What We Always Were

      Коннор приехал к дому Франсуа задолго до того, как его нервы успели хоть немного успокоиться. Напротив, за время поездки тревога лишь усилилась. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, а кожу неприятно стянуло, словно беспокойство распирало его изнутри.       Всю дорогу он репетировал предстоящий разговор, пробуя разные варианты начала диалога.       Почему ты мне ничего не сказал?       То, что говорят про контракт — это правда?       Что между нами происходит?       Кто этот мужчина на видео?       В мыслях фразы звучали твёрдо, связно и даже по-взрослому. Но теперь, стоя перед зданием, в голове он слышал лишь невнятный шум.       Прежде чем выйти из машины, Коннор сжал плечо Хадсона. Короткий, почти машинальный жест был наполнен всем тем, о чём они молчали. Хадсон ответил двумя мягкими хлопками по его ладони.       — Надеюсь, всё пройдёт хорошо, — произнёс он, задерживая взгляд чуть дольше обычного.       Коннор попытался улыбнуться. Получилось некое подобие улыбки. Он и сам на это надеялся. Закрылась дверь, и глухой гул отъезжающей машины оставил его наедине с далёким шумом города.       Перед дверью в квартиру пальцы на мгновение замерли, прежде чем ввести код: 05072202.       Негромкий писк отозвался в голове слишком громко. Когда замок щёлкнул и дверь поддалась, внутри всё перевернулось. В квартире царила тишина. Даже спокойствие, но оно не умиротворяло, а лишь сильнее стягивало узел в груди.       В пустых комнатах солнечный свет, пробивавшийся сквозь окна, смешивался с тёплым сиянием ламп, которые Франсуа всегда оставлял включёнными. Повсюду царил безупречный порядок, будто это были лишь декорации, а не жилой дом. И Коннор, и Франсуа давно здесь не были. Почти всё время они проводили вместе в Ванкувере или Лос-Анджелесе. Франсуа приехал чуть больше недели назад, но всё пространство уже пропиталось им. Его древесным одеколоном. Ароматом, который въедался в рубашки, подушки и кожу.       Дверь закрылась, и щелчок замка эхом разнёсся по гостиной. На секунду Коннор замер, прислушиваясь. Ждал движения. Шума воды. Шагов. Голоса, зовущего его из другой комнаты. Но вокруг была лишь тишина.       Он прошёл в гостиную. Увидел тот самый диван, на котором они целыми днями смотрели фильмы. Кофейный столик, за которым однажды поспорили из-за какой-то глупости. Панорамное окно с видом на город, раскинувшийся внизу, словно далёкое обещание.       Коннор двинулся по коридору, пульс грохотал в ушах. В звенящей тишине каждый шаг казался излишне громким. Франсуа должен быть здесь. Он обещал дождаться.       Или всё же передумал?       Решил уйти, чтобы избежать этого разговора?       Мысль больно кольнула в груди, когда он подошёл к спальне. Постучать не успел — дверь открылась изнутри.       Франсуа вышел, вытирая волосы полотенцем; влажные пряди падали ему на лоб. На нём были серые спортивки, низко сидящие на бёдрах, и белая футболка, ставшая на плечах чуть прозрачной от влаги. Ткань облепляла кожу, обрисовывая линию ключиц и груди.       Увидев его, он замер. Коннор тоже остановился.       Оба вздрогнули. В ту секунду тела среагировали быстрее разума. Они просто смотрели друг на друга. Прошло всего мгновение, но оно растянулось, будто время решило притормозить.       Коннор не стал думать. Шагнул вперёд и обхватил Франсуа за талию, уткнувшись лицом ему в грудь. Объятие вышло неловким, почти отчаянным. Франсуа поначалу одеревенел. Его руки удивлённо приподнялись, тело напряглось. Коннор почувствовал этот миг подвешенности — микросекунду, когда всё могло разлететься вдребезги. Затем он прижался ещё сильнее, чуть повернув голову и вдыхая знакомый запах.       Франсуа ответил. Его руки крепко обхватили спину Коннора, прижимая того к себе. Движение не было жестом вежливости. Это была лишь чистая потребность. Он привлёк его к себе так, словно только этого и ждал. Коннор зажмурился.       На миг весь шум последних дней — контракт, видео, встречи, подозрения — померк под тяжестью этого объятия.       Франсуа отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Движение не было резким, но и уверенности в нём не чувствовалось. Будто он на долю секунды заколебался, прежде чем отпустить. Его ладони, всё ещё тёплые после душа, легли на лицо Коннора. Прикосновение было привычным, и всё же в нём появилось нечто иное.       Его большие пальцы скользнули по скулам Коннора с нежностью, которая казалась слишком намеренной, почти осознанной. Обычно он касался его машинально, но сейчас это движение было пронизано осторожностью. Словно он боялся, что Коннор вот-вот отстранится.       Коннор продолжал держать его за талию, чувствуя напряжение в животе и то, как пальцы Франсуа никак не расслаблялись на его коже. Тот смотрел на него, но в глубине души Коннора разлилась горечь. Да, в этом взгляде читалась любовь. Но было и нечто другое — тусклый налёт, словно знакомая искра при виде Коннора внезапно погасла. Будто он молча что-то взвешивал. Прикидывал, как долго сможет удерживать это мгновение, прежде чем оно даст трещину.       Его взгляд на миг опустился к губам Коннора, затем снова поднялся выше. Он заколебался. Почти незаметно. Моргнул, задерживая взгляд на долю секунды дольше необходимого — и затем поцеловал его.       Поцелуй был крепким, но без спешки или отчаяния. Коннор закрыл глаза и ответил, прижимаясь всем телом, ища ту уверенность, что ускользала от него последние дни.       Но даже тогда — несмотря на всю привычность момента — Коннор почувствовал: что-то не так. Он не мог понять почему. Просто казалось, что Франсуа держит в руках не только его лицо. Он словно несёт в себе решение, которое уже принял, но всё ещё не решается произнести его вслух. И всё же Коннор ответил на поцелуй, сминая в кулаках влажную ткань его футболки, нуждаясь в чём-то надёжном, чтобы окончательно не потерять равновесие.       Когда они отстранились друг от друга, воздух между ними словно стал тяжелее. Коннор первым сделал шаг назад, чтобы посмотреть ему в глаза. И тут всё внутри оборвалось. Свинцовая тяжесть осела в желудке. На лице Франсуа больше не было мягкости; оно осунулось, взгляд стал тяжёлым, будто он не спал несколько ночей. Он выглядел измученным. И это стало напоминанием: Коннор пришёл сюда не за объятиями и поцелуями.       — Я думал, ты больше не захочешь меня видеть, — едва слышно пробормотал Коннор.       Франсуа тут же нахмурился, искренне недоумевая. Коннор поспешил заполнить тишину, пока его выражение лица не сменилось чем-то другим.       — Прости, — поспешно добавил он. — Я хочу извиниться за прошлый раз. Ты был прав. Я… — слова начали путаться. — Я повёл себя безответственно. По-детски. Совсем тебя не слушал. Зациклился на ерунде вместо того, чтобы понять то, что ты пытался до меня донести.       Франсуа поднял руку и медленно провёл пальцами по волосам Коннора, затем по щеке, челюсти, спускаясь к шее — жест был не просто ласковым, а тихой просьбой успокоиться.       — Малыш… — Его голос звучал тихо и сдержанно. — Всё в порядке.       Коннор слегка покачал головой.       — Нет, не в порядке. Ты открылся мне, так долго держа всё в себе, а я… я отреагировал как ребёнок. Не дал тебе пространства. Не понял, что именно причиняет тебе боль.       Франсуа изучал его несколько секунд. Взгляд не был суровым, но и спокойствия в нём не ощущалось. В нём чувствовалась некая сдержанность. Что-то невысказанное.       Коннор подумал: возможно, Франсуа просто вымотан, как и он сам — и что подобные разговоры и извинения у них уже случались раньше. Тем не менее он всей душой надеялся, что его искренность была заметна.       — Ладно, — наконец произнёс Франсуа. — Мы чуть позже обсудим всё как следует. — Он сделал паузу. — Ты ел что-нибудь перед тем, как придти сюда?       «Нет», — хотелось ответить Коннору. Но он был почти уверен: стоит проглотить хоть кусочек, и его вывернет наизнанку, как только Франсуа начнёт говорить. Или сразу после того, как разговор примет неизбежный поворот. Он даже не прикоснулся к бесплатному шампанскому в самолёте. Но он знал — если ответит «нет», Франсуа начнёт настаивать. Пойдёт к холодильнику. Достанет продукты. Или закажет еду. «Чтобы у тебя были силы для разговора». А Коннору не хотелось оттягивать неизбежное.       — Да, — солгал он.       Франсуа кивнул, принимая ответ, но не слишком в него вникая. Он мягко взял Коннора за руку и повёл в гостиную. В квартире по-прежнему стояла тишина.       Они сели на диван. Франсуа устроился с краю, у окна; лучи предзакатного солнца едва пробивались сквозь шторы, отбрасывая длинные тени на пол. Он слегка повернулся к Коннору. Тот повторил движение. Они оказались друг напротив друга, разделённые лишь узким пространством между подушками дивана.       — Ты видел то, что гуляет по сети, верно?       Он перешёл сразу к делу. Коннор не удивился. Франсуа слишком хорошо его знал, чтобы поверить, будто он послушается просьбы «не смотреть». На самом деле эта просьба звучала скорее как вызов, а не предупреждение.       — Да. Видел.       Ответ прозвучал прямо. Франсуа на мгновение опустил глаза, затем снова поднял их. Его пальцы машинально теребили шов на диване.       — Хочешь выпить чего-нибудь? — спросил он.       