало как минимум ширины девяти пальцев.       Даже в мыслях это звучало жалко. Будто он пытался измерить предательство воображаемой линейкой. Хадсон наверняка решил бы, что он ищет оправдания. Защищает то, что защитить невозможно. Пытается найти логику там, где её, вероятно, не было.       И тем не менее — это было всего лишь видео. Один мужчина спорит с другим на улице. И всё. Суть крылась не в жестах и не в злости, а в том, кем был второй участник конфликта. От этого зависело всё. А по убеждению Коннора, это был точно не бывший Франсуа.       Следовательно, видео не имело никакого значения.       Но покоя не давало другое. То, о чём он не рассказал Хадсону. Подозрение, в котором ему было стыдно признаться даже самому себе.       Коннор не мог избавиться от мысли, что Франсуа, возможно, согласился на очередной проект.       На тот, что предназначался ему. Или Хадсону. Как в прошлый раз.       Впервые это нельзя было назвать полноценным предательством. Просто брошенное в воздух предположение. Идея, которая в теории не сулила серьёзных последствий. Компания прощупывала почву, двигала фигуры, пробовала разные комбинации. Франсуа тогда ведь не знал, что может сместить Хадсона. Что их могут поменять, как пешек на доске.       Сначала всё было туманно.       Пока не вскрылась правда.       Пока Елена, Брэд и Ник не выложили все карты на стол, превратив слухи в факты. И даже до официального подтверждения это причиняло боль. Но теперь Франсуа прекрасно понимал, как всё устроено. Знал, что означает пункт о совместном брендинге. Осознавал, каково это — согласиться на проект, задвигающий близкого человека на задний план. Он знал, какую игру вели CAA.       Больше никаких случайно брошенных предложений. Контекст был предельно ясен.       И если, зная всё это, он всё равно решил взяться за работу, напрямую бьющую по Коннору или Хадсону… тогда это не наивность.       Это осознанный выбор.       Именно эта разница давила на грудь сильнее любого слитого видео.       Способен ли Франсуа снова пойти на такое?       Дело не в ревности.       Дело в верности.       И эти сомнения — гораздо сильнее, чем любые комментарии в сети, сильнее, чем смазанные кадры издалека, — по-настоящему тяжким грузом лежали на сердце.       Он выключил воду, и тишина в ванной показалась оглушительной.       Несколько минут спустя он сидел на кровати, с полотенцем, низко обёрнутым на бёдрах, а вторым рассеянно, почти машинально вытирал волосы. В воздухе всё ещё висел пар, слегка затуманивая зеркало напротив шкафа. Комнату тускло освещал угловой торшер, его тёплое свечение смягчало тени, придавая обстановке обманчивое умиротворение.       Он смотрел в пустоту, когда дверь открылась.       Хадсон.       — Привет, — бросил тот, подавляя зевок. В одной его руке болталась косметичка.       Коннор поднял глаза, и уголки его губ сами собой дрогнули в лёгкой улыбке при виде того, как Хадсон плетётся к кровати. Усталость читалась в каждом его шаге. Хадсон с глухим стуком бросил косметичку на матрас и оглядел его с ног до головы, словно оценивая масштаб бедствия.       — Выглядишь паршиво. Завтра на площадке будешь похож на мертвеца, — констатировал он, расстёгивая молнию. — Лицо умыл?       Коннор кивнул.       — Только не говори, что умылся тем же мылом, которым моешь задницу.       Коннор коротко рассмеялся.       — У меня ещё осталось то, что ты подарил мне на день рождения.       Хадсон замер на долю секунды, а затем картинно закатил глаза.       — Оно должно было закончиться ещё месяц назад. Этому лицу нужен уход, — он слегка ущипнул Коннора за щёку. — Неужели не понимаешь, что ты им зарабатываешь?       Коннор выгнул бровь.       — Я думал, задницей. Ведь моя задница — достояние нации.       Хадсон небрежно пожал плечами.       — И ею тоже, — признал он, не споря. — Дай сюда.       Выхватив полотенце, он принялся как следует вытирать ему волосы — с выверенной силой, возвращая кудрям их привычную форму.       — Сейчас мы приведём это личико в порядок.       Коннор внимательно наблюдал за ним, подмечая и с трудом скрытый зевок, и бледные тени под глазами.       — Ты выглядишь уставшим.       — Так и есть, — прямо ответил Хадсон. — Но если завтра ты заявишься на площадку в ещё более жутком виде, мне станет только хуже. Так что я делаю это для себя, а не для тебя.       Коннор улыбнулся — и в этой улыбке было нечто более трепетное, чем просто веселье. Он чуть сдвинулся и поднял лицо, без малейших колебаний доверяя себя в его руки.       Хадсон достал крем, открутил крышку и начал наносить его чёткими, почти профессиональными движениями. Пальцы двигались уверенно, но мягко, распределяя средство по лбу, щекам и переносице.       — Закрой глаза, — пробормотал Хадсон.       Коннор беспрекословно подчинился. Позволил темноте окутать себя, пока пальцы Хадсона с молчаливой сосредоточенностью скользили по коже. Прохладный крем ложился на лоб, спускался к переносице, на секунду замирая между бровями — словно Хадсон пытался разгладить скопившееся там напряжение. Затем скользнул по щекам, скулам, очертил линию челюсти.       Хадсон делал всё молча. Тщательно. Слишком тщательно.       Коннор чувствовал каждый участок своей кожи, где нажим становился чуть сильнее, каждую точку, где прикосновения замедлялись.       Это происходило не впервые. Подобное бывало и раньше — сквозь смех, под шутки о несуществующих морщинах и многомиллионных контрактах, зависящих от правильного света.       Но эта тишина ощущалась иначе.       Хадсон открыл другую баночку. Коннор услышал, как тот растирает что-то между пальцами.       — Не хмурься, — рассеянно бросил Хадсон.       Коннор даже не заметил, как свёл брови. Он заставил себя смягчить выражение лица и расслабить губы.       Подушечка большого пальца Хадсона очертила контур губ, стирая невидимые следы сухости. Поначалу жест был уверенным. Сугубо практичным.       А затем движения замедлились.       Палец скользнул по нижней губе с совершенно иным нажимом. Не таким, как на лбу или щеках. Замер посередине, словно изучая форму. Будто желая запомнить текстуру.       Мир Коннора сузился до этой единственной точки их соприкосновения. Сердце тяжело ударилось о рёбра. Один резкий толчок. Затем ещё. И ещё.       Хадсон не сразу убрал руку. Его палец вновь провёл по нижней губе, на этот раз медленнее. Слишком медленно, чтобы это было случайностью.       Коннор распахнул глаза.       Хадсон вздрогнул, будто кто-то окликнул его издалека. Моргнул раз, другой, и выражение его лица моментально изменилось. Словно он очнулся от мыслей, о которых не следовало думать.       Он попытался одёрнуть руку. Коннор перехватил её.       — Что ты делаешь? — спросил он, выдавливая из себя игривый тон, абсолютно не соответствовавший бешеному пульсу. Тот зашкаливал, готовый выдать его с головой.       — Мажу тебе губы бальзамом, — слишком уж спокойно, чтобы это звучало правдоподобно, ответил Хадсон. — Всё, закончил. Я пойду.       Он попытался отстраниться, но Коннор не отпускал его запястье. Хадсон успел сделать лишь три шага, прежде чем чужая хватка остановила его.       — Куда ты собрался? — настаивал Коннор.       — К себе.       Просто. Прямо. Будто само собой разумеющееся. Коннор медленно опустил руку, но не отпустил его до конца. Он всё ещё держался за его пальцы.       — Мы каждую ночь спали вместе, — тихо произнёс он. — Неужели ты думаешь, что сегодня я хочу остаться один?       Хадсон посмотрел на него, чуть нахмурившись. Он не казался раздражённым. Скорее… Коннор не смог прочитать эти эмоции.       — Коннор…       В голосе прозвучало предупреждение. Или страх. Или же всё вместе.       Коннор сглотнул.       Он и сам до конца не понимал, о чём просит. Не знал, что за наваждение случилось с ним в полумраке комнаты, когда пальцы Хадсона слишком медленно прикасались к его губам. Не понимал, почему тело отреагировало именно так.       — Пожалуйста, — прошептал он. — Ты мне нужен.       В этом не было ни капли лжи.       В спальне повисла тишина. Хадсон смотрел на него несколько долгих секунд, взвешивая нечто, скрытое от чужих глаз.       Наконец он с шумом выдохнул — и остался.

