What We Always Were

      Коннору хватило пары минут, чтобы решиться на уход. Он не хотел находиться здесь к возвращению Франсуа. Судя по собственному состоянию — давящей боли в груди, подступившему к горлу кому и внезапной тяжести в глазах — разговор бы точно не склеился. Он бы просто расплакался. А допускать подобного было нельзя. Он не собирался требовать объяснений с жалким и разбитым видом. С какой стати Франсуа должен видеть, как его партнёр ломается из-за предательства?       Он захлопнул Макбук, даже не удосужившись унести его обратно в спальню. Схватил сумку и начал лихорадочно запихивать туда всё подряд. В ванной так и остались лежать зубная щётка и прочие мелочи, а в прихожей — пара обуви. Он забрал только одежду.       Коннор вышел из квартиры Франсуа, ни разу не обернувшись. Руки дрожали, глаза жгло от подступающих слёз, но он держался из последних сил. Он не хотел плакать. Коннор быстро зашагал к лифту и с плохо скрываемой тревогой нажал на кнопку вызова. Ожидание казалось бесконечным — настоящий маленький ад в звенящей тишине коридора. Стало ещё хуже, когда двери наконец разъехались, и внутри оказался Франсуа.       — Оу, — удивлённо протянул тот. Он уже сделал шаг вперёд, собираясь выйти, но, заметив растерянного Коннора с сумкой на плече, замер на месте. — Ты куда собрался?       Коннор заставил себя проглотить комок в горле и изобразить спокойствие, которого и в помине не было. Глядя на мужчину после всего увиденного, он почувствовал почти яростное желание потребовать объяснений. Хотелось вытрясти из него любое оправдание — пусть бы соврал, что ночевал у друга, у родственника, у кого угодно, лишь бы это не означало измену. Хотя Коннор понимал всю нелепость этой затеи. Он искал не повод остаться, а то, что ранило хотя бы чуточку меньше.       — А… да так… — Он выдавил фальшивую улыбку, от которой лицо буквально свело судорогой. — Ник позвонил. Мне нужно срочно лететь на мероприятие «Лулулемон».       — Вы разве не послезавтра улетаете?       Коннор мысленно поблагодарил судьбу за то, что в этот раз его мозг, вопреки обычному неумению лгать, сработал безупречно.       — Ник перепутал даты, когда покупал билет, — ответил он, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Вылет через пару часов, так что я ещё успеваю.       Франсуа поверил. Он протянул пакет с лекарствами и придержал рукой дверь лифта, не давая ей закрыться.       — Вот, держи. Пойдём, я тебя отвезу.       Чёрт. Коннору пришлось лихорадочно соображать на ходу. Ехать с ним в одной машине и делать вид, будто всё хорошо, было выше его сил — он и так едва мог держать себя в руках.       — Нет, не нужно, — возразил он, не сумев скрыть заминку в голосе. — Я вызвал такси. Машина уже должна была подъехать.       Франсуа взглянул на часы, словно подсчитывая, сколько времени у него ушло на поход в аптеку и мог ли Коннор за этот срок успеть собраться и вызвать такси. Впрочем, поводов для сомнений у него не возникло.       — Ох, малыш, тебе нужно было подождать меня.       — Ничего страшного, — бросил Коннор, переступая порог лифта, пока Франсуа выходил в коридор. — Поговорим позже. — И нажал на кнопку спуска на первый этаж.       — Эй. — Франсуа шагнул обратно в лифт, и Коннор едва не потерял самообладание. — У тебя всё в порядке?       — Конечно, — слишком быстро выпалил он.       Франсуа несколько секунд пристально вглядывался в его лицо, после чего кивнул. Затем он шагнул ближе, ласково взял Коннора за подбородок и притянул к себе. От этого прикосновения Коннор слегка задрожал, ощутив внезапный и отчётливый прилив отвращения. Когда Франсуа наклонился для поцелуя, а Коннор едва заметно отвернулся, подставив щёку.       — Мне пора, — твёрдо повторил он. — Поговорим позже.       Франсуа уловил перемену — не только в физической реакции, но и в тоне его голоса. Он отстранился, едва заметно нахмурившись от смутного, ещё не до конца оформившегося сомнения. Его взгляд оставался прикованным к лицу Коннора, а тот смотрел в ответ, не позволяя себе дрогнуть, пока двери лифта наконец не разделили их.