Коннор медленно выдохнул. Он всё решил ещё до того, как вошёл сюда. Никаких споров. Никаких криков. Он не позволит гордости или обиде втянуть их в привычный круговорот ссор. Вопросов было тьма. Слишком много неясного. Но воевать он не хотел. Поэтому заставил себя говорить спокойно.       — Нет, — наконец отрезал он. — Я очень хочу, чтобы мы всё обсудили. Сейчас.       Слово «всё» повисло между ними. Контракт, видео, дистанция, молчание, недомолвки. Всё сразу. Франсуа медленно кивнул, принимая тяжесть этого слова и не пытаясь его приуменьшить.       Когда он ничего не добавил, Коннор набрал в лёгкие воздуха.       — Кто этот мужчина на видео? — спросил он, чувствуя, как вопрос царапает горло. — Это был Маркус?       Вот и всё. Сказано вслух. Маркус. Его бывший.       Коннору было немного неловко из-за этого разговора. Он ревновал к человеку, лица которого даже не видно на записи. Но это имя всплывало слишком часто — в комментариях, в теориях, в сообщениях, которые он получал, хотя и не просил об этом. Маркус не был в их жизни посторонним человеком. Они с Франсуа продолжали общаться из-за собаки. У них были общие обязательства. К тому же Маркус постоянно был в разъездах — он театрал, вечно мотающийся из города в город. Они виделись нечасто. Для Коннора их встречи никогда не были поводом для беспокойства.       До этого момента.       — Нет, — ответил Франсуа, слегка нахмурившись. — Я видел, как многие решили, что это он.       Коннор издал короткий, нервный смешок.       — Ну… — Он пожал плечами. — Учитывая то, что этот мужчина так стратегически спрятался за фонарным столбом и кустом, будто пришёл на кастинг в игру «Угадай кто?», люди сами додумали остальное.       — Нет, это был не Маркус, — со вздохом произнёс Франсуа, словно хотя бы в этом признаться было не сложно. — Это был Робби.       — Оу.       Это всё, что Коннор смог из себя выдавить.       Внезапно всё встало на свои места с пугающей логикой. Робби и Франсуа сейчас связывало общее дело. Скорое подписание контракта. Возможная публичная легенда. Встречи, давление, ожидания. Разумеется, они общались. Разумеется, они могли спорить.       Коннор почувствовал резкий укол в груди — скорее от собственной глупости, чем от ревности. Он заговорил о видео в первую очередь, будто это основная проблема, но, как он и подозревал в глубине души, оно ровным счётом ничего не значило.       — Ты казался рассерженным, — сказал он, пытаясь оправдаться и не звучать при этом обвиняюще. — Я подумал… ну…       — Да, я злился, — признал Франсуа, проводя рукой по всё ещё влажным волосам. — Не стоило выяснять отношения в общественном месте, забыв при этом, что сейчас у каждого есть телефон и любой может снять тебя без разрешения.       Коннор коротко кивнул. Он не мог с этим поспорить.       — Почему ты злился?       Этот вопрос прозвучал весомее предыдущего.       Тело Франсуа выдало его раньше слов. Плечи напряглись. Дыхание сбилось — совсем немного, но Коннор мгновенно узнал этот ритм. Так бывает, когда человек просчитывает то, сколько правды можно рассказать. Или как её преподнести. Франсуа закрыл лицо ладонями и с силой потёр глаза, будто пытаясь унять рой мыслей в голове. Жест был долгим, тяжёлым. Не от усталости — от переизбытка чувств.       Коннор наблюдал за Франсуа, чувствуя, как воздух между ними густеет.       — Фран… — начал он уже без тени резкости. — Я правда не хочу вытягивать из тебя слова. — Он слегка подался вперёд, опершись на бёдра и слишком крепко сцепив пальцы. — Я ужасно себя чувствую. Ты не отвечал на мои сообщения. На звонки. Всю неделю я думал, что ты бросил меня, сказав, что не знаешь, к чему ведут наши отношения.       Слова лились всё быстрее, словно Коннор боялся потерять решимость. Он сглотнул и заставил себя не отводить взгляда.       — Меньше всего мне хотелось бы, чтобы мы не смогли всё обсудить. Я не хочу ссориться. Не хочу кричать. Не хочу повторения того, что было в прошлый раз. — Его голос стал тише. — Пожалуйста. Просто скажи мне, что происходит.       — САА предложили мне контракт.       Наконец он сказал это вслух. Слова прозвучали буднично. Без надрыва. Но как только они сорвались с губ Франсуа, Коннор ощутил их тяжесть. Словно это были не звуки, а нечто с острыми краями. Они поднялись к горлу, сдавили его, а затем камнем осели в желудке.       Он знал. И всё равно было больно услышать это от него лично.       — Это хороший контракт, — добавил Франсуа, глядя ему в глаза.       В его взгляде было нечто, что Коннор не сразу смог определить.       Вина?       Коннор смотрел на него, но молчал. Он не был удивлён. Он сдерживался. Осознанное усилие, чтобы не отреагировать слишком поспешно. Франсуа изучал его несколько долгих секунд. Челюсть Коннора была плотно сжата. Плечи напряжены. Он был неподвижен.       — Ты уже знаешь, — заключил Франсуа. Эта фраза прозвучала не как вопрос.       Коннор едва заметно кивнул. Франсуа шумно выдохнул через нос.       — Что именно ты знаешь? — спросил он, и его голос изменился — стал более закрытым, оборонительным. Коннор сразу уловил эту перемену: Франсуа чувствовал, что находится в шатком положении.       — Я хочу услышать это от тебя, — ответил Коннор.       Он не хотел, чтобы его голос звучал так безэмоционально. Так сухо. Но он не мог позволить ему дрогнуть. Франсуа на миг отвёл взгляд, словно пространство между ними внезапно стало слишком тесным.       — Раз ты и так в курсе, нет смысла расписывать все детали, — сказал он с напускной лёгкостью. Будто недосказанность могла смягчить удар.       Коннор в упор посмотрел на него.       — Нет, есть, — отрезал он, и на этот раз в его голосе не осталось мягкости. — Потому что ты мне ничего не сказал. — Наступившая тишина не была взрывной. Она была куда тяжелее. Оба понимали: дело не только в контракте. Дело в том, что Коннор узнал о том, что касалось его напрямую… от всех, кроме человека, сидящего напротив. — И я всё ещё жду, когда ты мне всё расскажешь.       — Они предложили контракт, чтобы… ну, ты понимаешь. Чтобы продать убедительную историю о том, как мы с Робби после съёмок в сериале в итоге…       Он замолчал. Слова повисли в воздухе. Не потому, что он не знал, как закончить фразу — просто, произнеся это вслух, он сделает происходящее реальными. Коннор даже не моргнул.       — Влюбились? — закончил он за него.       Голос прозвучал ровно. Безэмоционально. Без удивления или сарказма. Без явного гнева. Простая констатация.       Франсуа кивнул. Минимальный жест. И Коннор почувствовал странную пустоту в груди, словно внутри что-то медленно пошло ко дну.       — Ты уже подписал контракт? — спросил Коннор.       Франсуа качнул головой.       И на одну секунду — всего на одну — Коннор почувствовал облегчение. Краткий глоток воздуха. Словно ещё оставался шанс всё исправить.       — Но я сделаю это на этой неделе.       Дыхание перехватило.       Что?       Коннор уставился на него, проверяя, не послышалось ли. На мгновение он поверил, что напряжение Франсуа, вина в его глазах и тяжесть в голосе ведут к чему-то другому. К «я не буду этого делать». К «я сомневаюсь». К «я не могу так поступить с тобой».       Но нет.       — Что, прости? — переспросил Коннор.       Его голос был тихим, контролируемым. Он сознательно старался не повышать тон. Не собирался кричать. Не хотел повторения прошлого раза.       — Ты сейчас серьёзно?       Это был не вызов. Лишь чистое недоумение. Франсуа не отводил взгляда.       — Это колоссальная возможность, Коннор. Не просто пиар-кампания. Это укрепление позиции. Мировая известность. Это… стабильность.       Коннор издал короткий, сухой смешок.       — Стабильность? — повторил он, и теперь в его безразличии начали проступать трещины чего-то более острого. — Стабильность для кого?       Франсуа нахмурился.       — Для моей карьеры. Для проекта. Для всего, что будет после.       Коннор молча смотрел на него несколько секунд.       — А для нас? — спросил он наконец.       Франсуа на мгновение отвёл взгляд. Затем подался вперёд, опершись локтями на бёдра, крепко сцепив руки. Он больше не увиливал. Теперь он был полностью в этом разговоре.       — Коннор, мне сорок лет, — произнёс он. Без драмы. Но и не смягчая углов. — Сорок. Я в этой индустрии девятнадцать лет. Прошёл через театр, телевидение, независимое кино. Были удачные периоды, конечно. Но были и месяцы, когда телефон молчал. И ты сам знаешь, как тут всё устроено.       Коннор открыл было рот, но Франсуа слегка поднял руку, прося дать ему закончить.       — Главные роли, большие контракты, серьёзные кампании… их отдают парням, которым двадцать шесть, двадцать восемь, тридцать лет. Новые лица. Новые тела. Свежие сюжеты. В сорок ты уже не «молодой герой». Ты наставник. Второстепенная любовная линия. Мужчина, который появляется на три серии и исчезает.       В его голосе не было горечи. Лишь констатация фактов.       — Это предложение — не просто выдуманная история. Это выход на международный уровень. Постоянное внимание прессы. Интервью. Обложки. Гарантия того, что когда мне будет сорок два, сорок пять, моё имя всё ещё будут помнить.       Коннор слегка покачал головой.       — Тебе это не нужно. Ты и так добился многого без подобной чепухи.       