***

      Они сели на рейс до Монреаля в начале первого. Пребывание в аэропорту слилось в сплошное пятно из дежурных приветствий, проверок службы безопасности и взглядов, которые скользили мимо, ни на чём не фокусируясь. Джейкоб уже был на месте; он вылетел накануне вечером, чтобы уладить кое-какие дела, и теперь ждал их там.       Коннор и Хадсон заняли соседние кресла в первом классе. Покупкой билетов занималась Елена: она весь день провела с Брэдом, обсуждая детали, и в этом хаосе всё же позаботилась о том, чтобы они сидели вместе.       Хадсон откинулся на спинку и несколько секунд разглядывал обшивку салона, после чего повернулся к Коннору.       — Может, начнём экономить и перестанем летать первым классом? — произнёс он с полуулыбкой. — Мы ведь всё равно летим прямиком на бойню… в экономе ощущения хотя бы будут соответствующими. Чьи-то колени будут впиваться в спину, позади орать младенец. Аутентичненько.       Измотанный Коннор скосил на него глаза, однако уголок его губ слегка приподнялся. Не говоря ни слова, он взял Хадсона за руку и прижал её к своему бедру, словно нуждаясь в подтверждении, что тот по-прежнему рядом. Что ему не придётся встречать бурю в одиночку.       — У нас всё ещё есть шанс выкрутиться, — наконец произнёс он. — Но я понятия не имею, чем всё это закончится.       В его словах не было ни угрозы, ни лишнего драматизма. Лишь реальное положение дел.       Хадсон переплёл их пальцы на пару секунд, а затем плавно разжал хватку.       — Значит, давай копить деньги на отступные, — ответил он. Тон оставался лёгким, шутливым, хотя за ним отчётливо угадывалось напряжение. — Судя по тому, что нам сказали, уход из CAA не сулит ничего хорошего ни одному из нас. Но если мы сможем потянуть штрафы за разрыв контракта, может, и выкарабкаемся.       Коннор выдохнул через нос, издав смешок.       — И окажемся на улице.       — Тогда накопим ровно столько, чтобы уйти достойно. Только представь: CAA разрушает наши карьеры, а мы сбегаем через чёрный ход и вызываем один Убер на двоих, потому что спустили всё состояние на шампанское в первом классе.       Коннор фыркнул, на этот раз искренне рассмеявшись.       — Шампанское здесь бесплатное.       — Вот именно. Выпьем столько, сколько влезет. Если уж нас принесут в жертву, то мы хотя бы соблюдём водный баланс. — Хадсон картинно вскинул свободную руку, сжав кулак.       — Ты ведь в курсе, что алкоголь обезвоживает?       — А ты в курсе, что ты не Шейн Холландер? — парировал Хадсон. — Не будь таким занудой, детка.       В этот момент мимо проходила стюардесса, и Хадсон с абсолютно серьёзным видом поднял на неё глаза.       — Скажите, сколько бесплатных бокалов шампанского технически можно считать долгосрочной инвестицией?       Коннор прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос.       — Умоляю, не сделай так, чтобы нас вышвырнули из самолёта ещё до того, как за нас возьмётся агентство.       Хадсон с преувеличенным вниманием оглядел его с ног до головы.       — Ты только посмотри на нас. Летим в первом классе, на потенциально травматичную встречу, вцепившись друг в друга, словно герои дешёвого ромкома.       Коннор снова сжал его пальцы.       — Мы и есть дешёвый ромком.       — Который после сегодняшнего дня станет ещё дешевле, — поправил Хадсон. — Вот почему я настаиваю на экономии. А ещё, возможно, мне придётся пожить у тебя. — Он замолчал. — Не уверен, что мне теперь есть куда возвращаться.       