What We Always Were

      Хадсон сидел почти в самом центре стола для переговоров, выпрямив спину и положив предплечья на деревянную поверхность. Справа от него Елена с напускной сосредоточенностью просматривала что-то на планшете; её выдавали нахмуренные брови: она внимательно прислушивалась к каждому шороху в комнате. С другой стороны расположился Эйден Тремблей — Хадсон был почти уверен, что именно этот режиссёр возглавит новый спин-офф «Жаркого соперничества». Он никак не мог вспомнить, то ли Елена упомянула об этом, то ли сам Эйден прояснил ситуацию при знакомстве; тем утром мысли Хадсона путались, а информация в голове удерживалась с трудом, словно всё вокруг было окутано слоями ваты.       Он приехал в офис «Крейв» в семь двадцать утра, на сорок минут раньше необходимого. Слишком рано даже для него — человека, который всегда и везде привык приходить заранее. Но оставаться в отеле он больше не мог. Делать там было нечего, номер не отличался простором, а окно напротив совершенно не отвлекало: не только из-за невзрачного вида, но и потому, что из-за высоты невозможно было разглядеть ни машин, ни прохожих. Оставалось лишь смотреть на небо, а бескрайняя синева только и делала, что заставляла по кругу прокручивать мысли, от которых он так отчаянно пытался сбежать.       От завтрака Хадсон отказался, даже не задумываясь. Когда Елена предложила хотя бы выпить кофе, он лишь покачал головой и пообещал наверстать упущенное за полноценным обедом. По правде говоря, желудок скрутило мёртвым узлом; от одной мысли о еде внутренности выворачивало наизнанку.       В помещении царил холод. Казалось, включили один из тех корпоративных кондиционеров, что не знали золотой середины и промораживали до самых костей. Впрочем, дело было не в них. Кожу Хадсона неприятно стянуло, словно тревога натягивала нервы прямо под поверхностью плоти. Он каждые несколько секунд поглядывал на дверь, ожидая момент, когда она откроется и войдёт Коннор.       Хадсон изобразил интерес к экранам в глубине зала. Логотип «КРЕЙВ» то появлялся, то исчезал в череде дорогостоящих рекламных роликов. Без звука кадры сменяли друг друга в драматичной тишине. Хадсон развлекал себя тем, что мысленно подбирал музыку к каждому ролику. Сюда — электронные биты, туда — тревожные струнные. Он представлял себя в студии постпродакшена, накладывающим слои звуков из собственного архива. В какой-то момент даже промелькнула мысль использовать музыку Коннора. Громкую, интенсивную, несовершенную, но, прежде всего, невероятно мощную. Пара этих роликов мгновенно преобразилась бы под один из его треков.       Хадсон резко отогнал это наваждение. Ведь смысл разглядывания рекламы заключался именно в том, чтобы не думать о Конноре.       Чёрт возьми, он даже уснуть не смог. Всю ночь ворочался в гостиничной постели, пялился в потолок и ждал, когда телефон завибрирует от сообщения. Хоть какого-нибудь. Но экран молчал. И хотя воображение жестоко подсовывало образы того, как Коннор трахается со своим парнем и слишком занят, чтобы ему написать, Хадсон и сам не проронил ни слова. Да и что он вообще мог сказать?       «Эй, что это было?»       «Мне кажется, или ты хотел меня поцеловать?»       Это, без сомнения, не просто создало бы неловкость, но и открыло бы дверь в направлении того разговора, к которому Хадсон готов не был. Ведь он не отпрянул; он ждал, когда Коннор закончит движение. Он знал, что в тот момент сам бы не проявил инициативу. Коннор выглядел слишком уязвимым, и переступить тогда черту значило бы, в каком-то смысле, воспользоваться ситуацией.       Если рассуждать хладнокровно, Хадсон не отстранился бы и после, и не стал бы требовать объяснений. Близость Коннора выбила почву из-под ног: бешеный ритм сердца, лёгкое головокружение, чувство, будто грудная клетка переполнена, словно она вот-вот разорвётся. Он бы позволил Коннору поцеловать себя, а потом уйти. Наверное, разозлился бы позже, когда схлынули бы эмоции. Но в тот миг… в тот миг он бы полностью сдался, а потом несколько минут пытался бы прийти в себя, пока тело ещё переваривало случившееся.       Самое нелепое, что в том моменте ведь не было никакой новизны. Они с Коннором целовались сотни раз. Перед камерами, перед съёмочной группой, под прицелом фотографов, ловящих каждый ракурс. Даже когда пришлось целоваться снова спустя столько времени, во время съёмок в Торонто, ощущения были иными. Их губы соприкасались так часто, что этот случай должен был показаться чем-то нейтральным. Может, и не обыденным, ведь вне кадра такого не случалось, но хотя бы более… спокойным?       Потому что вчерашнее мимолётное касание было каким угодно, но точно не спокойным. Хадсон и раньше ощущал язык Коннора, исследовал его рот своим собственным, так что терять голову от простого соприкосновения губ было глупо. Но даже дыхание Коннора показалось слаще, а губы — мягче. Хадсон чувствовал себя идиотом из-за таких мыслей. Контакт длился меньше полусекунды, но он часами восстанавливал его в памяти, словно в то короткое мгновение произошло нечто из ряда вон выходящее.       Он слегка тряхнул головой, стараясь выбросить это из головы. Елена покосилась на него и едва заметно кивнула в ответ — вероятно, приняла жест за волнение перед встречей. Со стороны он, должно быть, выглядел нелепо. Хадсон опустил взгляд на свою одежду и вздохнул. Теперь он жалел о своём выборе. Утром он одевался не думая. Буквально выхватил из чемодана первое, что попалось под руку: чёрные брюки-карго, чёрная футболка, чёрная кепка, чёрная обувь и такие же очки. Весь в чёрном. Словно собрался на похороны.       Мысль отозвалась сухой иронией: может, на свои собственные. Со вчерашнего дня казалось, будто что-то вытекает из него через каждую пору, словно часть его души исчезла без предупреждения. А может, это была неосознанная подготовка к встрече с представителями САА. Он где-то читал, что чёрный — один из самых сильных цветов в невербальном общении, помогающий проецировать уверенность и авторитет на деловых встречах. Именно то, что нужно в общении с этими людьми. И всё же, его наряд был паршивым.       В любой другой день он бы замер перед зеркалом, оценивая образ, посыл, баланс между небрежностью и стратегией. Но не сегодня. В голове не хватало места для таких расчётов.       Когда часы пробили семь пятьдесят пять, двери распахнулись, впуская ожидающих. Хадсон набрал в лёгкие воздуха и замер, напрягая пресс, словно готовясь к удару. Он убрал руки со стола; теперь лишь кончики пальцев касались гладкого холодного дерева. Он сосредоточился на этом ощущении, на текстуре под ладонями, лишь бы не поднимать глаз.       Это длилось недолго — может, минуту, а может, всего пару секунд, — потому что взгляд против воли принялся искать Коннора. Тот вошёл со стаканом холодного кофе в руках. Франсуа шёл рядом, положив руку ему на поясницу и направляя к местам, где они должны были сесть вместе.       Коннор не выглядел плохо в привычном понимании. Он не был неопрятным или подавленным; он просто казался другим. Немного бледный, поза гораздо скованнее обычной, а на лице — та самая фальшивая улыбка, которую Хадсон так ненавидел.       Он сел на противоположном конце стола, по диагонали, а Франсуа устроился рядом с ним. Хадсон не отрывал от него глаз с самого момента появления в комнате, хотя и не осознавал этого, пока Коннор не поднял голову и их взгляды не встретились. Фальшивая улыбка тут же исчезла, и лишь в ту секунду Хадсон понял, как сильно ему хотелось, чтобы она стёрлась. Для него искренней улыбки не нашлось — лишь взгляд, замерший на мгновение, а затем скользнувший в сторону. Хадсон почувствовал резкий укол в груди и то самое неприятное порхание в животе, которое появляется сразу после плохих новостей. Он продолжал смотреть, твердя себе, что пора прекратить, что это выглядит странно, но просто не мог заставить себя отвернуться. Коннор же на него больше не смотрел.       В тот миг Хадсону показалось, что сама жизнь издевается над ним. Этот месяц стал худшим в его жизни, а ведь плохие периоды случались и раньше. Но именно в этом месяце он пережил первую настоящую ссору с Коннором; осознал их болезненную эмоциональную зависимость друг от друга и собственные чувства; заметил, как их тела неосознанно тянутся друг к другу; столкнулся со спорами, изнеможением и скрытым несчастьем Коннора. И вдобавок ко всему — возможный разрыв с девушкой, с которой он был вместе больше шести лет.       Тот несостоявшийся поцелуй тоже вписывался в этот хаос, но по какой-то причине — возможно, из-за паники, мелькнувшей в глазах Коннора, — его хотелось просто стереть, отбросить, списать на ошибку или неверно истолкованный момент. Рационально, Хадсон понимал, что это самый разумный подход, ведь, оглядываясь назад, они всегда переходили черту, когда Коннор был эмоционально уязвим, ранен и искал поддержки.       «Кем же в этой ситуации являюсь я?» — задался вопросом Хадсон.       Он не был кем-то вроде духовной зарядки, к которой подключаются, когда садятся батарейки, а Коннор не был инкубом, высасывающим энергию через поцелуй, чтобы прийти в норму. Такая динамика была не просто несправедливой — она была жестокой. И Хадсону не хотелось играть подобную роль.       