Франсуа издал короткий, безрадостный смешок.       — Тебе ли не знать. — Фраза была прямой. Не жестокой, но твёрдой. — Меньше чем за год ты добился в четыре раза большего, чем я за всё это время. В четыре раза, Коннор…       Коннор напрягся.       — Это не значит, что…       — Это значит, что нас глупо сравнивать, — перебил Франсуа. — Ты оказался в нужном месте в нужное время. В правильном возрасте, с безупречным имиджем и на рынке, который только тебя и ждал. Я не обесцениваю твой труд, ты много работаешь. Но наши стартовые позиции — совершенно разные.       Тишина стала ещё гуще.       — Если рассуждать с профессиональной позиции, — продолжил Франсуа, уже спокойнее, — ты не вправе говорить мне, что это легко. Или что мне это не нужно. Потому что перед тобой двери распахнулись в одночасье. Я же годами вышибал их лбом. — Челюсть Коннора сжалась, но Франсуа не отводил взгляда. — Это будет не просто романтическая сказка. Это стратегия. Если я откажусь, моё место займёт кто-то другой. А я буду сидеть и смотреть, как этот человек забирает то, что могло стать моим.       В его тоне не было высокомерия. В нём был страх. Иной страх, не такой, как у Коннора. Страх стать ненужным.       — Я делаю это не для того, чтобы причинить тебе боль, — добавил он мягче. — Я делаю это, потому что должен думать о долгосрочной перспективе своей карьеры. У меня нет ещё двадцати лет, чтобы разбрасываться шансами и совершать ошибки.       Коннор слушал, не перебивая. Впитывал каждое слово, каждое число, каждый страх, замаскированный под логику. Но внутри всё начинало закипать — медленно и неуклонно.       — Я понимаю, что это твоя профессиональная жизнь, но… — Коннор поёрзал на диване, пытаясь успокоиться, прежде чем продолжить. — Разве такие решения не обсуждаются с партнёром? В смысле, ты ведь не одинок. Даже если это всё «по работе», это также напрямую касается и меня.       — Я хочу, чтобы ты очень внимательно подумал над вопросом, который я сейчас тебе задам, — произнёс Франсуа. — В чём разница между тем, что будет у меня с Робби, и тем, что есть у вас с Хадсоном?       — Что? — Коннор почувствовал, как воздух покинул лёгкие.       — Есть ли разница? — повторил Франсуа.       Коннор смотрел на него так, словно не узнавал человека напротив. Будто сам вопрос был не просто несправедливым — он был абсурдным до глубины души. На секунду ему стало трудно дышать.       — Конечно, есть, — выдохнул он почти шёпотом, с недоверием и нарастающим напряжением. — Разумеется, есть, Фран.       Он выпрямился, положив руки на бёдра, стараясь собрать мысли в кучу, прежде чем они вырвутся наружу.       — Мы никогда не давали повода думать, что влюблены. Мы никогда не выходили к людям с заявлением о своих чувствах. Мы всегда твердили одно и то же: мы лучшие друзья. И это правда. — Он сглотнул. — Я никогда не отрицал, что встречаюсь с тобой. Мог бы, да. Мог бы сказать, что я одинок, что у меня никого нет. Я не могу подтвердить наши отношения, но я их и не отрицаю. Я сохраняю такую позицию, потому что это единственный способ защитить нас, не притворяясь при этом, что тебя нет в моей жизни.       Теперь он смотрел на Франсуа в упор, не моргая.       — Разве это не делает наши отношения… приватными, но не секретными? — спросил он, практически нуждаясь в том, чтобы Франсуа уловил разницу. — Не скрытными. Не тайными. Просто… нашими.       Он разочарованно провёл рукой по волосам.       — А то, что люди решают себе нафантазировать — не моя вина. Я не могу контролировать интернет-фантазии. Не могу пресекать заблуждения фанатов. Но я никогда ничего не подписывал, чтобы подпитывать эти слухи. Я никогда не получал за это деньги.       С каждым словом дыхание становилось всё тяжелее.       — Более того, когда всё вышло из-под контроля… когда теории стали совсем безумными… мы с Хадди решили не посещать одни и те же мероприятия. Помнишь? Мы публично дистанцировались. Перестали делать определённые вещи вместе, потому что понимали: если продолжать в том же духе, станет только хуже.       Его голос стал на тон ниже.       — Нам предлагали ровно то же самое. Точь-в-точь. Более отполированную версию, но, по сути, блять, то же самое. И мы отказались. Не только потому, что не хотели торговать своей дружбой. Не только потому, что тошно превращать нечто важное в маркетинговый ход.       Он в упор посмотрел на Франсуа.       — Дело было ещё и в уважении. Уважении к нашим партнёрам. К тебе. К Кайли.       Имя повисло в воздухе.       Коннор чувствовал вес своих слов, но не останавливался.       — Я не спрашивал у тебя, стоит ли мне отказываться, — признал он уже тише. — Потому что я и не собирался соглашаться. Это даже не обсуждалось. Но я сказал тебе, когда это случилось. Сказал, что САА выступили с таким предложением. Я рассказал тебе, потому что, даже если это и было профессиональное решение, я знал: оно тебя заденет. Знал, что ты заслуживаешь правды.       Тишина снова сгустилась.       — Вот в чём разница, Фран, — добавил он наконец с твёрдостью, которой не было прежде. — Я не заставляю тебя жить с ложью, выстроенной вокруг моей личной жизни. Я не веду переговоров о фальшивом романе с кем-то другим, пока я в отношениях с тобой.       Его голос не сорвался на крик. Но стал глубже.       — Одно дело — ходить по красным дорожкам с лучшим другом, и совсем другое — подписывать контракт, из-за которого ты обязан притворяться влюблённым в другого человека. И если ты не видишь разницы… значит, мы говорим о совершенно разных вещах.       — Да. Ты прав, — наконец вымолвил Франсуа. — Прости. — Он закрыл лицо руками. — Чёрт. Прости меня, малыш. Я сам не знаю, о чём думал.       — Это не просто «узнаваемость» и «позиционирование», — продолжил Коннор, и в его контролируемом голосе было явно слышно, каких усилий ему стоило не разрыдаться. — Это публичная легенда. Торговля вашими с Робби «чувствами», возникшими после съёмок. Постоянная подпитка для интервью, заголовков, слухов о «химии вне камер». — Он сглотнул, голос сорвался. — Ты хоть понимаешь, что это значит для меня?       Пауза затянулась.       — Это значит, что если мы когда-нибудь захотим раскрыть… — Коннор неопределённо махнул рукой между ними. — Вот это — нас — люди не поверят в нашу искренность. Для всех я буду тем, кто увёл парня у коллеги. — Фраза прозвучала грубо и болезненно. — Злодеем. Разлучником. Тем, кто «появился позже».       Франсуа на секунду отвёл глаза. Коннор это заметил.       — И не говори мне, что это неважно, — добавил он. — Ведь это важно. В этой индустрии важно всё. Важны легенды. Важно первое впечатление. То, что оседает в головах у людей, имеет значение. — Он подался вперёд, упершись локтями в колени, повторяя позу, в которой сидел Франсуа пару минут назад. — Ты не просто будешь продавать пиар-историю. Ты сотрёшь нас. — Воздух в комнате стал тяжелее. — И даже если это актёрская игра, даже если это стратегия — я не хочу смотреть на то, как мой парень на глазах у всех притворяется кем-то другим. Не хочу открывать Инстаграм и видеть вас на обложках с заголовками по типу, «чувства вспыхнули на площадке». Не хочу смотреть интервью с вашими туманными намёками. Не хочу видеть, что на вас смотрят как на пару, пока мне приходится молчать, потому что это «стратегически выгодно». — Он стиснул челюсти. — Дело не только в твоей карьере, Фран. Дело также и в наших отношениях.       — Тебе не нужно мне всё это объяснять, — ответил Франсуа.       В его словах не было насмешки. Не было иронии. Он произнёс это с тем самым спокойствием, которое пугало больше всего.       — Это именно то, с чем я живу каждый день наших отношений.       Фраза ударила наотмашь.       Коннор почувствовал, как из груди вышибло весь воздух, будто в сердце вскрыли клапан. Потому что это было правдой. Даже если он ничего не подписывал. Даже если не подпитывал слухи о них с Хадсоном специально. Но всё, что он только что описал — неопределённость, теории, фанатские видео, неловкие интервью — было повседневной реальностью Франсуа.       И он проживал это в одиночку.       Коннор на миг опустил глаза. У него не нашлось ответа, который не звучал бы как попытка оправдаться.       — Может быть… — продолжил Франсуа, ёрзая на диване и потирая затылок, словно пытаясь сформулировать свою мысль до конца. — Может быть, это даже к лучшему. В конечном итоге.       В его голосе слышалась нервозность. Не уверенность. Казалось, он пытался убедить самого себя, говоря это.       — О чём ты? — в голосе Коннора прорезалась тревога.       Франсуа слегка пожал плечами, так, он будто объяснял нечто практичное. Стратегически правильное.       — Если появятся эти слухи… эта идея, что я с Робби… — Он сделал неопределённый жест рукой. — Она даст нам передышку на какое-то время.       Коннор моргнул.       — Передышку?       — Да. — Франсуа чуть подался к нему. — Подумай сам. Если фокус сместится. Если изменится общественное мнение. Если в заголовках перестанут полоскать «Коннора и Франсуа» и заговорят о другом… мы с тобой сможем вдохнуть свободнее.       Коннор смотрел на него не мигая.       — Нам не придётся трястись из-за каждой мелочи, — продолжил Франсуа. — Может, мы даже сможем свободнее вести себя в сети. Выложить фото и не увидеть под ним тысячи комментариев о том, встречаешься ты со мной или я встал между тобой и Хадсоном. Потому что, в теории, у меня уже кто-то будет. Может, мы сможем сходить вместе поужинать, и при этом никто не будет снимать нас из-за угла, пытаясь подтвердить очередную теорию. — Он слегка сжал челюсти. — Может, мы сможем жить чуть более нормальной жизнью.       Коннор почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Он не чувствовал облегчения. А лишь тугой узел тревоги. Потому что одна его часть понимала, какая усталость стояла за этими словами. Понимала, как изматывает роль «невидимого бойфренда», пока весь мир сводит твоего партнёра с кем-то другим. Но другая часть…       — И какова цена этой свободы? — тихо спросил он.       Франсуа не отвёл взгляда.       — Это просто игра, Коннор.       — Не тогда, когда её будут выдавать за правду.       Тишина стала почти осязаемой.       — То, что ты предлагаешь — это не просто смена фокуса. Это выстраивание лжи. Истории, где ты любишь другого. Где ты улыбаешься ему на ковровых дорожках. Где ты даёшь интервью о вашей «химии». Где люди начнут верить в ваши отношения. — Он поднял на него глаза. — А мы будем прятаться за этой ложью, ожидая, когда нас «оставят в покое».       Франсуа промолчал.       — Ты правда думаешь, что это нас защитит? — настаивал Коннор. — Ты понимаешь, что последствия будут куда хуже, когда однажды мы решим перестать прятаться?       В его голосе больше не было гнева. Лишь хрупкое отчаяние.       — Потому что если ты пойдёшь на это, Фран… фокус не просто переключится. Мы с тобой станем одной большой тайной.       Коннор задержал взгляд на Франсуа чуть дольше необходимого, пытаясь найти в его лице хотя бы тень сомнения, хоть намёк на то, что ещё можно отступить. Но он увидел не сомнение. Он увидел изнеможение. Амбиции, переплетённые со страхом. И ту тихую решимость человека, который уже всё для себя решил и просто ждал момента, чтобы сделать последний шаг.       И это ранило сильнее любой ссоры.       Потому что разговора о них — об их отношениях, об их совместном будущем — оказалось недостаточно, чтобы Франсуа сразу отбросил эту затею. Вместо решительного «я даже рассматривать это не стану» последовал холодный, взвешенный расчёт.       И Коннор всё понимал. Понимал слишком хорошо.       Он знал, как тяжело Франсуа трудился все эти годы. Неудачные прослушивания. Роли второго плана. Проекты, которые так и не выстрелили. Годы ожидания того самого большого прорыва. Коннор же ворвался в эту индустрию как ураган. Меньше чем за год он собрал обложки, кампании, заголовки. Не потому, что заслуживал этого больше — просто так совпало. Время, химия со зрителем, прихоть индустрии, которая сама решала, на кого направить прожектор.       Как он мог его осуждать?       Часть Коннора хотела закричать, что вся эта стратегия — оскорбление его таланта. Что торговля вымышленным романом ради дешёвого внимания обесценивала всё, чего он добился. Что ему это не нужно. Что он не должен в этом нуждаться.       Но слова застряли в горле.       Франсуа уже указал на пропасть между их карьерами. Дал понять, что Коннор — не тот человек, который имеет право называть это «лёгким». А Коннор не хотел казаться наивным. Не хотел быть слепцом, не видящим собственных привилегий.       Он видел — и не мог игнорировать — насколько отчаянным должно быть положение Франсуа, если он рассматривал подобное предложение.       — Ты ведь подпишешь его, не так ли? — наконец спросил Коннор.       Фраза прозвучала не как вопрос, а как тихий, окончательный вывод. Франсуа выдохнул — долго, с надрывом.       — Ты хоть понимаешь, что это касается не только меня лично? Могут быть последствия, если СAA решат принять меры против меня… или Хадсона.       — Я никогда не сделаю ничего, что причинит тебе вред. Если они хоть как-то попытаются тебя задеть, я тут же от всего откажусь.       — М-м.       — Я не хочу делать тебе больно. И если для тебя это так важно, я откажусь.       В груди у Коннора затянулся странный узел. И это вовсе не было облегчение.       — Нет, — тут же отозвался он, качая головой. — Ты не можешь отказаться от этого из-за меня. Я не хочу брать на себя такую ответственность. Не хочу, чтобы через пять лет ты смотрел на меня и думал, что лишился чего-то важного по моей вине.       Франсуа нахмурился.       — Я вовсе не это имел в виду.       — Но именно этим всё и кончится, — ответил Коннор с едва заметной печальной улыбкой. В его взгляде читалась обречённость. — Если ты не подпишешь контракт, это всегда будет стоять между нами — осознание того, что ты отказался только потому, что я попросил тебя об этом. А я не хочу стать обузой. Не хочу быть тем, кто тянет тебя назад.       Снова воцарилось молчание. Коннор взъерошил волосы, глубоко вдохнул и с болезненной искренностью посмотрел на Франсуа.       — Я понимаю, почему ты готов на это пойти. Правда понимаю. Но ты даже не спросил, чего хочу я… А я против. — Признание повисло в воздухе. — Я этого не одобряю, — повторил он тише. — Но если ты считаешь, что иначе нельзя… — Он едва заметно пожал плечами. — Что ж, тогда удачи.       Франсуа осознал весомость этих слов слишком быстро. Он сократил расстояние между ними и схватил Коннора за руки с отчаянием, граничащим с паникой.       — Что ты хочешь этим сказать? — спросил он, сдвинув брови. Пальцы сжались так сильно, словно он боялся, что Коннор сейчас просто растворится в воздухе. — Мне нужно знать… Ты ведь всё равно останешься со мной?       Коннор посмотрел на него. В глазах плескалась лишь бесконечная усталость. Гнева больше не было. Только изнеможение.       — Тебе не кажется, что этот шаг как раз и подтолкнул нас к той самой точке, о которой ты говорил? — Его голос едва заметно дрожал. — К той, где ты не знаешь, куда движутся наши отношения?       Он сглотнул. Следующие слова дались ему ещё тяжелее.       — Я больше не понимаю, что мы делаем, Фран. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты получил всё, чего желаешь. Хочу, чтобы ты добился успеха, рос дальше, чтобы мир увидел в тебе то, что вижу я. — Он замолчал на мгновение. — Но прямо сейчас… мне трудно представить наше совместное будущее.       Эти слова повисли между ними, хрупкие настолько, что могли рассыпаться от малейшего движения.       — Нет, — тут же возразил Франсуа, качая головой. — Всё не обязательно должно быть так. Это продлится лишь до окончания сериала. Пары, сошедшиеся на съёмках, обычно «расстаются» сразу после финала проекта. Это временно.       Коннор издал смешок.       — И тогда я смогу с тобой встречаться? — Он склонил голову набок. — Как какой-то грёбаный приспособленец, выжидающий момента, когда ты будешь свободен?       Лицо Франсуа осунулось.       — Мы и не планировали открываться как минимум до конца третьего сезона, — быстро проговорил он, цепляясь за это решение как за спасательный круг. — У нас есть время. Мы со всем справимся. Не дадим людям исказить реальность. Пожалуйста…       В этом «пожалуйста» было столько неприкрытой боли. Просьба, лишённая всякой гордости.       Внутри у Коннора что-то надломилось. Не потому, что Франсуа просил, а потому, что он видел: тот искренне верит, что это единственный выход. И Коннор понимал его. Понимал так сильно, что становилось больно.       Он знал, на какие жертвы Франсуа уже шёл. Знал, сколько раз тот подавлял в себе ревность к Хадсону. Помнил, как часто именно Франсуа первым шёл на контакт, как часто именно он подставлялся под удар ради них обоих. Коннор и сам много раз лажал. Был неуклюжим, невнимательным, вечно оборонялся. И теперь перед ним сидел человек, готовый продавать личную жизнь ради спасения своей карьеры.       Давление в груди стало почти невыносимым, словно внутри что-то окончательно сдавалось. Коннор знал: он не сможет наблюдать за тем, как Франсуа строит любовь с кем-то другим. Каждое интервью, каждая обложка, каждый отрепетированный взгляд будут резать по больному.       — Почему ты не сказал мне раньше? — прошептал Коннор, касаясь пальцами щеки Франсуа.       Прикосновение было нежным, интимным.       — Мне было страшно, — тихо ответил Франсуа.       Коннор повторил эти слова, словно пробуя их на вкус:       — Тебе было страшно…       Он мягко улыбнулся, но улыбка не затронула глаз. Ком в горле стал нестерпимым. Он пытался сдержаться, но не смог. Слёзы потекли сами собой — без лишних драм, безмолвно, как признание поражения.       Он плакал, потому что не хотел этого. Плакал, потому что понимал выбор Франсуа. Плакал из-за всего того, что хотелось бы изменить. В какой-то момент именно он заставил Франсуа почувствовать себя недостаточно хорошим. Он знал, что эта стратегия сотрёт его, задвинет в тень какого-то призрачного будущего, и всё же часть его твердила: уступить — это меньшее, что он может сейчас сделать.       Он так часто просил понимания. Пожалуй, настал его черёд.       — Надеюсь, эта чёртова затея даст тебе всё, чего ты заслуживаешь, — произнёс он сквозь слёзы, без капли горечи. — Я правда хочу для тебя только самого лучшего. Ты этого достоин.       Слова не звучали как смирение. Они звучали как звон разбитого стекла. И в глубине души Коннор понимал: раз это приносит столько боли… значит, что-то идёт не так.