Коннор почувствовал, как все мышцы мгновенно окаменели, будто кто-то дёрнул за невидимую нить у основания позвоночника. Он слегка повернулся, но Хадсон уже смотрел прямо перед собой, делая вид, что безумно увлечён взлётно-посадочной полосой за окном выруливающего самолёта.       Это была единственная фраза, упоминающая Кайли, которую Хадсон обронил за всю неделю.       Никаких деталей. Никаких объяснений. Лишь долгие паузы, резкая смена темы и расплывчатые ответы. Коннор старался не давить. Было бы нечестно превращать собственный кризис в допрос о проблемах друга. Но теперь эти слова раскалённым гвоздём засели в груди.       «Не уверен, что мне теперь есть куда возвращаться»       В голове начали формироваться обрывочные, неуклюжие теории.       Может, Кайли просто злилась. Может, ей нужно было время. Возможно, они сильно поссорились, но всё ещё было поправимо. Или проблемы копились годами — череда мелких недомолвок, которые так и остались неразрешёнными. Не исключено, что это просто естественный износ долгих отношений. Или всё дело в том, что они оба жили в безумном ритме, постоянно разрываясь между перелётами и съёмками.       Вдруг она устала от публичности. Устала от этой индустрии. Устала от того, что её жизнь постоянно вращалась вокруг карьеры Хадсона.       А может, появился кто-то другой.       Эта мысль мгновенно резанула по сердцу, и он так же быстро прогнал её прочь. Не потому, что это было невозможно, — просто он отказывался проецировать собственную катастрофу на жизнь Хадсона.       Вполне вероятно, они поругались из-за чего-то совершенно другого. Чего-то бытового. Какой-нибудь глупости, не имеющей к нему никакого отношения.       Может быть…       А затем всплыл последний вариант. Тот самый, который он боялся произносить даже про себя.       Может, всё дело в нём.       Вдруг Кайли разглядела то же самое, на что месяцами указывал Франсуа. Эту близость. То, как они бессознательно тянулись друг к другу. Как становились друг для друга тихой гаванью, забывая обо всём остальном.       Коннор нервно сглотнул.       Подобные мысли доставляли дискомфорт. Не потому, что он видел злой умысел в собственных действиях. А потому, что со стороны всё это не всегда выглядело невинно. Сон в одной постели. Переплетённые руки. Постоянное, негласное соучастие. Та самая зависимость, про которую Хадсон сказал пару дней назад — и которую Коннор до сих пор пытался осмыслить.       Эта близость вызывала реакции, в которых не хотелось копаться. Запах кожи Хадсона — чистый, тёплый, с едва уловимым шлейфом сандала и ветивера — действовал на него мгновенно. На физическом уровне. Вполне осязаемо. Словно тело распознавало истину быстрее разума. Всякий раз, когда они засыпали рядом, всякий раз, когда он утыкался лбом в его плечо, когда Хадсон не задумываясь обнимал его, Коннор чувствовал, как дыхание выравнивается само собой.       Словно нервная система подавала сигнал: здесь безопасно. И это немного пугало.       И то, как Хадсон смотрел на него, тоже не помогало. Вроде бы ничего не изменилось — или Коннору отчаянно хотелось в это верить, — взгляд оставался прежним: внимательным, вовлечённым, искренним. Но в последнее время Коннор замечал слишком многое. Словно научился считывать малейшие изменения в его зрачках, любую микроэмоцию, которая раньше ускользала от внимания.       