Хадсон не то чтобы действительно рассчитывал на то, что между ними что-то произойдёт. Он прекрасно знал об отношениях Коннора, об их общей истории и о том, как Франсуа важен для него. Но он рассчитывал, что они хотя бы поговорят об этом — озвучат свои чувства, прояснят то, что случилось в те несколько секунд. Однако всё тело Коннора буквально кричало об обратном, так что Хадсону не составило труда понять ситуацию.       Он опустил взгляд, наконец оторвавшись от человека, который больше не смотрел на него в ответ. Хадсон уставился на свои руки и принялся выводить пальцами медленные круги, словно трение о дерево могло удержать его на месте и не дать сползти со стула на пол.       Елена, должно быть, заметила его внутреннюю борьбу, или выражение его лица оказалось куда выразительнее, чем он думал, потому что она осторожно подтолкнула его локтем. Хадсон на мгновение повернулся к ней, нахмурился, словно преуменьшая значимость происходящего, и быстро покачал головой. Он пытался показать, что с ним всё в порядке и волноваться не о чем, хотя внутри знал: это далеко не так.       Гул голосов в комнате стих, когда слово взял Эйден Тремблей. Хадсон слегка вздрогнул, когда мужчина рядом начал официальное приветствие; он настолько ушёл в себя, что смена обстановки вокруг резко вырвала его в реальность.       Время летело незаметно, и встреча шла своим чередом. Они обсуждали локации, возможные откровенные сцены, графики съёмок, решали, какие декорации будут постоянными, а какие — передвижными. Говорили о тональности, сюжетных линиях и развитии персонажей. После долгой беседы коснулись участия Хадсона и Коннора в ролях Ильи и Шейна. История Кипа и Скотта будет развиваться параллельно, поэтому они появятся в эпизодах по отдельности, а не как действующая пара. Возможно, в какой-то момент зрителям дадут тонкий намёк на их отношения — но не более.       — Пока мы не дойдём до этого момента в будущих сезонах, — вбросил Эйден, словно подбрасывая идею в воздух.       Хадсон почувствовал неприятный холодок внизу живота. Ощущение было паршивым, словно его выставили на витрину как самый яркий цветок в магазине, чтобы заманивать покупателей, но тут же предупреждая: если хотите заполучить этот, придётся купить ещё двадцать других. Он чувствовал себя гарантом успеха, беспроигрышной ставкой, аксессуаром, повышающим шансы проекта. И понимал, что так будет продолжаться до тех пор, пока безумие вокруг сериала не утихнет или не найдётся новый объект для обожания.       В то же время он не планировал оставаться привязанным к вселенной «Жаркого соперничества» слишком долго. Когда им предложили продлить сериал до третьего сезона, они с Коннором были в полной эйфории, не веря в масштаб происходящего. Но популярность принесла с собой лавину внимания, а вместе с ней — жестоких и бесцеремонных людей с их бесконечными потоками мнений. Иногда он задумывался о том, действительно ли ему хочется, чтобы его карьера и дальше вращалась вокруг одного и того же, чтобы его имя всегда связывали лишь с одним персонажем и одной историей.       Его актёрская игра никогда не ставилась под сомнение. В ней он был уверен. Но чувство, что ты должен угождать слишком многим — что каждый жест анализируется, и каждая сцена разбирается до мельчайших деталей, — лишало радости. Он хотел играть без этого груза, без давления чужих ожиданий. Хотел примерять на себя другие сюжеты, других героев, целовать других женщин и мужчин в иных обстоятельствах, исследовать новые грани.       Хадсон был не против целовать Коннора. Напротив, с ним он чувствовал себя комфортно и в безопасности, словно эта хореография уже впечаталась в его мышечную память. Но Хадсон не хотел, чтобы его профессиональная карьера всегда была неразрывно связана с Шейном Холландером, а его имя — с именем Коннора. Одной из причин их публичного дистанцирования было именно это — не только из-за личных отношений, которые могли пострадать, им просто не хотелось, чтобы все те искренние моменты, что их связывали, превращались в бренд для чужой выгоды.       Встреча подошла к тому моменту, когда присутствие Хадсона, Коннора и даже их агентов перестало быть обязательным. И всё же никто не шелохнулся. Во-первых, уйти было бы невежливо. Во-вторых, все ждали прибытия представителей САА.       И, как выяснилось, те уже были здесь. Хадсон увидел их сквозь стеклянную перегородку — они о чём-то переговаривались в коридоре, ожидая окончания встречи. Робби вышел на пару минут в уборную, и в этот момент Хадсон наконец смог рассмотреть тех, кто стоял по ту сторону. Сердце невольно ёкнуло, и он инстинктивно стал искать глазами Коннора. К его удивлению, тот уже смотрел на него.       Обмен взглядами был коротким, всего пару секунд, но этого хватило, чтобы признать очевидное: оба хотели, чтобы это поскорее закончилось, чтобы следующий разговор поскорее начался, а после остался позади.       Встреча затянулась и завершилась лишь к одиннадцати утра. Елена уже не скрывала своего раздражения; напряжённая поза и резкое молчание говорили сами за себя. Желудок Хадсона отозвался глухим урчанием, которое слышал лишь он, напоминая, что они ещё ничего не ели, и обещание позднего обеда начинало давить на него. Хадсон уже готов был придушить того себя, что в семь утра решил, что одного лишь кофе будет достаточно. Кофе, который он, к слову, так и не выпил. У него даже не было времени покурить, и от тревоги он был готов начать грызть собственные пальцы.       Постепенно творческая группа нового сериала покидала комнату, собирая папки и устройства, пока пространство почти не опустело. В конце концов остались только Стивен Колдвелл, Натали Фрейзер, Франсуа, Робби, Коннор, Хадсон и их агенты. Атмосфера мгновенно изменилась; это был уже не разговор об искусстве и сюжете, а нечто более стратегическое.       У Хадсона возникло чёткое ощущение, что он находится на заседании предвыборного штаба, а не на деловой встрече. Стивен и Натали заговорили точно таким же тоном, как и при их первой встрече: мягкими, почти механическими голосами. Казалось, что они зачитывают пособие по управлению кризисными ситуациями от САА — выверенные фразы, стратегические паузы. Все их слова звучали искусственно, словно заученная речь, в которую они сами не до конца верили.       Натали взяла слово и резюмировала всё, что произошло с той самой первой встречи до недавних переговоров с Робби и Франсуа. Пока она говорила, Хадсон не мог не заметить, как изменилось поведение Коннора. Он напрягся — едва заметно, но ощутимо: голова слегка опустилась, словно изучение собственных рук могло скрыть дискомфорт; линия челюсти резко очертилась из-за стиснутых зубов; спина плотно прижалась к спинке стула, словно контакт с чем-то твёрдым помогал ему держаться и казаться невозмутимым, помогал делать вид, будто вся эта дерьмовая ситуация никак его не трогает.       — Что ж, — произнёс наконец Стивен, чей стул издал раздражающий скрип, когда он поудобнее устроился в нём, — учитывая то, что ни Коннор, ни Хадсон не заинтересованы в романтическом пиаре, который привлёк бы больше любопытных зрителей и расширил охваты сериала… — Стивен пожал плечами, словно говоря о погоде или о том, что будильник прозвенел в шесть, а он проснулся на минуту раньше. — Сегодня мы пришли с предложением, которое принесёт выгоду всем нам и при этом не потребует от вас, — он указал прямо на Коннора и Хадсона, — «продавать», — он выделил слово преувеличенными воздушными кавычками, — отношения. По крайней мере, не ваши.       Воцарилось неловкое молчание; никто не проронил ни слова, все лишь переглядывались.       — Не могли бы вы озвучить суть? — наконец вмешалась Елена, прорезая тишину твёрдым голосом.       Она нахмурилась, её терпение явно было на исходе; голод не добавлял дружелюбия, а манера Стивена строить свои предложения — с бесконечными отступлениями и лишней таинственностью — начинала раздражать. В душе Хадсон был благодарен своему агенту за прямолинейность и неспособность терпеть театральную двусмысленность там, где требовалась ясность. В такие моменты он предпочитал выжидать момент, пока не заговорит кто-то другой, и она всегда давала тот самый толчок, избавляя от необходимости начинать первым.       Хадсон не был тем, кто молчит, когда ему что-то не нравится. Но благодаря Елене он усвоил: бывают моменты, когда лучше всего позволить вести тому, кто лучше разбирается в правилах игры. Если бы её не было рядом или если бы он достаточно серьёзно не отнёсся к тренингам по общению со СМИ, то он бы, вероятнее всего, послал их к чёрту ещё пару минут назад, требуя говорить по делу и перестать ходить вокруг да около. В глубине души он уже знал свой ответ. И знал, к чему всё это может привести. Он откажется, затем либо уйдёт сам, либо же его просто выведут из проекта; последует иск за нарушение контракта; история попадёт в прессу. Появятся заголовки, мнения разделятся, начнутся публичные разборы. Может, люди встанут на его сторону, а может, и нет. Его имя будут неделями полоскать в дебатах, в которых у него нет ни малейшего желания принимать участия. При одной только мысли о том, к чему всё ведёт, он позволил Елене взять инициативу, а сам прикусил язык — в буквальном смысле, — чтобы не высказаться слишком рано.       — Мы хотим подогреть интерес к обоим сериалам, — размеренным тоном произнесла Натали. — Что же это значит? Учитывая успех «Жаркого соперничества», САА хотят обеспечить такой же результат и новому проекту.       Аббревиатура САА упала на стол с почти физически ощутимым грохотом. Хадсон почувствовал, будто его дёрнули за волосы, он даже слегка наклонил голову, словно рывок был настоящим. Тот факт, что агентство открыто вмешалось в уравнение, не был случайностью. Робби и Франсуа теперь были под тем же знаменем. Это давало агентству полную власть вмешиваться и проворачивать свои дела.       Хадсон почувствовал отвращение, почти физическое неприятие. До этого момента он гордился тем, что является частью САА, что его представляет одно из самых влиятельных агентств в индустрии. Но слушая то, что они говорят, как они переплетают между собой имена и проекты, словно это взаимозаменяемые фигуры на доске, он окончательно понял, что для них важно на самом деле: максимальный охват, прибыль, расширение влияния. Не люди. Не лояльность. И уж точно не чьи-то судьбы. Жажда большего — даже когда у них и так было всё — толкала их на то, чтобы испортить отношения с теми самыми людьми, которые, по иронии судьбы, могли бы оставаться верными им до конца.       — Учитывая то, что Робби и Франсуа приняли предложение, — продолжила Натали с прежним спокойствием, — то самое, от которого вы двое отказались, — добавила она, с пассивно-агрессивной точностью подчёркивая разницу, — идея заключается в том, чтобы вы сделали то, что фактически прописано в ваших контрактных обязательствах.       — И что же это? — спросил Коннор, заговорив впервые за всё утро.       Хадсон тут же повернулся к нему. Руки Коннора лежали на столе, пальцы были переплетены слишком туго; костяшки побелели, а большой палец настойчиво тёр кожу на тыльной стороне ладони, пока та не покраснела. На мгновение Хадсону захотелось, чтобы Коннор посмотрел на него, чтобы их взгляды встретились и он смог подать немой сигнал расслабиться. Но это не понадобилось.       Франсуа, должно быть, заметил то же самое или просто увидел выражение лица Хадсона, потому что без колебаний накрыл руки Коннора своими и решительно опустил их вниз. Хадсон отчётливо видел это движение. Франсуа расцепил его пальцы, взял одну ладонь в свою и положил себе на колено. Это зрелище вонзило что-то острое Хадсону в затылок — тонкую, глубокую занозу. И всё же часть его была благодарна за этот жест, благодарна за то, что Франсуа успокаивал Коннора в ту минуту — как бы парадоксально это не звучало, ведь именно этот ублюдок во многом и был причиной его тревоги.       — Мы организуем своего рода совместное предварительное продвижение, — сказала Натали.       Агенты Коннора и Хадсона недоумённо нахмурились, поэтому Натали поспешно добавила:       — Впереди намечается несколько мероприятий, на которые вас пригласили, верно? Например, Неделя моды сезона весна-лето в Нью-Йорке — ты ведь приглашён, Коннор?       Коннор кивнул.       — Отлично, — на этот раз инициативу перехватил Стивен. — Идея заключается в том, чтобы ты посетил это мероприятие с Робби или Франсуа — а в идеале с обоими.       Хадсон только собрался открыть рот, как рука Елены под столом сжала его колено. Он посмотрел на неё, и она едва заметно качнула головой, прося подождать.       — Мы хотели бы, чтобы вы сняли совместные видео, чтобы люди увидели, что вы пришли на мероприятия вместе, чтобы вы дали интервью вдвоём — или втроём, — объяснял Стивен с широкой улыбкой, явно довольный собой. — К тому же, так ведь гораздо интереснее, чем появляться на таких мероприятиях по одиночке, не находите?       — В качестве няньки или как? — огрызнулся Ник, даже не пытаясь смягчить тон. — Чтобы он стоял там, как ходячая реклама «Эуцерина»?       Хадсон не сводил глаз с Коннора. Он следил за каждым жестом, скрытым под маской «всё в порядке», за считанные секунды фиксируя каждую перемену в его лице. Коннор уставился на Стивена с таким видом, словно за обычными деловыми словами скрывалось крушение всего, что имело для него значение. В его глазах читалось почти отчаянное напряжение, будто он молча умолял просить о чём угодно, но только не об этом.       Ни Стивен, ни Натали не произносили этого вслух — наверняка и сами не осознавали, — но на деле они предлагали Коннору стать публичным сопровождающим его парня, чтобы тот мог притворяться партнёром другого мужчины.       У Хадсона всё перевернулось внутри от одной лишь мысли об этом. Он почувствовал почти физическое желание вскочить, перегнуться через стол и схватить Коннора за плечи, чтобы тот очнулся, чтобы наконец сказал «нет». А ещё ему хотелось повернуться к Франсуа и спросить, что, чёрт возьми, с ним было не так. Как он вообще мог допустить подобное?       «Он не может его любить», — подумал Хадсон, и гнев жарким пламенем вспыхнул в груди. — «Просто не может. Нельзя любить человека и толкать его в этот ад ради собственного благополучия. Это не стратегия. Это эгоизм. Нарциссизм. Это слишком жестоко».       Коннор слегка повернулся к Франсуа.       — Ты знал об этом? — спросил он.       Он старался говорить медленно, но в голос просочилась ярость; по крайней мере, Хадсон её уловил. Франсуа выглядел ошеломлённым, словно не знал, что ответить. И это, к ещё большему раздражению Хадсона, всё усложняло — потому что, как бы не было тошно это признавать, всё указывало на то, что этот идиот действительно не подозревал о таком повороте.       Руки Хадсона под столом мелко дрожали. Челюсть была сжата так сильно, что заныли зубы. Но тут Натали заговорила снова, и её голос заставил его оставаться на месте.       — Для тебя, Хадсон, условия те же, — произнесла она мягким тоном, уверенная, что беседа протекает в приятном русле и все покинут эту встречу с выгодной сделкой. — Ты гораздо активнее в социальных сетях. В твоём случае, думаю, мы могли бы спланировать дополнительные активности — то, что можно опубликовать для привлечения реального внимания.       — То есть, по сути, что? — спросил Хадсон сухим, почти безжизненным голосом. — Мне нужно будет помочь людям их заметить? — Он невесело усмехнулся. — Но их ведь и так видели в сериале, так зачем…       — Смысл в том, чтобы вы продвигали эту легенду — перебила Натали. — Стали своего рода инструментом маркетинга. Возможно, даже лицом новой «партизанской» пиар-кампании.       Хадсон подавил смешок, который всё же эхом отозвался в комнате. Он быстро обвёл взглядом всех присутствующих и остановился на Стивене. Он почувствовал, как Елена сильно ущипнула его за бедро, и понял: все уроки по общению с прессой только что вылетели в трубу. Терпение лопнуло.       — Это не моя работа, — отрезал Хадсон. — Я вам не грёбаный графический дизайнер, создающий контент для соцсетей. Я не пиарщик и не бизнес-администратор. Я не изучал бизнес. Я ни черта не смыслю в маркетинге. — Он покачал головой, не веря в абсурдность ситуации. — Я не буду этого делать. Я не собираюсь поддерживать этот цирк.       Затем он посмотрел на Робби, который тут же отвёл глаза, словно ему внезапно стало стыдно.       — Тебя вообще это устраивает? — потребовал ответа Хадсон. — Обманывать людей, притворяться, что вы в отношениях… это гадко. Нет, это омерзительно. Это многое говорит о вас как о людях. Где ваша мораль? Неужели амбиции настолько застилают глаза, что вы согласны участвовать в этом бреде?       — Хадсон! — Голос Натали стал стальным, обрывая его на полуслове. — Существует контракт, который уже подписан — и Робби с Франсуа, и тобой с Коннором. Советую перечитать его ещё раз. Одно из ваших обязательств — участие в рекламных мероприятиях, связанных с сериалом. Там также есть пункт, уточняющий, что вы будете участвовать в том, что потребуется, пока действует контракт.       — В рамках промо «Жаркого соперничества», — парировал он, подавшись вперёд. — А то, что вы требуете от меня сейчас, это, по сути, работа на другой…       — Нет, — прервала она, — это всё задумано в интересах обоих проектов.       — О, да неужели? — рявкнул он, игнорируя то, как Елена впилась пальцами в его ногу. — Потому что я не совсем понимаю, какая нам выгода от того, что мы станем свитой для очередного «главного гей-романа Голливуда».       — Он прав, — вставил Франсуа.       Хадсон едва заметно закатил глаза, услышав его голос, и повернулся к нему с искажённым лицом.       — Я не вижу особого смысла в такой подаче, — продолжил Франсуа. — Мы могли бы придумать другую стратегию.       — Какую, например? — огрызнулся Хадсон, слова вылетали изо рта острыми бритвами. — Ведь, как я понимаю, мы ведём этот разговор только потому, что вы с Робби определённо хотите чего-то подобного.       — Но не втягивая в это тебя, — отрезал Франсуа, и его раздражение было направлено исключительно на Хадсона.       Хадсон заметил, как Коннор неловко шевельнулся рядом со своим парнем. Он был в секунде от того, чтобы выплеснуть Франсуа в лицо всё, что жгло горло, — но тогда он выдаст тайну, которую не имел права раскрывать в присутствии Натали и Стивена. На съёмочной площадке многие догадывались; ходили слухи, были даже шутки с намёками. Но слухи — это одно. Подтверждение для САА — совсем другое. Если и была правда, которую стоило обнародовать, то не он должен был выкладывать её на стол. Это право принадлежало не ему, и он никогда — ни за что — не поступил бы так с Коннором.       — Хадсон… Франсуа, — вмешалась Натали, и её тон был настолько мягким, что в этой вежливости сквозил яд. — Думаю, мы отклонились от темы. — Стивен обменялся с ней быстрым взглядом, прежде чем она продолжила: — Когда мы в прошлый раз обсуждали это предложение… которое, очевидно, не реализовалось, — она сделала паузу, чтобы оба поняли, на что именно она намекает, — мы также говорили о важности стратегического единства.       Хадсон не ответил. Он просто смотрел на неё в упор.       — Вы знаете, как это работает, — добавила она, вставая и упираясь ладонями в стол. — Возможности не исчезают случайно. Иногда они просто перестают быть доступными, когда нет соответствия между имиджем актёра и потребностями рынка. Я не буду утверждать, что сейчас именно такой случай, — она изобразила безупречную полуулыбку. — Я лишь напоминаю о том, что мы все и так прекрасно понимаем: одни решения укрепляют карьеру… а другие неоправданно её усложняют.       В то мгновение Хадсону пришлось воззвать ко всем предкам, ко всем духам-хранителям и ко всем жизненным урокам, чтобы не взорваться. Сердце колотилось с болезненной силой, но он не испытывал страха. Ведь он уже пережил последствия своего «нет». Он уже знал, что значит, когда рекламная кампания испаряется без официальных объяснений. Знал, что значит быть тихо вычеркнутым из определённых списков. И понимал: если откажется снова, это будет не просто потеря контракта с «Эрме́с». Будет что-то гораздо хуже этого.       — Это угроза? — Голос Елены чётко прозвучал в тишине комнаты.       Тон был твёрдым, ей даже не пришлось повышать голос, чтобы разрезать сгустившееся напряжение. Это простое вмешательство сдержало волну гнева в желудке Хадсона, словно кто-то положил руку ему на грудь и напомнил: он за этим столом не один.       — Нет, разумеется, нет. Лишь напоминание, — гладко ответила Натали. — Мы уже обсуждали это. Вы знаете последствия невыполнения определённых контрактных условий.       Елена одарила Натали улыбкой — приторно-сладкой, поверхностной, но Хадсон слишком хорошо знал, что за ней скрывается. САА никогда не признает ответственности за то, что случилось с кампаниями «Эрме́с» и «Кельвин Кляйн». Но последней фразы Натали было достаточно, чтобы развеять любые сомнения. Если они вообще оставались.       Елена обернулась с непринуждённым изяществом, длинные волосы скользнули по плечу, рассыпавшись по столу. Она взглянула на Брэда и едва заметным кивком подала ему знак вступить в разговор.       — Натали… Стивен… нам есть что добавить, — произнёс Брэд, открывая папку. Коннор и Хадсон обменялись мимолётными взглядами — всего на секунду, — после чего сосредоточили всё своё внимание на мужчине.       Ещё перед поездкой в Торонто агенты предупредили их, что готовятся к этой встрече. Хадсона так и подмывало вскочить и обнять их за то, что они наконец вмешались. Но он не шелохнулся. Всё внутри сосредоточилось лишь на том, что прозвучит дальше.       — Для начала я хочу прояснить ситуацию, чтобы не возникло недопонимания. — Брэд не повышал голоса и не заглядывал в записи. Он положил руки на стол и заговорил с таким спокойствием, которое пугало сильнее любого крика. — Ни Коннор, ни Хадсон не отказывались от выполнения контрактных обязательств. Они посещали официальные интервью, премьеры, промо-съёмки и мероприятия, ранее оговорённые в утверждённом графике.       С каждым новым пунктом Брэд загибал пальцы. Затем он передал папку Нику, а тот пододвинул её на середину стола, чтобы представители САА могли ознакомиться с содержимым.       — Вот график, подписанный обеими сторонами. Каждый пункт выполнен, — подтвердила Елена и снова кивнула Брэду, давая знак продолжить.       — А теперь о главном. То, что вы пытаетесь навязать сейчас, — это не контрактное продвижение, а перераспределение медийного капитала в интересах агентства. И в контракте такого пункта нет. — Брэд посмотрел прямо на Натали и Стивена, не скрывая тени усмешки при виде их плотно поджатых губ. — Пункт 4.2 предусматривает разумное участие в продвижении сериала. Но не безграничную доступность. Не полный контроль над их расписанием. И уж точно не использование их популярности для усиления коммерческих позиций других клиентов этого же агентства. — Брэд слегка откинулся на спинку стула и попросил Ника вернуть папку. Вновь взяв её в руки, он продолжил: — САА несёт фидуциарные обязательства перед каждым своим клиентом в отдельности. И важно подчеркнуть: эти обязательства индивидуальные, а не коллективные.       В комнате повисла такая тяжёлая тишина, что Хадсону показалось, будто он слышит дыхание каждого присутствующего. Но Елена не дала им времени на раздумья.       — Натали, я не совсем уверена, — произнесла Елена, поворачиваясь к ней, — было ли сказанное вами ранее простым напоминанием об условиях контракта… или же попыткой намекнуть на ваше вмешательство в рекламные кампании Хадсона и Коннора. — Натали открыла рот, чтобы возразить, но Елена ей не позволила. — Срыв уже согласованных рекламных проектов после того, как наши клиенты воспользовались правом отказаться от необязательного промо-продления, квалифицируется как коммерческое давление. А когда подобное давление приводит к доказуемым финансовым потерям, речь идёт уже о намеренном вмешательстве в контрактные отношения. — Она слегка пожала плечами. — Впрочем, думаю, объяснять это здесь никому не нужно. — Её взгляд спокойно скользнул по присутствующим. — Уверена, никто не хочет создавать прецедент, при котором агентство наказывает своих подопечных за использование прав, прямо прописанных в их контрактах. Потому что если подобная история станет публичной, пострадают не только двое актёров.       Елена мельком взглянула на Робби и Франсуа, после чего с тем же невозмутимым видом добавила:       — Это ударит по доверию всех артистов, которых вы представляете.       — Думаю, возникло недоразумение, Елена, — вмешался Стивен, переводя взгляд на Брэда и Ника. — САА ни во что не вмешивалось.       Хадсон заметил, как Франсуа опустил голову. И спрашивать почему не требовалось. Скорее всего, он думал о контракте с «Эрме́с», который в итоге достался ему, хотя изначально предназначался Хадсону. Для Робби эта информация, похоже, стала новостью, и выглядел он крайне потерянно.       — Если вы хотите пересмотреть условия, мы готовы к обсуждению, — сказал Ник. — Но условия не пересматриваются путём давления. Это непрофессионально. И вы прекрасно об этом знаете.       — Мы всё понимаем, — ответил Стивен. — Именно поэтому, как я уже сказал, мы ничего не предпринимали.       Он поднялся и посмотрел прямо на Хадсона.       — И я понимаю твои слова о том, что это не входит в твои обязанности. Но должен уточнить: тебе не придётся заниматься этим напрямую. Всем процессом будет руководить целая команда.       — От тебя потребуется лишь только присутствие, — добавила Натали, не смягчая тона.       Хадсон нахмурился и сморщил нос, словно почувствовал гнилостный запах. Он уже собирался ответить, но Стивен опередил его:       — Ты всё равно будешь участвовать в промо. И, уж извини, — вместе с ними. Не ради продвижения нового сериала. А ради продвижения «Жаркого соперничества». И, если ты вдруг забыл, — он указал на Робби и Франсуа, — они тоже часть проекта.       Хадсон ещё секунду удерживал его взгляд.       — А если я не захочу?       — Хадсон, — вмешалась Натали, — мы уже говорили. Ты обязан подчиниться условиям контракта.       Затем она посмотрела на их агентов.       — Вы можете изучать документы сколько угодно, выясняя, попадает ли это под продвижение сериала. Но пока действует контракт, существуют обязательства, которые должны быть выполнены.       Её голос по-прежнему звучал спокойно, но в нём появилась едва уловимая тяжесть. Хадсон чувствовал, что слова агентов задели её за живое, несмотря на все попытки это скрыть.       — Также у вас есть вариант покинуть наше агентство, — заявил Стивен, и в комнате воцарилась гробовая тишина. — Возможно, после этого будет третий сезон. А возможно, и нет, — добавил он. — Съёмки второго сезона стартовали недавно. Время ещё есть. И у нас тоже — чтобы внести изменения.       Что?       Хадсон не удивился. Он не раз представлял себе подобный сценарий. Но услышать это так — в лоб, без тени сожаления или стыда — было невыносимо. Напряжение сковало тело. Его вывела из себя не сама угроза, а то, насколько легко она прозвучала.       — Это же просто абсурд, — процедил он, чётко выговаривая каждое слово.       Челюсть свело так сильно, что кожа на лице, казалось, вот-вот треснет. Глаза горели от ярости. Он уже собирался наброситься на Стивена и Натали, выплеснуть всё накопившееся, разнести к чёрту весь этот фарс — он устал взвешивать каждое слово и делать вдох перед каждой фразой. Но не успел он издать и звука, как голос Коннора полностью его обезоружил.       — Я согласен, — произнёс Коннор.       