***

      — Ты, должно быть, издеваешься.       Голос Хадсона не был громким. Он звучал куда хуже — низко, ледяным скрежетом. Коннор медленно выдохнул и привалился спиной к стене в комнате друга, нуждаясь в опоре, чтобы не пошатнуться.       Наступившая тишина стала почти осязаемой.       Хадсон стоял у мини-бара и с такой силой откручивал крышку бутылки, что пластик жалобно хрустел под его пальцами. Плечи были напряжены, челюсти плотно сжаты.       — Ты же не объект благотворительности, Коннор, — выплюнул он, наконец обернувшись. — С какой стати ты вообще на это согласился?       Коннор на миг прикрыл глаза.       — Ты можешь хотя бы на секунду успокоиться? — спросил он скорее устало, чем раздражённо.       — Нет, не могу. — Хадсон резко махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — К чёрту всё это.       Парень начал мерить комнату шагами. Он не просто ходил — казалось, тело искало выход и никак его не находило. Два шага. Остановка. Рука в волосах. Поворот. Слишком много энергии, которой некуда было деться. Коннор наблюдал за ним, не шевелясь.       — Возможно, он в чём-то прав, — наконец произнёс Коннор. — Может, из этого выйдет что-то путное.       Хадсон издал короткий, пренебрежительный смешок.       — Ага, конечно. — Он несколько раз качнул головой. — Блестящий план. Просто гениальная, блять, стратегия.       Он снова повернулся к Коннору, и на этот раз его гнев был виден невооружённым глазом.       — Поверить не могу, что у него хватило наглости просить тебя о таком. — Хадсон прикусил изнутри щёку, явно сдерживаясь. — Впрочем, я не удивлён, что ты согласился. Боже, ты скоро переплюнешь Мать Терезу.       Коннор нахмурился, но промолчал.       — Ты не святой, Коннор. Ты обычный человек. — Хадсон окинул его взглядом с головы до ног. — Посмотри на себя. Ты едва пришёл в себя после вашей последней чёртовой ссоры, а уже готов проглотить всё, что он тебе скармливает, лишь бы он ничего не потерял.       Фраза повисла в воздухе. Хадсон открыл было рот, чтобы продолжить, но осёкся. Что-то в выражении лица Коннора заставило его замолчать.       — Нет, нет… — быстро исправился он, качая головой. — Прости. Тебе сейчас только моих нравоучений не хватало. Извини.       Он с глухим стуком поставил бутылку на комод у телевизора — не так сильно, чтобы что-то сломать, но достаточно ощутимо. Затем прислонился к противоположной стене, зеркально повторив позу Коннора, но сохраняя при этом дистанцию. Он словно боялся, что, подойдя ближе, наговорит лишнего.       — Это несправедливо, — наконец тихо проговорил Хадсон.       Не обвинение. Просто факт.       Коннор поднял взгляд.       — Что именно?       Хадсону потребовалось время, чтобы ответить. Он уставился в потолок, подбирая слова.       — Может, я сейчас просто на него злюсь, и это мешает мне быть объективным. — Его голос больше не был холодным. Он был переполнен эмоциями. — Но тебе не кажется, что это чертовски эгоистично — заявлять, что у тебя нет права голоса, раз ты добился успеха? Разве это не выглядит как обида завистливого мудака, который злится на успех своего партнёра. Он боится остаться не у дел, а расплачиваться за это своими чувствами должен ты. Это бред. Его план заключается в том, чтобы ты «погас», лишь бы он смог сиять ярче? Это просто херня какая-то.       Коннор снова ощутил давление в груди, но на этот раз не из-за Франсуа, а из-за Хадсона.       — Я не собираюсь «угасать», — пробормотал он, хотя совсем недавно подумал о том же. Хадсон посмотрел ему прямо в глаза. — По крайней мере, в профессиональном плане.       — Ох, да неужели? — вкрадчиво спросил Хадсон. — И что, по-твоему, будет, когда они начнут раскручивать эту сказочку? Когда на тебя наклеят ярлык «третьего лишнего»? Когда тебе придётся притворяться, что между вами ничего нет?       Коннор сглотнул.       — Всё не так просто.       — Конечно, не просто! — выпалил Хадсон. — В этом всём вообще нет ничего простого. Но ясно одно: ты не обязан соглашаться на то, что разбивает тебе сердце, лишь бы доказать, что ты умеешь любить по-настоящему.       Снова воцарилась тишина. Коннор уставился в пол.       — Я много раз ошибался, — тихо сказал он. — Из-за меня он чувствовал себя неуверенно. Я не раз отодвигал его на второй план. Возможно, это… — Он пожал плечами. — Возможно, это способ восстановить равновесие.       Хадсон стиснул зубы.       — Отношения — это не бухгалтерский учёт, — произнёс он уже мягче. — Нельзя уравнять их за счёт равноценных жертв. Это так не работает.       Коннор взглянул на него. В Хадсоне бурлило раздражение и гнев, но под ними скрывалась тревога. Страх. Бессилие.       — Я не хочу, чтобы ты стал разменной монетой в угоду чужих амбиций. — добавил Хадсон под конец.       Коннор попытался улыбнуться. Не вышло.       — Я вовсе не такой хрупкий, каким кажусь на первый взгляд. Уж точно не слабак, каким ты меня считаешь.       Хадсон ещё несколько секунд не отводил взгляд.       — Знаю, — сказал он. — И именно поэтому я злюсь ещё сильнее. Отношения, построенные на жертвах, которые причиняют боль, которые тебе не по силам… Какой смысл за них держаться? И сейчас речь не только о тебе. Я о вас обоих. С каких пор вы начали романтизировать подобное?       Коннор ответил не сразу. Он просто смотрел на Хадсона — пристально, глубоко, — словно не просто слушая, а разбирая его слова на части, выискивая то, что Хадсон недоговаривал. В его глазах не было вызова. Но не было и покорности. Только неуютное, пронзительное внимание.       — Вы оба ничего не должны друг другу, — наконец произнёс Хадсон с какой-то отрепетированной невозмутимостью. — Он сделал свой выбор, потому что… ну, не знаю, наверное, любит тебя. И сам решил, что так будет правильно. Но ты — да вообще никто — не должен жить с вечным чувством долга за те жертвы, которые партнёр или друзья решили принести по своей воле. Дело не в альтруизме. Дело в том, что мы не несём ответственности за чужой выбор.       Слова падали медленно, взвешенно. Почти рационально.       Коннор наблюдал за ним, и на мгновение Хадсон почувствовал порыв замолчать, прежде чем тот успеет заговорить. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Когда лицо Коннора становилось таким неподвижным, всё последующее обычно не хотелось слушать.       Он не ошибся.       — Разве не поэтому ты всё ещё с Кайли, после всего, что произошло?       Удар был точным. Прямо в цель.       Хадсон ощутил его так, будто Коннор толкнул его в грудь. Дыхание перехватило, и на миг он даже усомнился в том, правильно ли всё расслышал.       Кайли.       Её имя камнем упало в озеро, на которое он старался не смотреть.       Он запрятал мысли о ней поглубже — туда, где хранятся вещи, на которые слишком больно смотреть. Вина следовала за ним тенью. Ощущение, что он сломал что-то непоправимое. Пропущенные звонки. Сообщения, оставшиеся без ответа. Перед глазами стояла она, отводящая взгляд. И страх — сильнее всего остального, — что он уже её потерял.       Он знал: если позволит себе прочувствовать всё в полной мере, то не сможет встать с кровати несколько дней.       — Что? — выдавил Хадсон, но слово вышло каким-то пустым. Он не смог ничего добавить. Он чувствовал себя преданным. Потому что то, как Коннор свернул их разговор в противоположную сторону, было нечестно.       Совсем нечестно.       Хадсон обещал себе не превращаться в того самого друга, который при каждой ссоре указывает лишь на недостатки. Он старался быть нейтральным. Уважительным. Даже когда Франсуа выводил его из себя. Даже когда казалось, что тот требует от Коннора невозможного.       И теперь, когда он больше не мог это замалчивать, когда стало невыносимо притворяться, что всё в порядке, Коннор бросил в него это обвинение.       — Да, — продолжил Коннор. Без резкости. Без сарказма. Тон оставался ровным, но тело было напряжено: плечи приподняты, руки беспокойно подрагивали, слегка ударяясь друг о друга. — Каждый раз, когда ты говоришь о Кайли, ты вспоминаешь всё, что она для тебя сделала. Как она тебя поддерживала. Какой преданной была. Разве не эта благодарность тебя держит? Разве это не такой же долг?       В животе у Хадсона что-то болезненно сжалось.       — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — пробормотал он куда тише, чем хотелось.       — Нет, понимаю, Хадди, — ответил Коннор, и хотя он не повышал голоса, взгляд его стал жёстче. — Всё это время я ставил тебя выше своего парня. Потому что ты мой лучший друг. Я всегда отодвигал наши с ним отношения на второй план. — Он разочарованно махнул рукой. — Я даже купил этот чёртов браслет, когда он просил меня этого не делать. Ты это понимаешь?       Хадсон открыл рот, всё ещё дыша неровно.       — Этот чёртов браслет…       — Нет. — Коннор поднял руку, прерывая его. — Послушай. Тебе это может казаться несправедливым. Но ответь мне… разве ты не отказывался от многого ради Кайли, потому что она уже сделала это первой? Разве ты не пересматривал наши с тобой границы из-за неё? Разве ты не принимал тяжёлые решения только потому, что чувствовал себя обязанным?       — Это другое, — прошептал Хадсон, почти задыхаясь.       Это была ошибка.       Коннор тут же вскинул голову. Что-то в его лице изменилось, словно эта фраза задела за живое.       — Почему ты всегда так говоришь? — спросил он, и в голосе прорезалось раздражение. — Каждый раз, в каждом нашем чёртовом споре, когда я провожу параллель между моими отношениями с Франсуа и твоими с Кайли, ты твердишь одно и то же: «Это другое».       Хадсон хотел возразить, но Коннор не дал ему шанса.       — В чём разница? — напирал Коннор, слегка подавшись вперёд. — В чём? В том, что у гетеросексуальных отношений есть какое-то врождённое право на определённые чувства, которых лишены однополые пары?       — Что? — В голосе Хадсона прозвучало искреннее недоумение, почти обида. Обвинение было настолько нелепым, что он на секунду даже не нашёл, что ответить.       — Тогда объясни мне, — продолжил Коннор, не повышая голоса, но с пылающим взглядом. — Потому что я не понимаю, почему ты так упорно настаиваешь на том, что в моих отношениях всё иначе, чем в твоих. Я, например, не вижу никакой разницы.       Хадсон почувствовал, как жар ползёт от шеи к груди. Он чувствовал не только гнев, но и стыд.       Потому что да, он и раньше выстраивал границы. Говорил о контексте. О давлении общества. О публичности. О том, что история Коннора и Франсуа отличалась от его собственной.       Но он никогда не думал об этом в контексте ориентации. Идентичности. Это казалось абсурдом. И всё же… слова Коннора попали прямо в цель.       Если быть до конца честным — пугающе честным, — глубоко внутри пряталось нечто иное. То, на что он никогда не хотел смотреть прямо. Возможно, где-то на задворках сознания он и правда считал, что чувства Коннора к Франсуа не имеют такого же веса, как его чувства к Кайли. Возможно, сам того не желая, он приуменьшал их значимость.       Не со зла. Его собственная роль в жизни Коннора всегда была настолько исключительной, что мысль о ком-то равном рядом казалась почти невозможной.       Чёрт. Возможно, он даже подсознательно верил, что чувства Коннора к нему сильнее, чем к Франсуа. Или же он был настолько эгоцентричен, что считал их отношения с Кайли иными лишь потому, что они вместе со школы — будто полтора года отношений Коннора с Франсуа не имели той же значимости.       Осознание нахлынуло волной. Он почувствовал себя нелепо. Ужасно.       — Я люблю её, — наконец произнёс Хадсон едва слышным шёпотом.       Он не пытался оправдаться. Не пытался атаковать. Это было лишь голое признание. Причина, по которой он остался. Причина, по которой пытался всё исправить. Причина, по которой вина была такой невыносимой.       Коннор не колебался ни секунды.       — А я люблю его.       — Ты правда его любишь, — спросил Хадсон, — или просто привык быть с ним?       — А ты правда её любишь, — парировал Коннор, — или просто боишься всё закончить, потому что чувствуешь себя должным за всё, что она для тебя сделала? — Его челюсть сжалась. — И, да. Я люблю его.       — Я люблю её.       Хадсон не отводил взгляда, и на долю секунды его охватил ужас: он боялся, что лицо его выдаст. Что Коннор заметит бурю, бушующую внутри.       В голове промелькнула опасная мысль. Спросить, любит ли он Франсуа так же, как Хадсона. Были ли его чувства к нему такими же интенсивными. Возникало ли когда-нибудь между ними это тягучее замешательство. Действительно ли он уверен в своих чувствах к Франсуа.       Но ответ настиг его раньше, чем вопрос успел обрести чёткую форму:       «Ты — его друг. Франсуа — его парень».       Он проглотил эти слова, не дав им вырваться наружу. Опустил глаза. Сердце колотилось о рёбра так сильно, что подступала тошнота. Казалось, нечто рвётся наружу, и ему приходилось с силой заталкивать это обратно.       Прошло всего несколько дней с тех пор, как он осмелился дать название тому, что чувствует к Коннору. Не месяц. Считанные дни.       И всё же это осознание прочно засело в теле неуютной правдой, которую невозможно игнорировать. Не то чтобы чувства возникли внезапно — они просто всплыли на поверхность. Словно нечто, долго томившееся под водой, наконец нашло достаточно широкую трещину, чтобы прорваться наружу.       Хадсон знал: осознание не было случайным. Он не проснулся в одно прекрасное утро с внезапными чувствами к Коннору. Был толчок. Что-то заставило его заглянуть в себя, когда бежать стало некуда. И тогда он понял: эти чувства росли в тишине гораздо дольше, чем он готов был признать.       Попытки отыскать точку отсчёта заводили в тупик.       Хадсон не помнил, в какой момент смех Коннора перестал быть просто знакомым звуком и стал жизненно необходимым. Не знал, когда начал замечать, как у того напрягается челюсть от злости или как загораются его глаза, стоит заговорить о чём-то любимом. Не знал, когда инстинкт защищать перестал быть дружеским и обернулся ноющей болью в груди.       И, по правде говоря, знать не хотел.       Потому что этот путь вёл к признанию: все это всерьёз и надолго. Что это не побочный эффект ссоры с Франсуа или разлуки с Кайли. К признанию того, что он уже давно чувствовал гораздо больше дозволенного.       Только одно удерживало его от фатальной ошибки: он видел, как Коннор любит другого. Как защищает свои отношения. Как без колебаний произносит: «Я люблю его». Замечал, как меняется его голос при упоминании Франсуа. И всё это служило жёстким напоминанием о черте, которую нельзя было переступать.       Между ними ничего не будет. Потому что Коннор уже выбрал того, кому принадлежит его сердце.       — Прости меня, — наконец тихо произнёс Хадсон.       Коннор нахмурился:       — За что?       Хадсон судорожно выдохнул.       — Каждый раз, утешая тебя, я твердил одно и то же: «Ты его любишь, а он любит тебя, и это очевидно». — Он попытался улыбнуться, но вышла лишь жалкая тень улыбки. — Кажется, я никогда не воспринимал всё происходящее всерьёз. — Хадсон закрыл лицо рукой, чувствуя себя не в своей тарелке. — Боже… какой же я эгоист.       Он сказал это не ради прощения. Не ждал, что Коннор начнёт его переубеждать. Он сказал это потому, что впервые правда предстала перед ним без прикрас — и отвернуться от неё было невозможно.       Его гнев был не просто защитой. Не был лишь возмущением из-за контракта или несправедливости ситуации. Он облёк свои чувства в логику, рациональные аргументы и искреннюю заботу. Убеждал себя в том, что просто защищает друга.       Но дело было не только в этом.       Ему было больно оттого, что Коннор всё ещё с Франсуа. Что даже после всех слёз, после всех сказанных слов он не ушёл от него.       В тот момент Хадсон осознал: он ревнует.       Осознание полоснуло по сердцу, точно запоздалое признание. Он ревновал к человеку, который имел полное право быть рядом. Ревновал к отношениям, которые — нравилось ему это или нет — были настоящими. Ревновал к месту, которое ему не принадлежало.       В животе всё сжалось от мерзкой смеси стыда и поражения. В его чувствах не было ничего героического. Ничего благородного. Лишь тихое, эгоистичное желание, чтобы всё было иначе.       — Ничего страшного, — ответил Коннор спустя несколько секунд, пытаясь разрядить внезапно сгустившуюся обстановку. — Я просто хотел понять, почему ты постоянно твердишь, что «это другое».       Хадсон медленно кивнул. Облизнул губы, прежде чем заговорить, словно упорядочивая мысли, чтобы снова не напортачить.       — Наверное, я повёл себя эгоцентрично, — признал он. — Решил, что раз мы с Кайли вместе дольше, то ваши чувства не могут быть такими же сильными. Глупо было думать, будто полтора года не могут весить столько же, сколько шесть лет.       Коннор слегка склонил голову, словно взвешивая это признание без тени осуждения.       — Наверное, различия всё же есть, — уступил он. — Любовь эволюционирует. Меняется. — Он состроил забавную, почти детскую гримасу, которая совсем не вязалась с тяжестью момента. — Кажется, мы сейчас на том этапе, когда всё ощущается острее. Словно с удвоенной силой. Может, наша любовь ещё не так сильно эволюционировала. Но это не значит, что я не люблю его.       — Да, но… — пробормотал Хадсон.       Это «но» повисло между ними прежде, чем он успел закончить мысль.       Коннор поднял глаза, ожидая продолжения.       Хадсон задержал на нём глаза на секунду дольше, чем следовало. От интенсивности этого взгляда Коннору пришлось вздохнуть глубже.       — Ты… слишком хороший, — вырвалось у Хадсона, и он тут же мотнул головой, недовольный тем, как это прозвучало. Он поправил себя чуть тише: — Ты замечательный человек. Ты так сильно заботишься о других, о тех, кого любишь, что я просто не хочу, чтобы ты соглашался на то, что причинит тебе боль.       Он выдохнул, его плечи поникли.       — Ты взрослый мужчина. Никто не вправе подвергать сомнению твои решения, я знаю. Но всё же есть одна разница, которую я вижу прямо сейчас: мне никогда не приходилось принимать условия, которые заставляли бы меня страдать ради сохранения отношений. Мне не приходилось проглатывать обиду, которая меня разрушает. И Кайли бы мне этого не позволила.       Коннор, казалось, воспринял эти слова куда глубже, чем ожидал Хадсон. Его губы дрогнули, он опустил голову, не желая показывать, как на лице проступает надлом.       — Я не пытаюсь искупить вину, — произнёс Коннор, всё ещё глядя в пол. — Я сделал ему так больно, что… это единственный способ всё исправить.       Его голос звучал не твёрдо, а измученно. Хадсон непроизвольно шагнул ближе. Его голос стал мягким, почти интимным.       — А что, если однажды всё станет невыносимым? — осторожно спросил он. Его вопрос не был вызовом — лишь предостережением. — Ты ему скажешь?       Коннор промолчал. Тишина была красноречивее любых слов. Хадсон и так знал ответ.       — Не скажешь, — продолжил он почти шёпотом, уже отчётливо видя эту картину. — Будешь терпеть. Станешь убеждать себя, что сам на это согласился, что дал слово, и теперь не имеешь права отступить.       Он приблизился ещё на шаг. Не коснулся, но был уже совсем рядом.       — Конни… — произнёс Хадсон с той смесью нежности и твёрдости, которую позволял себе только с ним. — Неправильно так жертвовать собой.       Коннор ещё несколько секунд стоял с опущенной головой. Когда он заговорил, в голосе не осталось и следа обороны. Только изнеможение.       — Он делал это долгое время… а я так и не смог этого понять. — Он горько, печально улыбнулся одними губами. — Он столько вытерпел ради наших отношений… столько шумихи, столько неуверенности… а меня заботило только то, чтобы у нас с тобой всё было в порядке. — Он закрыл лицо рукой, словно пытаясь унять давление в груди. — Во время последней ссоры я даже не слушал его. Только и делал, что попрекал тобой. — Из него вырвался горький смешок. — Каким-то образом я умудрился выставить виноватым только его.       