А то, как он сам смотрел на Хадсона…       Этой темы он старался не касаться вовсе.       Ведь если задуматься о том, как забилось сердце прошлой ночью от его мимолётного прикосновения к губам — когда палец задержался на них буквально на долю секунды дольше положенного, — пришлось бы признать: его реакция была вызвана не только удивлением. И пульс подскочил вовсе не от дискомфорта. В ней скрывалось нечто иное. Нечто, чему он не мог подобрать названия.       Коннор мысленно выругался.       Он почти насильно подавил эти мысли, словно заталкивая ворох неудобных бумаг в самый дальний угол ящика.       Сначала главное.       Франсуа.       Им о многом предстояло поговорить. Накопилось столько незавершённых разговоров. Столько вопросов, которые больше не могли висеть в воздухе. Контракт. Видео. Холод в голосе. Непрекращающееся чувство, будто почва уходит из-под ног.       Пока это не разрешится — так или иначе, — Коннор не позволит себе рушить что-либо ещё.       Он не станет зацикливаться на тяжести в груди, возникающей всякий раз, когда Хадсон оказывается слишком близко. Не станет анализировать, почему тело реагирует иначе. Не станет ставить под сомнение границы, которые сам же и отстаивал.       Потому что это было бы нечестно. И трусливо.       К тому же, чувство вины кололо изнутри по ещё одной причине.       Он не хотел, чтобы отношения Хадсона дали трещину из-за него. Не хотел становиться той самой переменной, нарушающей баланс. Точкой раздора в чужой истории. Ведь если бы кто-то назвал Хадсона виновником его собственного разрыва с Франсуа, тот почувствовал бы себя в точности так же: уязвимым, беззащитным и злым на весь мир.       Коннор не желал занимать такое место в жизни друга. Не желал становиться причиной чужой ненависти. Поэтому он стиснул зубы.       Сначала Франсуа.       Всё остальное — если это «остальное» вообще существует — подождёт.       — Она тебе не писала? — наконец спросил Коннор.       Хадсон покачал головой, и Коннор понял, что больше он ничего не добавит. Хадсон тоже проходил через свой личный ад в отношениях со своей девушкой. Пусть даже Коннор и не до конца понимал суть их разлада.       — Слушай, — после небольшой паузы тихо добавил Коннор. — Если тебе нужно… ну, ты знаешь. Моя квартира — это не просто ночлежка. Это и твой дом тоже.       Хадсон бросил на него быстрый взгляд, на губах мелькнула едва заметная улыбка.       — Осторожнее, Сторри. Я ведь могу поймать тебя на слове и остаться навсегда.       Коннор выдохнул через нос, и этот тихий смешок ослабил тугой узел в груди.       Внезапно ему стало по-настоящему жаль Хадсона.       Всю неделю тот пытался не дать ему расклеиться. Вёл себя ещё дурашливее обычного. Утрировал жесты, реплики, шутки. Готовил завтраки. Ждал, чтобы поужинать вместе, если их графики не совпадали. Создавал маленькие бытовые ритуалы, дарящие иллюзию стабильности. Изо дня в день они тренировались вместе.       И каждую ночь спали в одной постели.       Тесно прижавшись друг к другу.       Вовсе не из романтических побуждений. И не потому, что переходили черту. Просто каждый день, приближавший их к этой встрече, заживо сжирал обоих. Разделить страх в темноте было куда проще — чужое тепло напоминало: что бы ни случилось в Монреале, в этом падении они не будут одиноки.