Слова прозвучали тихо, почти шёпотом, но этого хватило, чтобы Хадсон осёкся. Он так резко повернулся к нему, что вряд ли кто-то в комнате мог не заметить его шока.       — Я сделаю это. Один. Хадди может заниматься своими делами отдельно — ему так комфортнее…       — Коннор, — предостерёг Хадсон. Больше ничего добавлять не требовалось; посыл был и так ясен: «Не смей». Но Коннор твёрдо решил его игнорировать.       — Хадди не против работать в одиночку. А я, наоборот, люблю быть в компании. Я справлюсь.       Он ни разу не взглянул на него.       Неужели спасение карьеры своего парня оказалось важнее собственного достоинства? Разве защита имиджа Франсуа стояла выше той боли, которую всё это принесёт? Потому что больно точно будет. И речь уже не о паре интервью для прессы. Им придётся изображать пару вне экрана: появляться вместе на мероприятиях, обмениваться взглядами перед камерами, создавать иллюзию отношений.       Контракты Коннора и Хадсона различались в деталях, но суть оставалась той же. И это приводило в бешенство — ведь Коннор прекрасно понимал, что происходит. В этот раз не было никакой недосказанности. Все карты лежали на столе. У Робби и Франсуа не было пункта о «неразлучном дуэте», который когда-то предлагали им. У них было нечто более прямолинейное: контракт на пиар-отношения. И всё равно Коннор был готов в этом участвовать.       О чём, чёрт возьми, он думал?       Хадсон заставил себя проглотить ком, подступающий к горлу. Речь шла не о паре случайных выходов в свет или коротком промо-туре. Если они хотели, чтобы им поверили, процесс должен быть постепенным. Месяцы подготовки. Сначала — слухи, аккуратно подогретые соцсети, «случайные» фотографии от папарацци. И только потом — официальное подтверждение. Такое не провернёшь за пару месяцев, если хочешь, чтобы публика купилась на это.       Хадсон перевёл взгляд на Франсуа, который пристально наблюдал за ним. Выражение его лица оставалось непроницаемым. И впервые Хадсон признал: то, что их когда-то связывало, бесследно исчезло. В этот миг он осознал, что совсем его не знает. Больше нет.       Он снова посмотрел на Коннора, который упорно избегал его взгляда. По телу пробежал холодок от осознания: он впервые по-настоящему на него зол. До тошноты. До желания закричать только ради того, чтобы выплеснуть удушающую ярость. Даже после той ссоры у него дома он не чувствовал ничего подобного. А сейчас, глядя на то, как Коннор готов отказаться от самой человеческой части себя ради жалких отношений, жалкого мужчины и этой прогнившей индустрии, Хадсону хотелось просто встать и уйти.       — Да пошло оно всё. Я сваливаю.       Стул с грохотом отлетел назад, резкий звук удара о пол разорвал напряжённую тишину. Коннор наконец поднял на него глаза. Хадсон же не отрывал от него взгляда уже несколько минут. Контакт длился недолго, но в этом безмолвном обмене взглядами Хадсон понял, что в какой-то мере поступает несправедливо. В голове у Коннора наверняка царил хаос; он не просто думал — он пытался понять, чем готов пожертвовать и ради кого. Хадсон настолько увяз в собственном раздражении, что даже не попытался представить, что творится у Коннора внутри.       «Никто не знает его так, как я. Никто».       И пусть последние дни были ужасными — ссоры, выматывающие до безумия, напряжение, которое не отпускало ни на секунду, он прекрасно понимал: за этим согласием наверняка стояла ещё какая-то причина, не связанная с Франсуа. Но в тот момент Хадсон не смог её разглядеть. Он понимал это, понимал, что, возможно, не прав. Но сердце колотилось слишком яростно, чтобы уступить место пониманию. Осталось лишь разочарование. Он осознал это в ту самую секунду, когда посмотрел Коннору в глаза. И тут же пожалел об этом, увидев ответную реакцию, потому что когда он попытался смягчиться — когда захотел, чтобы Коннор увидел в его глазах поддержку или хотя бы меньше суровости, — тот уже отвернулся.       Внутри у Хадсона всё сжалось. Он повёл себя как последний кретин. Коннор, наверняка предпочёл бы получить кулаком в лицо, чем увидеть такой взгляд. Потому что разочарование — и всё, что скрывалось за этим словом, — всегда ранило Коннора особенно сильно. И Хадсон никогда не умел нормально с этим справляться. Возможно, это был один из самых сложных моментов в их дружбе.       Вчера он пообещал принять любое решение Коннора. Но то, на что тот сейчас соглашался, уже не укладывалось ни в какие рамки. Он буквально обесценивал себя ради отношений, которые Хадсон больше не мог считать стоящими. Уже как несколько месяцев. С тех самых пор, как его парень — даже не понимая до конца серьёзности ситуации — не смог просто открыть рот и сказать хоть что-то.       Из-за страха? Из-за страха потерять контракт? Разозлить агентство? К чёрту САА. К чёрту Франсуа.       Хадсон был уверен: он бы сжёг всё дотла, лишь бы с Коннором всё было в порядке. Никакая стратегия, никакой контракт, карьера или отношения не стоили дороже его. Никакая цель не могла оправдать то, как он медленно разрушался на глазах у всех. Ни сейчас, ни когда-либо. Никогда.       Он проигнорировал Елену, звавшую его по имени, проигнорировал строгий голос Натали и любые попытки его остановить. Он вышел из помещения с бешено колотящимся сердцем, чувствуя, как внутри тугим узлом сплелись ярость и нервное напряжение.       Он злился на Коннора за то, что тот согласился. На Франсуа — за то, что он допустил это, не понимая истинных последствий. И прежде всего — на весь этот чёртов мир, потому что в тот миг всё казалось чертовски несправедливым.

***

      Коннору было девять, когда он впервые почувствовал, что по-настоящему подвёл кого-то. Прошёл всего год после развода родителей, и то Рождество они с Тейлор проводили у отца.       Он помнил, что в доме стоял особенный запах — смесь искусственной хвои и разогретой еды, — который, казалось, намертво впитался в шторы. В гостиной потрескивал маленький камин, поленья неохотно горели, а по телевизору на фоне едва слышно звучали рождественские песни.       Коннор не хотел праздновать. Ни с матерью, ни с отцом. Ему хотелось остаться одному.       В школе дела шли неважно. Неделями он терпел насмешки в свой адрес. Его дразнили за театральный кружок, за то, что после уроков он предпочитал репетировать, а не тренироваться, за отсутствие интереса к спорту. Он не ненавидел спорт, просто искусство увлекало его гораздо сильнее. С самых малых лет он знал, что хочет стать актёром, и это желание не было мимолётным. Он просто чувствовал: это его путь. Поэтому он занимался этим с начальных классов, посвящая часы обучению, даже если это делало его лёгкой мишенью для задир.       Отец разложил по тарелкам нечто, похожее на клейкое картофельное пюре, и мясо, залитое тёмной подливкой. Еда выглядела неаппетитно: овощи были разбросаны по тарелке, размокшие от мясного сока. Они втроём сели за стол, отец расставил стаканы с водой.       Коннор попытался отодвинуть стул, чтобы сесть, но в доме отца царил беспорядок. Вещи валялись на полу, грязная одежда лежала на мебели, на журнальном столике громоздились коробки из-под еды навынос. Поэтому неудивительно, что он поскользнулся на куске пластика. Первым порывом было ухватиться за стол, чтобы не упасть, но под его весом тот сдвинулся, тарелка с грохотом полетела на пол, а стаканы опрокинулись, заливая водой еду Тейлор и отца.       — Прости.       Он выпалил это, пытаясь вытереть воду рукавом рубашки, но было слишком поздно. Ужин был безнадёжно испорчен. Он посмотрел на отца, который после развода словно постарел лет на пять. Тот покраснел, не отрывая взгляда от месива на столе.       Коннор знал, что отец никогда не был вспыльчивым, и его гнев, скорее всего, был вызван тем, что это было их первое совместное Рождество после развода. Он не умел готовить; наверняка купил эту еду по акции в «Волмарте», отстояв длинную очередь, просто чтобы было что поставить на стол для сына и дочери. Возможно, он измотанный колесил по городу в поисках старой запылённой ёлки. Может, неловко заворачивал подарки, чтобы хотя бы немного сделать этот вечер спокойнее.       А Коннор всё испортил.       Отец злился, и Коннору было бы намного легче, если бы тот накричал на него, высказав всё вслух. Но он промолчал. Молча убрал беспорядок и выбросил испорченную еду в мусорку.       — Пап…       Коннор попытался подойти, чтобы помочь исправить содеянное, но отец оттолкнул его руку. Не сказал ни слова — однако взгляд говорил за него. Он устал. Он надеялся, что этот вечер хотя бы немного облегчит груз последних месяцев.       Случись подобное пару лет назад, они бы, наверное, просто посмеялись, заказали пиццу или приготовили что-нибудь вместе. Сели бы перед телевизором, и отец, скорее всего, разрешил бы ему посмотреть «Волшебника страны Оз» в сотый раз. Но не в тот вечер.       — Прости, — повторил Коннор.       — Это обязательно должен был быть ты, Коннор, — произнёс отец тоном, слишком суровым для ребёнка. — Вечно ты…       — Прости, — прошептал он, и на этот раз его голос сорвался.       — Счастливого Рождества… наверное, — бросил отец.       После этого он заперся в своей комнате и не выходил оттуда до самого утра.       Тогда Коннор впервые почувствовал, что разочаровал кого-то.       Ему было всего девять.