Хадсон молча наблюдал за ним. Он видел, как тяжесть этого осознания меняет его позу: плечи опустились, челюсти сжались, пальцы переплелись слишком сильно.       — Но ведь ты это понял, — мягко сказал Хадсон. — И ты извинился.       Коннор поднял взгляд, и на миг в его глазах промелькнуло нечто болезненное. Не гнев на Хадсона. Гнев на самого себя.       — Разве извинений достаточно?       Тон был не агрессивным, а горьким. Горечь, направленная внутрь, словно он судил себя строже, чем кто-либо другой.       Наступившее молчание не было неловким — оно было тяжёлым. Коннор глубоко вздохнул, но воздух словно не доходил до лёгких.       — Ведь простое «прости» не отменит того, что он месяцами чувствовал себя второстепенным, — добавил он тише. — Не отменит того, что я этого не видел. Или не хотел видеть.       У Хадсона всё сжалось внутри. Ему хотелось немедленно возразить, утешить, снять этот груз с его плеч. Но выражение лица Коннора заставило его остановиться. Тому не нужно было утешение. Ему нужно было осознать масштаб того, что он разрушил.       Коннор снова опустил взгляд.       — Может, это единственный способ показать ему, что теперь я всё вижу.       И в этом была вся суть проблемы. Он говорил не о любви. Он говорил о компенсации.       Хадсон отступил ровно настолько, чтобы лучше видеть его лицо. Он на мгновение обхватил лицо Коннора ладонями — не чтобы удержать, а просто чтобы посмотреть в глаза.       Он всегда сравнивал Коннора с солнцем. И это не было преувеличением или красивой метафорой. Коннор освещал всё вокруг. Стоило ему войти в комнату, как атмосфера менялась. Его смех был заразительным. Его энергия заполняла неловкие паузы и делала всё вокруг легче.       Но за последние месяцы этот свет начал меркнуть. Хадсон заметил это ещё тогда, когда в его отношениях с Франсуа пошли первые трещины. Сначала это было почти незаметно. Тёмные круги под глазами, которые не проходили даже после долгого сна. Улыбки, на появление которых требовалось чуть больше времени. Смех, который слишком быстро обрывался. Теперь же, если быть честным, Коннор проводил больше времени, уставившись в пустоту, чем смеясь.       В его челюсти поселилось постоянное напряжение. Плечи стали скованными. Даже когда он пытался казаться спокойным, тело выдавало его: беспокойные пальцы, прерывистое дыхание, новая привычка прикусывать изнутри щёку, когда он слишком глубоко уходил в свои мысли.       Хадсон видел всё это. И именно это ранило сильнее всего.       Дело было не только в возможной потере шанса на романтические отношения — эта битва была проиграна ещё до её начала. Больно было видеть, как он гаснет. Наблюдать за тем, как его природная яркость, его внутренний огонь выгорают под гнётом отношений, которые, пусть и были полны любви, измотали его до предела.       Хадсон не винил в этом кого-то одного. Или, возможно, винил обоих — в равной степени.       Он не знал Франсуа так, как Коннора. Не знал, о чём тот думает в одиночестве и каких призраков прошлого хранит в себе. Но не нужно быть экспертом, чтобы понять: между ними что-то надломилось. И это был не разовый кризис, а эрозия. Они причиняли друг другу боль, сами того не желая.       Упрямый Коннор с его вечным стремлением всё компенсировать, принимающий необдуманные решения, которые били по партнёру.       И Франсуа — более закрытый, сдержанный, неспособный справиться со своей неуверенностью иначе, не превращая её в завуалированные требования. Он не был злодеем. Ему было страшно. Но страх, с которым не умеют совладать, всё равно ранит.       Разница в возрасте не имела значения. Поначалу. У них было слишком много общего. Они могли говорить часами, не уставая друг от друга. Коннор всегда был любознательным — до одержимости. Читал всё, что попадалось под руку: политику, искусство, историю, кино. В нём жил неутолимый голод к знаниям, из-за чего он казался старше своих лет. Он не был наивным. Он был проницательным, начитанным и удивительно зрелым. Он легко соответствовал Франсуа. Держался на равных в глубоких дискуссиях. Бросал ему интеллектуальные вызовы.       Хадсон знал это. И восхищался этим.       Но теперь он задавался вопросом: а не растворялась ли вся эта хвалёная зрелость Франсуа внутри их пары? Ведь иметь жизненный опыт — не значит уметь любить правильно. Франсуа многое вытерпел, да. Мирился с комментариями, слухами, ревностью. Но терпеть — не значит разговаривать. И не раз он позволял обиде накапливаться, пока та не вырывалась наружу.       Именно это приводило Хадсона в ярость. Не ревность. Не страх. А то, как они справлялись с трудностями: ожидая слишком многого, заговаривая слишком поздно, позволяя ранам превращаться в долгое молчание, которое позже становилось упрёком. Коннор же, напротив, сначала реагировал, а потом думал.       И в этом столкновении темпераментов проигрывали оба.       Хадсон видел всё это с почти жестокой ясностью. И его бесило, что он не мог ничего предпринять, не став при этом врагом.       Он слегка провёл большим пальцем по скуле Коннора. Тот всё ещё был его солнцем. Но сейчас это солнце затянули тучи.       — Я хочу попробовать, — наконец произнёс Коннор.       Слова прозвучали тихо, беззащитно. Так обычно говорит ребёнок, которого только что отругали, и он пытается объяснить, почему всё ещё настаивает на чём-то, что может ему навредить. В его голосе не было вызова. Только отчаянная потребность быть понятым.       Хадсон слегка склонил голову, изучая его.       — Ты уверен? — спросил он, едва заметно нахмурившись, хоть его взгляд и оставался мягким. — Я приму любое твоё решение.       Коннор не ответил словами. Он шагнул вперёд и обхватил Хадсона за бёдра, притягивая к себе — твёрдо, но без агрессии. Решительно. Словно ему нужно было уничтожить любое пространство, которое ещё оставалось между ними. Коннор привалился спиной к стене, увлекая Хадсона за собой, буквально загоняя себя в угол.       Оказавшись так близко, что чувствовался жар, исходящий от груди друга, Коннор наклонился и прижался лбом к плечу Хадсона.       В этом действии не было расчёта. Лишь усталость, ищущая опору.       Его руки остались на бёдрах Хадсона, он удерживал его на месте со смесью нужды и надежды — будто если отпустит, всё развалится.       Холодная стена за спиной контрастировала с теплом тела Хадсона перед ним. Коннор выдохнул, и горячее дыхание просочилось сквозь ткань футболки, коснувшись кожи. Хадсон чувствовал тяжесть его лба, неровный ритм дыхания у самой ключицы, то, как пальцы Коннора никак не могли расслабиться.       Хадсон вдохнул. Цитрусовый аромат, который всегда исходил от Коннора — свежий мандарин, нежный запах мыла — наполнил лёгкие. Что-то внутри мгновенно смягчилось. Он поднял правую руку и запустил пальцы в волосы на затылке Коннора. Движение было почти автоматическим.       Коннор обхватил его за талию и повернул голову, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Хадсон почувствовал, как кончик носа Коннора коснулся кожи. Едва уловимое прикосновение. Интимное. Слишком осознанное.       На секунду ему показалось, что он это выдумал. Но нет. Коннор втянул воздух. Тонко, почти незаметно, но Хадсон узнал этот жест мгновенно. Как тогда на диване. Как в ту первую ночь в Торонто, когда они спали в одной кровати.       По коже тут же побежали мурашки — и вовсе не от холода. Тело отреагировало раньше, чем мозг успел всё осознать. Дрожь прошла по позвоночнику, внизу живота всё сжалось. Пульс участился. Дыхание сбилось.       Это было опасно.       Хадсон решил, что пора отстраниться, пока тело не начало говорить то, чего не следует. Бережно — слишком бережно для того, что он начинал чувствовать, — он попытался отстраниться.       Но стоило ему пошевелиться, как лицо Коннора скользнуло по его шее, задев грудь, словно его голова весила тонну.       Коннор не отпускал. Его руки крепко сжимали талию Хадсона, словно он боялся: стоит разомкнуть объятия, и мир рухнет.       Хадсон сглотнул, когда Коннор поднял голову.       Их разделяли считанные сантиметры. Слишком близко. Кончики носов соприкоснулись в едва уловимом касании — почти невесомом, но этого хватило, чтобы воздух между ними стал густым и неподвижным. Смотреть друг другу в глаза на таком расстоянии было неуютно, интимно настолько, что не оставалось путей к отступлению. И всё же никто не отвёл взгляда.       Прерывистое дыхание Коннора обжигало губы Хадсона. Горячее. Дрожащее. Хадсон мучительно осознавал, что их дыхание смешивается, что они делят один воздух на двоих в столь тесном пространстве, словно остальная часть комнаты просто исчезла. Сердце колотилось так сильно, что рёбрам стало тесно.       Рука, покоившаяся в волосах Коннора, скользнула на его щёку. Не нарочно — по велению инстинкта. Пальцы замерли там, чувствуя тепло кожи и едва заметную дрожь в челюсти. Коннор крепче сжал руки на талии Хадсона, сминая ткань футболки, словно ему нужна была точка опоры.       Хадсон не понял, кто из них первым подался навстречу. Наверное, оба. Почти незаметное движение к друг другу.       Он осознал всё лишь в тот миг, когда нижняя губа Коннора коснулась его собственной. Это было едва ощутимое касание — мягкое скольжение, от которого верхняя губа Хадсона рефлекторно приоткрылась.       Хадсон перестал дышать. Контакт длился не больше секунды. Это не был осознанный поцелуй. Лишь искра. Ошибка. Прозрение.       Коннор отпрянул так, словно обжёгся. Резко отстранился, выпустив талию Хадсона, и отступил, всё ещё прижимаясь спиной к стене.       — Чёрт, — выдохнул он сорванным голосом. — Прости, Хадди. Я… мне жаль.       Он почти сразу присел, чтобы схватить рюкзак, брошенный у входа. Движения были неуклюжими, поспешными — он явно стремился уйти до того, как осознает случившееся. Коннор практически выбежал из комнаты, не оглядываясь.       Хадсон ничего не сказал. И не шелохнулся.       Это было всего лишь касание губ. Ничего больше. И всё же… он до сих пор не мог нормально выдохнуть.