***

      Когда шасси коснулись земли, лёгкая тряска отозвалась в телах беззвучным разрядом тока. Коннор судорожно выдохнул, осознав, что всё это время задерживал дыхание, и почти синхронно с Хадсоном повернул голову. Они автоматически переглянулись.       На обоих лицах застыла напряжённая, кривая усмешка — не радость, а скорее констатация факта: мы на месте. Немое признание того, что время догадок вышло, и обратный отсчёт официально запущен.       Монреаль. Настоящая сцена.       Тревога свернулась тугим узлом в животе, как только самолёт сбросил скорость. Дело было не только в предстоящей встрече с CAA. Куда важнее было то, что ей предшествовало.       Франсуа.       От одной лишь мысли о личной встрече всё внутри переворачивалось. Говорить по телефону — это одно. Читать сообщения — другое. Но стоять лицом к лицу, смотреть в глаза, слышать голос без помех и обрывов связи… совершенно иной уровень. Это наконец расставит всё по своим местам.       Когда самолёт окончательно остановился и пассажиры начали подниматься со своих мест, Коннор неловко вытащил телефон. Пальцы набрали текст быстрее, чем он успел обдумать написанное.       «Где ты? Только что приземлились»       Он отправил сообщение и спрятал телефон в карман, словно тот обжигал руки.       Хадсон бросил на него беглый взгляд. Секунду он словно решал, подойти ли ближе или остаться на месте. В итоге выбрал самый безопасный вариант: дважды уверенно похлопал его по спине.       — Поедешь к нему прямо сейчас? — тихо спросил он, когда они двинулись за своим багажом.       Коннор кивнул.       Кивок вышел настолько неуверенным, что остался почти незамеченным, но внутри всё пошло кругом. К горлу внезапно подкатила тошнота. Он нервничал до дрожи в костях. И это был не страх. Скорее, гнетущее предчувствие. Осознание того, что скоро что-то неминуемо разобьётся вдребезги или склеится вновь — но прежним уже точно не будет.       На выходе их уже ждала охрана. В паре шагов от неё стояли Елена и Ник, увлечённо проверяя что-то в телефонах.       — Парни, — поприветствовала их Елена, заключив в крепкие объятия — профессиональные, но искренне тёплые.       Ник крепко пожал им руки.       — Брэд вносит небольшие коррективы в бронь отеля, — пояснил Ник на ходу. — Перекусим по-быстрому и сразу поедем туда.       — Но для начала, — перебила его Елена, предупреждающе понизив голос. — Снаружи творится настоящий хаос. Пресса, фанаты, случайные зеваки — всё в кучу. Так что вы знаете правила: по пути к машине не выходите за пределы живого коридора, который мы организуем. Если кто-то из вас остановится, начнётся цирк.       Она поочерёдно указала на обоих.       — Я вас знаю. Никаких автографов, ничего не поднимайте с земли, никаких спонтанных мотивационных речей. Там пробки, а мы и так перекрыли половину аэропорта.       Хадсон примирительно вскинул руки. Коннор рассеянно кивнул.       Телефон завибрировал в ладони. Сердце глухо ухнуло о рёбра.       «Я дома. Код тот же. Буду ждать»       Коннор смотрел на экран чуть дольше обычного.       Дома.       Не в отеле. Не в кафе. Не на нейтральной территории.       В своей квартире.       В какой-то момент Коннор убедил себя — хотя Франсуа никогда не озвучивал этого вслух, — что тому некомфортно приводить его туда, где он когда-то жил со своим бывшим. Эта мысль пустила корни без веских доказательств, соткавшись из замалчиваний, мелких деталей и брошенных вскользь фраз, так и не обретших чёткой формы.       Коннор же, напротив, никогда особо не задумывался об этом. Не анализировал, трахается ли он со своим парнем на тех же простынях, на которых спал кто-то другой, и делит ли ту же постель, видевшую чужую историю любви. Для него прошлое не было полем боя. Лишь контекстом. Путём, который в конечном итоге привёл Франсуа к нему. Оно не казалось ему чем-то грязным или пугающим. Лишь прошлым.       Но сегодня — сегодня, когда всё рушилось, — эта мысль ударила под дых с неожиданной силой. Тошноту вызвала не сама картинка, а то, что за ней стояло. Перспектива переступить порог квартиры, которая, возможно, больше не принадлежала ему. Сесть на диван, служивший местом для чужих примирений. Пройти на кухню, где решения отныне могли приниматься без его участия.       