***

      По дороге в аэропорт Коннор позвонил Нику и сообщил ему, что полетит один. Изначально Ник должен был присоединиться к нему во время рекламной кампании в Виннипеге, но Коннор решил отправиться туда на два дня раньше. Ник приедет позже. Лишних вопросов не последовало, стоило лишь сказать: «Мне это нужно». Коннор мог бы остаться в гостинице, однако не сомневался: Франсуа явится туда, едва он перестанет отвечать на звонки и сообщения. Смена гостиницы тоже не спасла бы ситуацию: опасная близость постоянно подталкивала бы вернуться и потребовать объяснений.       Этот разговор рано или поздно должен был состояться. Коннор не собирался бесследно исчезать или разрывать отношения без объяснений — хотя бы потому, что из-за работы им всё равно придётся пересекаться. Однако выяснять отношения на эмоциях не хотелось; в таком состоянии он мог повестись на любую чушь, которую Франсуа попытается ему скормить.       Днём он добрался до гостиницы на Эллис-авеню. Заселиться в отель, забронированный Ником, можно было только на следующий день. Едва переступив порог номера, Коннор бросил сумку на пол и рухнул на кровать — силы окончательно покинули его. Он достал телефон и вспомнил, что тот до сих пор находится в авиарежиме. Стоило отключить его, как экран заполнили уведомления. Все сообщения были от Франсуа.       Ты где?       Я у твоего номера, открой дверь.       Тебя там нет?       Коннор, пожалуйста, давай поговорим.       Дай мне всё объяснить, умоляю.       Я понимаю, что ты сейчас не хочешь со мной разговаривать, и мне стоит уважать твоё решение, но я прошу тебя, умоляю, поговори со мной.       Коннор горько усмехнулся. Открывать чат он не стал. Заблокировав экран, он уткнулся лицом в скрещенные руки. Судя по отчаянию, пропитавшему сообщения, Франсуа как-то догадался о том, что правда всплыла наружу. Как именно — оставалось загадкой. Возможно, он заметил оставленный на столе Макбук, открыл его и наткнулся на вкладку с письмом из отеля и скачанным счётом за проживание. А может, дело было в чём-то другом. Коннор не знал и, честно говоря, знать не хотел.       Ему хотелось убедить себя в том, что личность того, с кем Франсуа ему изменил, не имела значения, но навязчивые мысли то и дело возвращались, разрушая остатки спокойствия. Это был мужчина? Или женщина? Кто-то из знакомых? Было ли это всего дважды? Что, если измен было больше, а об этих двух стало известно лишь потому, что сохранились доказательства? Коннор вздохнул и свернулся калачиком на кровати, тщетно пытаясь устроиться поудобнее. Не будь Франсуа так настойчив, возможно, со временем, успокоившись и взглянув на ситуацию под другим углом, Коннор попытался бы найти его поступкам разумное объяснение.       — Не будь идиотом, — пробормотал он себе под нос.       Пока он два часа ждал свой рейс в аэропорту, затем три часа летел в самолёте, а после ехал на такси до гостиницы, к нему пришло горькое осознание. Больше всего его ранило чувство собственной неполноценности. Уже довольно долгое время он винил себя во многих проблемах, возникавших в их отношениях с Франсуа. Может, первый год и был стабильным, даже счастливым, но последние семь месяцев всё катилось к чертям. Или, возможно, проблемы существовали всегда, просто Коннор упорно закрывал на них глаза.       Франсуа и раньше язвил по поводу их дружбы с Хадсоном. Коннору данная язвительность казалась обычной безобидной ревностью, туманными намёками, которые никогда не перерастали в открытые обвинения. Никакой конкретики не было озвучено до недавнего времени, пока мужчина наконец не высказал вслух всё, на что намекал месяцами. И всё же Коннор чувствовал себя виноватым в их разрыве. Не в самой измене, конечно, а в том медленном, планомерном разрушении фундамента, который когда-то казался прочным.       С другой стороны, сквозь глухую боль в груди — боль, которую он не хотел выпускать наружу, ведь иначе пришлось бы прочувствовать её без всякой анестезии — пробивалась и другая мысль. В каком-то смысле он ведь тоже предал Франсуа. Он пытался поцеловать Хадсона. Да, поцелуй не состоялся, но намерение ведь было. Хадсон всегда занимал в его жизни центральное место — всегда рядом, всегда готовый прийти на помощь, он был своего рода негласным приоритетом. Случись что, и Коннор сразу бежал к нему; нужно выговориться — шёл к нему; а также любые поездки всегда планировались с оглядкой на Хадсона.       Как и сейчас. Коннор чувствовал себя полным ничтожеством, разбитым физически и эмоционально, не способным разложить мысли по полочкам и переварить случившееся. И при всём этом ему до безумия хотелось поговорить с Хадсоном. Ему требовалось услышать его голос, узнать, как у него дела, и просто нормально поговорить, без того холодного, отстранённого тона, которым друг разговаривал с ним накануне.       Повинуясь инстинкту, он взял телефон, разблокировал экран и нашёл контакт Хадсона. Несколько секунд — а может, и минут, ведь время потеряло счёт — он просто смотрел на имя, после чего всё же нажал на кнопку вызова.       