***

      Коннор сидел на кровати в спальне Франсуа. Спина была прижата к стене, ноги скрещены, на коленях лежала подушка. Он судорожно перебирал пальцами, словно это движение могло заглушить шум в голове.       Хадсон в ярости вылетел из комнаты; Елена бросилась за ним, но никто из них не вернулся. А встреча продолжилась так, будто ничего не случилось. Натали и Стивен повторили всё сказанное ранее, только на этот раз чётко разъяснив, что от него потребуется после согласия.       И снова перед глазами всплыл взгляд Хадсона. Коннор выдохнул, подтянул колени к груди, положил на них руки и уткнулся лицом в локоть. Сердце словно сдавило тисками, невидимая сила мешала нормально дышать.       Такие взгляды пугали его до смерти. Не крики. Не длинные обвинения. А тихие взгляды, в которых было больше смысла, чем во многочасовых ссорах.       Со злостью он мог справиться. Злость — громкая, живая, в ней есть движение, столкновение, нечто ощутимое, чему можно сопротивляться. Разочарование же — то чувство, которое всегда стояло за такими взглядами, — оставляло его в подвешенном состоянии, в пустоте, где он внезапно ощущал собственную никчёмность.       Ведь такие взгляды появлялись только тогда, когда от него чего-то ждали, а он не оправдывал тех ожиданий. Они не требовали объяснений; лишь напоминали о том, что он не справился. И Коннор не умел справляться с разочарованием близких. Он не умел смотреть в ответ, не опуская при этом голову. Не умел оставаться на месте, при этом не чувствуя желания стать незаметным, исчезнуть, занять как можно меньше пространства.       — О господи… — пробормотал он, зарывшись лицом в подушку.       Он повернулся, отбросил подушку в сторону и свернулся калачиком, глядя на закрытую дверь. Из ванной доносился шум воды — Франсуа принимал душ. Мерное тиканье часов словно насмехалось над ним, напоминая о том, что времени на раздумья не было, что ему нужна ясная голова для разговора с мужчиной. Коннор не хотел, чтобы тот выходил. Он хотел, чтобы Франсуа оставался там ещё целый час. Ему нужно было одиночество — не только чтобы унять бурю в груди или разложить мысли по полочкам, а просто от дикой усталости.       Дорога домой прошла в мучительном молчании — настолько тяжёлом, что оно стало просто невыносимым. У Коннора в горле застряло множество вопросов, но ему требовалось время. Время, чтобы успокоиться и заговорить твёрдо. Он не хотел снова ссориться. Его тошнило от бесконечных конфликтов, а с Франсуа они будто разучились разговаривать иначе. Но у Коннора не было сил даже на разговор, не было сил подбирать слова. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое.       «Может, мне не стоило ехать к нему сегодня», — подумал он. Нужно было остаться в отеле, придумать убедительный повод для того, чтобы запереться в номере и побыть в одиночестве. Но в отеле ему пришлось бы столкнуться с Хадсоном. А он этого не хотел.       Если бы ему пришлось выбирать между ними двумя, сегодня он предпочёл бы Франсуа.       С Хадсоном всё гораздо сложнее. Пришлось бы не только объяснить попытку поцелуя, но и оправдываться, почему он ведёт себя как безвольный идиот, соглашаясь на нелепую стратегию в угоду своему парню.       Что он должен был сказать?       «Я сделал это не ради него. Я сделал это ради тебя?»       Сердце забилось сильнее. Он закрыл лицо руками и стал тереть кожу, пока та не начала гореть.       Хадсон был разочарован. Именно это читалось в его глазах.       Коннор хотел поговорить с ним и всё объяснить — при условии, что не нужно будет касаться вчерашней ситуации. Он разочарованно выдохнул от абсурдности этой мысли. Он знал: Хадсон не станет требовать ответов. Знал, что Хадсону, скорее всего, есть что сказать, не меньше, чем ему самому. Знал, что Хадсон сейчас, скорее всего, сидит в своём номере и ждёт. А может и нет. Тот взгляд был настолько тяжёлым, что, возможно, видеть Коннора — это последнее, чего ему хочется.       Коннору не хотелось объяснять, что если бы разговор продлился чуть дольше, он бы отказался. Возможно, нашёл бы в себе смелость выйти из комнаты вместе с Хадсоном, наплевав на месть агентства и возможный разрыв с Франсуа. Но он не успел — Хадсон сорвался первым. И всё же винить его он не мог. Для Коннора вся встреча прошла как в тумане, он едва мог взглянуть на друга или заговорить. Он фактически заставил его справляться со всем в одиночку. К тому моменту, как Хадсон заговорил, паника затуманила рассудок Коннора: он представил, как рушится карьера Хадсона, как исчезают все возможности, а двери одна за другой закрываются, пока его имя полностью не сотрётся из памяти — и всё это время Коннор просто сидел, пытаясь решить, кого же он должен защищать в эту минуту.       Перед входом в помещение Ник предупредил его: «Давай без провокаций. Нам это выйдет боком». Он также сказал, что для САА любой, кто станет проблемой — и под «любым» он подразумевал Хадсона или его самого, — перестанет быть объектом инвестиций и превратится в помеху. А помехи устраняют. Не сразу. Постепенно.       Поэтому, когда Хадсон взорвался, Коннор тут же обвинил во всём себя. Должно быть, он выглядел таким хрупким, потерянным и жалким, что друг просто не выдержал. Хадсон никогда не был грубым. Он мог злиться, да, но при этом всегда умел подбирать слова и сохранять ту вежливость, что была неотъемлемой частью его натуры. И то, как он вскочил с места, ушёл с неоконченной встречи, игнорируя руководство — наполнило Коннора чувством вины. Ему казалось, что именно его нерешительность подтолкнула Хадсона на поступок, противоречащий его характеру.       Он сказал «да». Сказал, что сделает это. Но не ради Франсуа.       Он сделает это ради Хадсона.       Услышав его согласие, агентство успокоится. Они получат желаемое и перестанут давить на Хадсона. В тот момент он верил, что обезвреживает бомбу. Пока Хадсон не решил разнести всё к чертям.       Он снова вспомнил последнее, что сказал ему Брэд этим утром: «За подобной провокацией неизбежно последует наказание». Коннор до смерти боялся того, что теперь могло случиться с Хадсоном.       И хотя на деле он этого не озвучил, его решение защитить Хадсона, а не Франсуа, основывалось на том, что отказ в поддержке своего парня ничего бы не изменил. Возможно, это лишь усложнило бы «партизанский маркетинг», но агентство всё равно бы провернуло свою затею. А в ситуации Хадсона… Если крупное агентство решит разрушить его карьеру, из этой ловушки так просто не выбраться. Коннор верил, что Франсуа всё поймёт… если не упоминать имя Хадсона в их разговоре.       Франсуа наконец вышел из ванной, обмотав полотенце вокруг талии, с мокрых волос на спину всё ещё капала вода.       — Почему только одно полотенце? — спросил Коннор, всё ещё свернувшись на кровати и следя глазами за мужчиной. Франсуа озадаченно посмотрел на него. — У тебя с волос капает вода. Такое чувство, что ты всё ещё в душе.       Франсуа коротко усмехнулся, развязал полотенце и перекинул его на голову. Коннор негромко присвистнул, увидев обнажённое тело. Тот закатил глаза и поспешил одеться.       Одевшись, Франсуа сел на край кровати и погладил голени Коннора — безмолвная просьба сесть. Коннор подчинился. Скрестил ноги и снова прижал к себе подушку.       — Тебе уже лучше? — спросил Франсуа, поправляя выбившийся локон Коннора.       — В каком смысле?       — По дороге домой ты выглядел неважно, — пробормотал он.       — Ох… — Коннор опустил взгляд и вздохнул, затем снова посмотрел на него. — Слишком много информации для начала дня, тебе не кажется?       — Я тут подумал кое о чём, — произнёс Франсуа, коснувшись щеки Коннора. — Я не хочу, чтобы ты это делал.       — Я не понимаю тебя, — Коннор был искренне сбит с толку.       — Я не хочу, чтобы ты торговал своим имиджем рядом с моим ради какой-то выгоды. — Он покачал головой. — Не хочу ходить с тобой на мероприятия и при тебе же изображать интерес к кому-то другому. Я актёр, но сомневаюсь, что справлюсь с этим. Не думаю, что смогу, и просто не хочу этого делать.       — Но ведь вчера ты сказал…       — Знаю, — мягко перебил Франсуа, не убирая руки от его лица. — Знаю, что я наговорил. Я рассуждал иррационально. Мои амбиции — желание достичь большего, — заставили меня подумать о чём-то настолько бредовом. А ты, будучи слишком добрым ко мне, решил меня поддержать. — Он глубоко вздохнул. — И этого оказалось достаточно. Ощущения твоей безоговорочной поддержки. Понимания того, что ты готов пойти на такое ради меня, хоть я и повёл себя как эгоист.       — Но…       — Неважно, будут ли после этого проекта новые предложения, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Я давно в этой индустрии. Перерыв пойдёт мне на пользу. — Он наклонился и коротко поцеловал Коннора в губы. — Ты будешь со мной. И этого достаточно.       Коннору показалось, что он стоит посреди переполненного стадиона за секунду до начала самого важного концерта в жизни. Воздух вибрирует, огни слепят, предвкушение бежит по венам электрическим током. И вдруг всё исчезает. Толпа растворяется, свет гаснет, и эхо поглощает каждый звук. Он остался один посреди огромной незнакомой тьмы. Это чувство было похоже на всплеск острой эйфории, которая мгновением позже сменилась на полное ощущение потерянности.       Он понимал Франсуа, и в какой-то степени ему стало легче. Но внезапно почва ушла из-под ног. Ведь, если следовать этой логике, решения, которые они уже приняли, теперь обернутся негативными последствиями для кого-то другого. Из-за него. К тому же он не мог позволить себе расслабиться — откажись сейчас, последствия, нависшие над Хадсоном, могут просто перекинуться на них.       — Ты вообще понимаешь, что говоришь? — Коннор не хотел, чтобы голос звучал так резко, но он понял это лишь тогда, когда фраза уже сорвалась с губ, а лицо Франсуа напряглось от недоумения.       — Прости?       — Фран… — он вздохнул. — Ты видел, что они сделали со мной. Что сделали с Хадсоном. Ты готов пойти на попятную ещё до начала съёмок? Ты же знаешь, они найдут другого Скотта под любым предлогом. Им плевать.       — Это не имеет значения.       — Нет, имеет, потому что я уже открыл рот и согласился. И меня наверняка накажут за это.       — Для этого нет причин. Ты можешь придерживаться плана и продвигать Робби с кем-то другим. — Франсуа отвёл взгляд, запуская руку в волосы. — Разве так не будет лучше? Для нас обоих.       — Фран…       — Я вёл себя как придурок, — произнёс он с виноватым видом. — Как неуверенный в себе, ревнивый, заносчивый придурок, раз вообще предложил такое. Мне правда жаль.       — Я ведь согласился.       — Чтобы угодить мне, — отрезал Франсуа, повышая голос — не от злости на Коннора, а от разочарования в ситуации. — Чтобы доказать, что готов ради меня на определённые вещи.       — Это не твоя вина. Я хотел… я хотел… — Коннор подбирал слова. По правде говоря, он никогда этого не хотел. Наоборот, ему хотелось сказать «спасибо», сказать «ты не представляешь, какое облегчение я чувствую от того, что мне не придётся этого делать». Но он не смог. И выбрал путь попроще. — Я хотел показать, что могу идти с тобой на компромисс, — закончил он.       — Я знаю, — ответил Франсуа сорвавшимся голосом. — Но я больше этого не хочу.       — К сожалению, теперь дело не только в «хочу» или «не хочу», — сказал Коннор. — Они фактически зачитали нам условия контракта, с которыми мы трое уже согласились.       — Но мы ведь ничего не подписывали.       — Я что, один был на той встрече? — вспылил Коннор. — Ты же их слышал. Они всю встречу вели себя пассивно-агрессивно. Они ясно дали понять: делать то, что они велят — в наших интересах. — Он снова вздохнул. — Я просто… я тебя не понимаю.       — О чём ты?       — Вчера ты доказывал мне, что я не понимаю твоего положения в этой дерьмовой индустрии. Ты преподнёс мне эту глупость как лучшую маркетинговую стратегию для твоей карьеры, а теперь… — Коннор неопределённо взмахнул руками. — А теперь это решение вдруг стало худшим, что ты мог сделать.       — Потому что я не знал, что они втянут в это тебя, — выдавил наконец Франсуа. — Я понятия не имел, что ты напрямую станешь частью этого уравнения.       — Я был ей с самого начала, — ответил Коннор охрипшим голосом, из последних сил стараясь не сорваться. — И я тебе об этом говорил. Я ведь твой парень. И с того самого момента, как ты решил, что пиар-отношения с Робби — отличная идея, я оказался в этом уравнении.       — Но не до такой же степени.       — Нет? А мне разве не пришлось бы выслушивать сплетни в свой адрес? Не пришлось бы смотреть, как ты милуешься с другим мужчиной, потому что это якобы «полезно для дела»? Разве я не видел бы заголовки, слухи, фото и всё прочее — просто потому, что это должно будет тебе помочь?       — Прости.       — Это ведь не возврат товара в магазин. Это не джинсы, которые не подошли по размеру. — Коннор пожал плечами. — Мы говорим о работе. И честно, я не понимаю, о чём ты сейчас думаешь. Нельзя просто менять своё мнение по сто раз на дню, когда тебе вздумается. В какой-то мере… я тебя не узнаю.       Франсуа вскинул голову, поражённый этими словами.       — Я тебя не узнаю, — повторил Коннор твёрже. — Именно ты помогал мне справляться со всем дерьмом, когда сериал стал популярным. Ты давал мне советы. Ты тысячу раз твердил, чтобы я не терял себя. Ты делал всё, чтобы я не отрывался от реальности. Но глядя на тебя сейчас, я ничего не понимаю. Я не понимаю, чего ты хочешь.       — Я не хочу делать тебе больно.       — Ты знал, что причинишь боль в ту самую секунду, когда допустил саму мысль об этом. Когда я говорил тебе о нас и о том, как это на мне скажется, тебе было всё равно.       — Не говори так.       Коннор на мгновение задержал на нём взгляд, а затем поправился, понизив голос:       — Хорошо. Скажу по-другому… этого оказалось недостаточно.       Франсуа зажмурился, будто пытаясь распутать узел мыслей в голове, словно это могло помочь подобрать правильные слова. Он выдохнул — мучительно медленно — и заговорил, не глядя на него, уставившись на дверцы шкафа напротив.       — Наверное, я боялся почувствовать себя недостаточным, — пробормотал он.       — Что?       — Ты молодой, привлекательный, популярный, красивый, талантливый… — Франсуа закрыл лицо руками. — Боже, это нелепо.       Он снова повернулся к Коннору, и в его глазах читалась редкая для него уязвимость.       — Думаю, я просто пытался за тобой угнаться. Не стать тобой, — тут же уточнил он, — а двигаться в твоём темпе. Быть с тобой на одном уровне. Стать тем, кем ты мог бы гордиться. Я не хотел превратиться в неудачника… в сорокалетнего мужика без особых успехов, который однажды просто перестанет быть тебе интересен.       — Это прозвучало немного обидно, — ответил Коннор, резкость исчезла. Вид растерянного Франсуа быстро остудил пыл. — И в то же время… думаю, в этом есть и моя вина.       — О чём ты?       Коннор на мгновение опустил глаза.       — Похоже, я постоянно подпитывал твою неуверенность. Позволил ей расти. До такой степени, что тебе стало трудно верить в мои чувства. — Он грустно улыбнулся. — Иногда мне кажется, что ты только и ждёшь того момента, когда я брошу тебя и сбегу.       Франсуа посмотрел на него так, что у Коннора замерло сердце. В его взгляде не было отрицания или удивления. Скорее — подтверждение. И, к собственному удивлению, у Коннора не нашлось аргументов, чтобы это опровергнуть.       — Я не могу винить во всём тебя. Не знаю, подпитывал ты её или нет, но последние события привели нас именно в эту точку, — произнёс наконец Франсуа, понизив голос. — К тому же последние месяцы я вёл себя совсем не как зрелый мужчина. — Он криво усмехнулся. — Чувствовал себя так, будто мне снова двадцать. — Он безнадёжно качнул головой. — Всё вышло из-под контроля, потому что я позволил нашим отношениям стать центром моей жизни.       — Я тебя не понимаю, — Коннор нахмурился, посмотрев на него.       — Даже решение пойти на это, — он имел в виду пиар-отношения с Робби, — было принято лишь из желания стать тем, кто… — Он замолчал на несколько секунд. — Неважно.       — Нет, это важно. Скажи мне.       — Стать тем, кто тебе необходим.       Эти слова отозвались в груди Коннора колючей болью, словно их ввели прямо в вены. В глубине души он понимал — в них есть доля правды. В последнее время он и правда меньше на него полагался. Сам того не желая, дал понять, что его присутствие уже не так необходимо. Ведь рядом всегда был Хадсон. Именно с ним он находил равновесие, когда всё летело к чертям. Даже в самые тяжёлые моменты они знали, как удержать друг друга на плаву.       — Но ведь ты мой парень, — твёрдо возразил Коннор, хотя чувство вины уже оседало в желудке тяжёлым грузом. — Ты не мой менеджер по кризисным ситуациям. Тебе не нужно так глубоко лезть в мою работу. Ты должен быть за пределами всего этого.       — Знаю, знаю, — повторил Франсуа, потирая лицо. — Потому и говорю, что вёл себя незрело. — Он опустил взгляд, взял руки Коннора в свои и добавил: — Пожалуйста, прости меня.       