***

      Встреча творческой группы сериала «Скотт и Кип» была назначена в офисе «Крейв» в Монреале. Всех собрали к восьми утра, а по словам Брэда, команда САА должна присоединиться к ним чуть позже девяти. График был плотным. Стратегическим. Пестрил такими словами, как «позиционирование», «международный охват» и «сюжетная целостность».       Коннор почти не спал. Ночь он провёл в квартире Франсуа, но бронь в отеле отменять не стал. Не ради комфорта — ради осторожности. Он понимал, что номер в отеле ему ещё пригодится на этой неделе. Не хотелось, чтобы постоянное пребывание у Франсуа стало слишком очевидным. В этой индустрии даже малейшая деталь могла обернуться громким заголовком.       Накануне вечером он почти отчаянно попросил Франсуа заняться с ним сексом. Без намёков. Без долгих прелюдий. Напрямую. Ему нужно было почувствовать его. Хотелось, чтобы Франсуа раздел его, касался, чтобы его возбуждение было настолько явным и физическим, не оставляющим места для сомнений.       Он подошёл к нему без колебаний, целовал с жадностью, настойчиво толкаясь языком с нетипичной для него напористостью. Руки быстро скользнули вниз — грудь, живот, — пока он не сжал его член через брюки.       Тот мгновенно отозвался под слоем ткани. Коннор почувствовал, как он напрягся в его ладони в ту же секунду, как они поцеловались. Возбуждение было неоспоримым. Горячим. Ответным.       Именно поэтому стало ещё больнее, когда Франсуа слегка отстранился, тяжело дыша.       Он сказал, что слишком вымотан. Что у него в голове кавардак. Что он не может. Что он не в том состоянии, чтобы трахаться.       И сказал он это с явной эрекцией, натягивающей ткань брюк.       Так он не мог? Или же не хотел?       Коннор посмотрел на него с замешательством. Обида захлестнула его. На миг он подумал: а вдруг Франсуа играет с ним? Что это какая-то подсознательная месть за то, что произошло в Торонто — за ту ссору, что закончилась так плохо. Но когда он надавил — снова поцеловал, снова потянулся рукой, и Франсуа опять его остановил — почва ушла из-под ног.       Иррациональная часть Коннора взбунтовалась. Ему хотелось вжать мужчину в стену. Хотелось упасть на колени и брать его член в рот до тех пор, пока желание не станет неоспоримым. Пока Франсуа не сдастся под напором наслаждения и не сможет больше твердить, что «не может». Ему нужно было почувствовать себя желанным, хотелось кончить ему в рот и видеть, как он всё проглатывает.       Нет. Ему было просто жизненно важно это почувствовать.       На мгновение он задался вопросом: а всё ли у них так гладко, как он думал? Неужели согласия на пиар-стратегию с Робби было недостаточно, чтобы склеить разбитое?       Но рациональная часть — та, что всё ещё пыталась поступить правильно — подсказала: возможно, так даже лучше. Не только потому, что Франсуа и впрямь выглядел подавленным… но и потому, что сам Коннор был не в себе.       Ему нужно было убедиться, что его тело всё ещё горит для него. Что страсть никуда не делась. Первобытная. Бесспорная. Что возбуждение, которое он чувствовал при прикосновении к нему, — не привычка, а голод.       Грудь сдавило от воспоминаний о вчерашнем дне. Он почти поцеловал Хадсона. Память об этом жгла губы, точно свежая рана. Близость. Общее дыхание. Это едва заметное, но неоспоримое касание губ. Та секунда вне времени, когда тело среагировало быстрее мозга, когда воздух потяжелел, а мир сузился до горячего жара между ними.       Это сводило его с ума. Он до сих пор чувствовал руки Хадсона на своей шее, щеке. Твёрдые, но осторожные, словно он боялся его сломать. Чувствовал его дыхание — тёплое, смешивающееся с его собственным против воли. И это непреходящее покалывание на губах, именно там, где они соприкоснулись.       Это было нелепо. Он целовал эти губы сотни раз. Но то касание… оно вытянуло из него все силы.       Он бросился к Франсуа с почти болезненной жаждой. Секс должен был стать доказательством. Физическим. Конкретным. Ему нужно было, чтобы его влечение было неоспоримым. Чтобы его тело откликалось так же, как и всегда. Чтобы кожа пылала только для него одного.       Ему нужны были прикосновения Франсуа, чтобы стереть сомнения. Чтобы убедить себя: то, что едва не случилось с Хадсоном, было лишь минутной слабостью. Хрупким моментом. Замешательством от усталости, страха и слишком тесной близости. Что его тело, его инстинкты, самое первобытное желание, всё ещё принадлежали исключительно Франсуа.       Но без этого подтверждения — без секса, без совместной разрядки — это «я не могу» оставило его в подвешенном состоянии, куда более неуютном: без единого доказательства.       В итоге он ушёл в ванную, включил душ и позволил горячей воде хлестать по спине, надеясь, что она развяжет узел между лопатками. Одна рука упёрлась в кафельную стену, другая скользнула по животу, всё ещё сведённому от напряжения.       Член был напряжён от трения. От тревоги. От жажды.       Он начал мастурбировать — движения были резкими, почти грубыми. Не ради удовольствия, не ради изучения себя. Ради разрядки. Он зажмурился, заставляя себя думать о теле Франсуа — о его груди, о том, как член выпирал под тканью штанов всего несколько минут назад, о том, как Франсуа выглядит, когда кончает в него. Он насильно выстраивал в голове знакомые, безопасные образы.       Но разум предал его.       Воспоминание о том касании губ всплывало нежеланными вспышками. Общее дыхание. Близость. Он стиснул зубы. Заставил себя сосредоточиться на чём-то реальном. Ощутимом. Низкие стоны Франсуа, когда тот терял контроль. То, как он жёстко трахал его, впиваясь пальцами в бёдра, задавая ритм без колебаний. Твёрдое давление его члена, растягивающее, проникающее глубоко, вырывающее тот самый звук, который Коннор всегда пытался — но не мог — сдерживать.       Он сосредоточился на этом. На том, как Франсуа иногда кончал почти без предупреждения, просто от веса бёдер Коннора, двигающихся над ним. На том, как его дыхание становилось рваным, когда возбуждение полностью поглощало его. На дрожи в бёдрах, когда оргазм настигал его, пока он всё ещё был внутри.       Коннор цеплялся за эти образы как за спасательный круг. За привычное трение. Смешивающийся пот. За то, как их тела идеально подходили друг другу — естественность, которую он никогда не подвергал сомнению.       Ему нужно было, чтобы у его желания было чёткое имя. Нужно было почувствовать, как тело откликается на это воспоминание, на этот накал, на этого человека.       Он задвигал рукой быстрее под горячей водой, пытаясь сделать так, чтобы этого воспоминания было достаточно. Чтобы эти стоны заглушили любое другое эхо. Чтобы ощущение того, как его трахают — берут с абсолютной уверенностью — вытеснило смятение.       Коннор ускорился. Оргазм прошиб его тело, он был мощным — но пустым. Он кончил себе в руку, и сперму тут же смыло водой в сток. Он постоял под душем ещё немного, прижавшись лбом к прохладному кафелю, пока вода продолжала стекать по его телу. Облегчения он так и не почувствовал.       Поэтому утром, перед выездом в офис «Крейв», Коннору пришлось приложить сознательное усилие, чтобы вести себя как ни в чём не бывало. Он расслабил лицо. Сделал голос ровным. Движения — обычными. Он завтракал с Франсуа на кухне, будто прошлая ночь не оставила между ними невидимой трещины. Никто не обмолвился ни словом. Ни об отказе, ни о напряжении, ни о молчании после того, как Коннор вышел из ванной.       Они сидели друг напротив друга, обмениваясь нейтральными вставками о планах на день, встрече с САА и утренней читки. Слова были правильными. Тон — вежливым. Под столом руки Коннора были ледяными. В желудке всё сжалось.       Они поехали вместе на арендованной Франсуа машине. Всю дорогу почти не разговаривали. Монреаль проносился за окном размытым пятном, пока Коннор пытался выровнять дыхание, не привлекая к себе внимания. Каждый раз, когда он думал о встрече с Хадсоном, пульс подскакивал. Он физически ощущал, что его стошнит прямо на пол, едва он переступит порог здания.       Когда они подъехали к офису, стеклянный фасад отражал утро, которое было слишком ярким для того мрака, что царил у него внутри. Ник и Брэд ждали на ресепшене. Коннор выдавил из себя профессиональную улыбку:       — Привет.       Его поприветствовали тепло, Франсуа пожали руку с дежурной официальностью.       — Джилл и Майкл уже там, — сказал Ник. — Ждут вас.       Франсуа кивнул при упоминании своих агентов. Прежде чем пойти по коридору, он коротко коснулся плеча Коннора. Вежливо. Почти формально. Коннор сглотнул.       — А Хадсон? — спросил он, стараясь придать голосу непринуждённость.       — Внутри, — ответил Ник.       У Коннора возникло непреодолимое желание проверить время. Он рефлекторно вытащил телефон. 7:36 утра. Рано. Все пришли рано. Тревожные. Нервные. Взвинченные. По крайней мере те, для кого разговор с представителями САА был вопросом жизни и смерти.       Ник и Брэд заполнили следующие несколько минут пустой болтовнёй о структуре предстоящей встречи, о приезде Стивена и Натали. Коннор кивал. Слушал. Вставлял реплики ровно тогда, когда это было нужно. Мыслями он был где-то далеко.       Франсуа пошёл за холодным кофе, так как в конференц-зале был только горячий. Голос Софи прервал его самокопание как раз в тот момент, когда он готов был полностью уйти в себя.       — Привет, красавчик.       Легко. Почти напевно. Коннор обернулся к ней с облегчением, которого сам не ожидал. Улыбка на лице появилась сама собой. Настоящая. Впервые за утро он не притворялся. Он обнял её за талию и притянул к себе, на миг уткнувшись лицом в плечо. От Софи всегда пахло чем-то цветочным.       — Мы увиделись намного раньше, чем я думал, — сказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза.       — Я же говорила: Джейкоб дал мне куда больше реплик, чем ты думаешь, — ответила она с игривым подмигиванием.       Коннор нахмурился, не понимая. Мозгу потребовалась секунда, чтобы сопоставить факты.       — Погоди… ты тоже будешь сниматься в этом сериале?       Она тихо рассмеялась, позабавленная его замешательством.       — Нет. — Она наклонилась ближе, понизив голос, будто выдавала ему государственную тайну. — У меня очень важная встреча.       Коннор вскинул брови:       — Новый проект?       — Да! — пискнула она, едва сдерживаясь. Её глаза сияли. — Пока не могу поделиться подробностями, но проект масштабный. Очень масштабный. — Она прижала руку к груди, словно сдерживая восторг. — Мы обязаны это отпраздновать. Ну, ты понимаешь… втроём.       Слова повисли в воздухе. «Втроём». Теперь эта фраза воспринималась иначе. Зная, что в это «мы» неизбежно входит Хадсон, Коннор не чувствовал лёгкости. После вчерашнего он не понимал, как должен выглядеть этот треугольник.       — Я… да. Конечно, — выдавил он, хотя в голосе не было уверенности.       Софи театрально сморщила носик, изображая разочарование.       — Я не отпущу вас, пока мы не устроим что-нибудь безумное. Нам это необходимо.       Коннор уже собирался ответить, когда рядом раздался знакомый голос:       — Держи.       Франсуа протянул ему кофе со льдом, стакан уже запотел от скопившегося на нём конденсата. Коннор взял его, холод обжёг ладонь. Софи не поздоровалась. Даже не взглянула на него. Прежде чем Коннор успел что-то сказать, она легонько сжала его руку.       — Я напишу тебе, — сказала она, один раз сжав пальцы и отпуская.       Софи исчезла в другом коридоре, её фигура скрылась за стеклянными дверями — и она не проронила ни слова, обращённого к Франсуа. Коннор медленно повернулся к нему:       — Вы поссорились?       Франсуа сглотнул. Едва заметно. Почти невидимо. Но Коннор увидел. Его челюсть слегка напряглась, прежде чем он ответил.       — Нет, — выпалил он слишком быстро. — Ну… не совсем. В смысле… вроде того.       Эта неопределённость никак не успокаивала. Коннор открыл рот, чтобы надавить:       — Что ты натворил?       Голос Брэда из дверей конференц-зала прервал их:       — Идём. Пора.       Франсуа ухватился за это как за шанс спастись. Он развернулся, ничего не добавив, и зашагал в зал. Коннор последовал за ним, сжимая в руке холодный кофе, чувствуя, как внутри всё сильнее завязывается узел. Он не понимал, от чего именно его так мутит: оттого, что за дверью был Хадсон. Или из-за встречи с представителями САА. Или же из-за того, что Софи проигнорировала Франсуа.       Или же потому, что слишком многое начало разваливаться одновременно.