Квартира, некогда казавшаяся столь уютной, внезапно в его сознании превратилась в неизведанную территорию. И Коннор слегка возненавидел себя за это. Он никогда не ревновал Франсуа к прошлому. Никогда не пытался соперничать с призраками. Но теперь невольно задавался вопросом: а не оставалось ли там, в глубине души, чего-то нерешённого? Чего-то такого, во что он предпочитал не вникать, ведь слепо доверять было куда проще, чем задавать вопросы.       Наверное, поэтому тошнота ощущалась иначе. Это была не банальная неуверенность в себе. Это были чувства человека, опоздавшего на разговор, который давно вёлся за его спиной.       А если на видео действительно был его бывший?       Что, если Франсуа захотел увидеться с ним дома, чтобы поставить точку?       Они полтора года пытались сохранить отношения, а он в итоге выбрал другого?       Эта мысль прошила грудную клетку насквозь.       Нет. Он заставил себя отбросить паранойю. Франсуа так не поступит. Не таким образом. Не после полутора лет.       Но следом в голове всплыли воспоминания о контракте. Условия. Рекламные кампании. Завтрашняя встреча с CAA. И былая уверенность пошатнулась.       Может, он просто хотел встретиться в уединённом и безопасном месте.       Коннор вцепился в эту мысль как в спасательный круг, пока охрана вела их к выходу.       Несколько месяцев назад Франсуа купил жильё в Ванкувере. А монреальская квартира — та самая — почти всегда сдавалась, пока его не было в городе. Слишком удачное расположение, чтобы она простаивала впустую: тёплая, уютная, с высокими потолками и панорамными окнами, оформленная со сдержанным вкусом, благодаря которому Коннор всегда чувствовал себя там как дома.       Ему нравилась эта квартира. Нравился запах деревянного паркета, когда заходишь туда с мороза. Открытая кухня. Огромный диван, на котором можно было вытянуться вдвоём и смотреть кино, не мешая друг другу.       Хорошее место. Безопасное.       Вполне возможно, Франсуа просто всё просчитал. Зная, что проведёт в Монреале несколько недель по работе, логичнее всего было не сдавать её. В этом не было ничего сверхъестественного. И это вовсе не обязательно должно было что-то значить.       К тому же — убеждал себя Коннор — ему нужно быть благодарным. Встретиться там будет куда комфортнее, чем в отеле. В отеле, где Франсуа, возможно, уже остановился. В месте, где Коннора не было. В месте, кишащем персоналом, камерами в лобби, снующими туда-сюда постояльцами с вечно наведёнными объективами. Кто угодно мог попытаться продать информацию. Любой администратор на ресепшене — слить время прибытия. Любой гость — заснять неловкую сцену в лифте.       Квартира — идеальный вариант. Никаких посторонних глаз.       Коннор попытался выровнять дыхание.       Возможно, Франсуа просто мыслил стратегически. И в этом не было никакого скрытого подтекста. Он просто не хотел провоцировать очередной скандал.       Он твердил себе это, пока они пробирались к машине.       Потому что альтернатива — мысль о том, что его позвали туда, чтобы окончательно поставить точку, — была невыносима.       По крайней мере, сейчас.       Поэтому он выбрал более щадящую версию. Пока что она была тем, что удерживало его на ногах.       — Ник, — позвал Коннор, возвращаясь в реальность. — Мне нужно будет выйти по дороге.       Хадсон всё слышал. Коннор понял это по едва уловимому напряжению в его челюсти. Но тот сделал вид, что ничего не заметил, глядя прямо перед собой, словно сосредоточившись на толпе.       Ник изучающе посмотрел на него.       — Высадим тебя по пути. Но сначала ты пойдёшь с нами. Отсюда мы уедем все вместе, а дальше уже разберёмся.       Коннор кивнул.       На секунду его взгляд пересёкся со взглядом Хадсона. В нём читалось нечто… опасно похожее на понимание.       Они отвели глаза одновременно.       Коннор уткнулся в телефон и напечатал ответ. Пальцы, на удивление, почти не дрожали.       «Уже в пути. Скоро буду»       Он нажал «Отправить».       И этим простым, будничным жестом он будто сделал первый шаг навстречу тому, что, возможно, окончательно его сломает.