Коннор смотрел на него, ощущая щемящую боль в груди.       — Думаю, на этом этапе отыграть всё назад будет куда сложнее, больнее и, вероятно, опаснее для наших карьер. Тебе так не кажется?       — Мне так жаль, — голос Франсуа сорвался.       — Малыш. — Коннор высвободил руку и обхватил лицо Франсуа, заставляя того посмотреть на себя. — Это не игра, и мы оба это понимаем. Ты не первый год в этой индустрии. В таких вещах нельзя давать волю эмоциям. — Он коротко поцеловал его в губы, затем в щёку. — САА дали ясно понять, что шутить не намерены. Я практически сам затянул петлю на собственной шее. На своей и… — Он подумал о Хадсоне, хотя не произнёс его имени вслух. — …других людей.       Коннор погладил Франсуа по щеке.       — Но ты не будешь один. Мы не одни. Мы есть друг у друга. И мы со всем справимся.       Он удерживал его взгляд, словно пытаясь убедить в этом не только Франсуа, но и самого себя. Было больно осознавать, что именно стояло за этим обещанием. Не просто желание остаться вместе, а негласная цена за сохранение этих отношений. Ведь «справиться» сейчас означало принять правила игры САА.       Франсуа отстранился и закрыл лицо ладонями. Ссутулившись, он стал казаться совсем маленьким. Он выглядел раздавленным, будто на него внезапно обрушилась вся тяжесть содеянного — или того, что они в итоге не смогли предотвратить.       — Я тебя не заслуживаю, Конн… — прошептал он. — Я вообще ни черта не заслуживаю.       — Эй. — Коннор подался вперёд и сел к нему на колени. Франсуа отклонился назад, чтобы ему было удобнее, обхватил за талию и уткнулся лицом в грудь.       Сначала Коннор не понял, что происходит — пока не услышал хриплое, прерывистое дыхание и не почувствовал, как футболка намокает от слёз.       — Малыш? — Он попытался отстраниться, чтобы заглянуть тому в глаза, но Франсуа прижал его к себе сильнее, мёртвой хваткой вцепившись в талию.       Сначала он плакал тихо, но вскоре рыдания стали громче. Глухие всхлипы, неровные вздохи, обрывки фраз, тонущие в груди Коннора. А тот просто обнимал его, в тихом отчаянии поглаживая по спине.       — Всё будет хорошо, — шептал Коннор, понимая, что ответа так и не дождётся. — Всё наладится. На этой неделе пришлют дополнение к контракту. Мы всё внимательно изучим и придумаем, как сделать так, чтобы это безумие стало менее невыносимым.       Франсуа молчал. Он продолжал цепляться за него, будто малейшая потеря контакта заставит его снова развалиться на части. Постепенно плач стих, всхлипы сменились глубокими, ровными вдохами. Коннор подождал, пока тело под ним перестанет дрожать, и взял его лицо в ладони. Глаза опухли, ресницы слиплись, нос покраснел.       Коннор слабо улыбнулся, потянул край своей футболки вверх и вытер им его глаза, щёки и нос.       — Ты только глянь на себя. Ну и видок. — Он улыбнулся, стараясь подбодрить его, хотя у самого внутри всё было натянуто как струна.       Глядя на него, Коннор чувствовал, как сжимается сердце. Франсуа казался таким беззащитным, что было больно просто от невозможности сделать хоть что-то, чтобы ему стало легче.       В какой-то момент их отношений секс стал способом воссоединения, когда слов не хватало или они просто не знали, как выразить свои чувства. Это был способ заглушить внешний шум, напомнить самим себе, что за пределами этого кокона они — всё ещё два тела, знающих, как прикасаться к друг другу. Поэтому Коннор решил прибегнуть к этому и сейчас. Он наклонился и поцеловал своего парня — медленно, нежно, едва касаясь губ.       Франсуа ответил мгновенно. Его руки, ещё недавно дрожавшие, теперь уверенно скользили по спине Коннора, исследуя обнажённую кожу. Коннор углубил поцелуй, стараясь выровнять дыхание. В груди разливалось тепло, а внизу живота нарастало тягучее желание. Он чувствовал возбуждение Франсуа сквозь ткань.       Коннор поудобнее устроился на коленях Франсуа, прижимаясь к нему всем телом. Твёрдый, недвусмысленный отклик под ним заставил разум ухватиться за это как за доказательство. Раз они оба так реагировали, раз желание вспыхнуло мгновенно, значит, произошедшее прошлой ночью — в той комнате, то, о чём он так старался не думать, то не осуществлённое «нечто» — ровным счётом ничего не значило. Он хотел Франсуа. Тело подтверждало, и этого должно было быть достаточно.       Когда он потянулся к футболке, чтобы окончательно её снять, Франсуа внезапно отстранился, будто от ожога. Он крепко обхватил Коннора за талию и резким движением спустил его на пол. Коннор едва успел сообразить, что происходит — его переставили, как шарнирную куклу, без всяких объяснений. Франсуа крепко сжимал пальцы, тяжело дыша, и пытаясь взять себя в руки.       — Что-то не так? — спросил Коннор. Сердце быстро колотилось, а возбуждение всё ещё давало о себе знать.       — Да… — выдохнул Франсуа. — Прости. Я не могу.       Коннор растерянно моргнул.       — Что?       — Я люблю тебя, Коннор. Правда люблю. Я хочу тебя больше всех на свете, но… — Он жадно глотал воздух, пытаясь подобрать слова, способные унять хаос в голове. — Давай сначала разберёмся с контрактом. А потом мы с тобой поговорим. Обо всём. И если после этого ты всё ещё захочешь быть со мной, клянусь, я трахну тебя так, что ты забудешь обо всём на свете.       Слова пролетели сквозь сознание Коннора, не успев там толком закрепиться. В горле встал ком. В голове уже роились тысячи вопросов, обжигающих сомнений, требовавших выхода. Но страх — страх перед ответом, перед тем, что могло вскрыться — заставил его промолчать.

***

      Той же ночью, перед самым сном, когда Франсуа уже обнимал его за талию под одеялом, Коннор всё ещё ощущал горькую апатию от двойного отказа. Он взял телефон, только чтобы включить будильник — был уверен, что уснёт поздно и, конечно же, проспит. Именно тогда он увидел уведомления: два пропущенных вызова и шесть сообщений от Хадсона.       Сердце дёрнулось так резко, что удар почти отозвался физической болью в груди. Осторожно высвободившись из-под обнимающей его руки, он выбрался из постели. Прокрался в ванную и бесшумно прикрыл дверь, словно даже щелчок ручки мог его выдать. Под холодным белым светом зеркальной подсветки он открыл переписку.       15:30: Буду ждать тебя в номере. Нам нужно поговорить.       18:21: Ты где?       20:30: Ты правда не придёшь?       21:40: Даю тебе час, чтобы добраться сюда.       22:58: Конни?       23:33: Ладно. Я всё понял.       — Чёрт… чёрт, чёрт, чёрт, — прошептал он, упираясь рукой в раковину.       Пустота в желудке возникла мгновенно — словно он сорвался вниз без предупреждения, без страховки, без возможности за что-то ухватиться. Он посмотрел на время. Начало второго ночи. С последнего сообщения прошло не так уж и много времени — всего полтора часа. Но Хадсон мог уснуть и за десять минут.       Он оставил телефон в гостиной, когда приехал к Франсуа. Воспоминание о взгляде Хадсона — о том разочаровании, что неумолимо резало по живому — так сильно захлестнуло его, что он даже не подумал о том, что тот может написать. Он намеренно оставил смартфон там, чтобы не изводить себя, глядя на тёмный экран каждые пять минут, и не поддаться искушению надавить на друга.       Коннор знал, что разговор неизбежен. Где-то в глубине души он решил, что пойдёт к нему завтра. У них оставалось ещё несколько дней до начала съёмок; нужно было всё исправить за это время, пока работа снова не поглотила их с головой.       Дрожащими пальцами он набрал единственную фразу. Одну-единственную. Надеясь, что если Хадсон не спит, то ответит, а если спит — звук его не разбудит. Хадсон почти никогда не выключал интернет на ночь. Коннор несколько секунд гипнотизировал экран, прежде чем нажать «отправить», словно этот крошечный жест ещё мог что-то исправить.       «Можешь говорить сейчас?»       На самом деле он хотел написать совсем другое. «Ты спишь? Я не игнорировал тебя. Я просто не увидел. Ты злишься на меня?»       Вопросов накопилось слишком много, и не было способа уместить их в одно предложение так, чтобы оно не прозвучало отчаянно. И всё же он не хотел выяснять отношения по переписке или во время неловкого звонка в час ночи. Коннору нужно было его увидеть — смотреть в лицо, понимать его молчание, защититься — или сдаться — стоя перед ним вживую, а не перед бездушным экраном.       Он стоял так долгие минуты, уставившись в телефон. Белое свечение озаряло лицо в темноте ванной. Он ждал, когда появится надпись «печатает…». Ждал вибрации. Ждал любого знака.       Но ничего из этого так и не произошло.