Пошли долгие гудки, автоответчик не включался. Но Хадсон так и не взял трубку. Вторую попытку Коннор делать не стал — ни сердце, ни тело сейчас бы не выдержали очередного отвержения. Он заблокировал телефон и швырнул его на матрас. Тот срикошетил и улетел на пол, но Коннор даже не пошевелился, чтобы его поднять.       Хадсон по-прежнему оставался для него главным человеком в жизни — собственно, никогда и не переставал им быть. Они с Франсуа ругались из-за этого бессчётное количество раз. Их ссоры словно превратились в механическое повторение заученных реплик из заезженной пьесы, где каждая последующая сцена выглядела всё более блёклой и фальшивой. И всё же теперь Коннор понимал, почему Франсуа порой чувствовал себя лишним и уязвлённым, ведь в этой дружбе он перешёл те границы, которые сам никогда бы не позволил перейти партнёру.       Можно ли считать его связь с Хадсоном эмоциональной изменой? Ведь измена — это не только физический контакт. Создание такой глубокой интимной связи на стороне ранит не меньше. Коннор делился с Хадсоном тем, о чём никогда не рассказывал Франсуа. Разумеется, между дружбой и любовью есть разница, но если отбросить удобные оправдания, становилось очевидно: их дружба давно перестала быть лишь платонической. Он попал в сильнейшую эмоциональную зависимость от человека, не являвшегося его партнёром.       Вздохнув, Коннор перевернулся на спину и уставился в белый, абсолютно безликий потолок гостиничного номера.       — Ну конечно, — с обречённостью выдохнул он. — Ты ведь никогда не видел в нём просто друга.       Так он пролежал довольно долго, размеренно вдыхая и выдыхая воздух, что, впрочем, не особо помогало унять сдавливавшую грудь боль. Наконец пришло понимание: нужно как-то растрясти это оцепенение, сделать хоть что-то, способное прервать навязчивый круговорот мыслей. Он переоделся и спустился в гостиничный спортзал. К счастью, там никого не было. Вообще, день выдался удачным для того, чтобы стать невидимкой: в аэропорту Монреаля его почти никто не узнал и не приставал с расспросами — чему он был несказанно рад, — а в Виннипеге с этим было ещё проще.       Коннор встал на беговую дорожку. Спустя полчаса он всё ещё бежал, словно этот механический бег мог выжечь пустоту в груди, а каждый шаг — стереть скопившуюся внутри тяжесть. В наушниках гремела музыка; он мысленно повторял строчки песен, цепляясь за них как за спасательный круг, лишь бы заглушить остальные мысли. Затем он перешёл к силовым тренажёрам и больше часа истязал себя с какой-то мазохистской жестокостью. Когда он наконец решил остановиться, футболка насквозь промокла от пота, а мышцы горели приятной болью — тело охотно приняло эту встряску.       Стоило вернуться в номер, как мысли нахлынули с новой силой.       Он стоял под душем дольше обычного; горячие струи воды стекали по шее, обещая хоть какое-то подобие покоя. Коннор надеялся, что, выйдя из ванной, сразу заберётся под одеяло и проспит до самого утра, чтобы завтра полностью погрузиться в работу и отложить любые душевные терзания. Оказавшись в комнате, он первым делом взял в руки телефон, толком не понимая зачем. Смотреть сообщения от Франсуа, листать соцсети или читать новости не хотелось — всё это возвращало в суровую реальность.       Буквально через секунду до него дошло: на самом деле он просто проверял, не написал ли ему Хадсон.       И тот написал.       Сердце Коннора испуганно ёкнуло, и он мысленно отругал себя за такую реакцию. За последние часы он успел хорошенько обдумать слова Хадсона об их взаимной зависимости друг от друга, и это осознание его пугало. Ещё больше пугало то, какое облегчение принесло осознание: Хадсон, кажется, больше не злился — по крайней мере, не так, как вчера.       Он тут же открыл их переписку. Сообщение пришло, пока он был в душе: «У меня сегодня было онлайн-интервью для «Эксклейм!» Ты позвонил как раз в это время, поэтому я не смог ответить».       Коннор невольно улыбнулся. Значит ли это, что ему можно перезвонить? Внезапная радость заполнила грудь, которая, впрочем, тут же улетучилась. Рассказывать о случившемся не хотелось. Во всяком случае, не по телефону. Когда он всё расскажет, ему нужно, чтобы Хадсон был рядом. К тому же тот слишком хорошо его знал — он почует неладное, даже если Коннор ничего не скажет.       Словно подслушав его мысли, телефон в руке завибрировал: Хадсон звонил по видеосвязи. От неожиданности Коннор едва не выронил смартфон и неловким движением сбросил вызов.       Он принялся мерить комнату шагами: от окна к кровати, от кровати к телевизору и снова к окну. Внутри всё клокотало от нетерпения. Пытаясь принять решение, он в итоге набрал Хадсона сам — но только обычным звонком, без видео. Так было намного проще себя контролировать.       — Привет, — произнёс Коннор, стараясь говорить как можно спокойнее.       — Привет… — В ответе Хадсона послышались вопросительные нотки. Было очевидно, что его удивил такой манёвр: сбросить видеозвонок, но тут же перезвонить обычным вызовом. — У тебя всё нормально?       Коннор на мгновение замялся. Это шло вразрез со всеми его прежними планами, но к такому прямому вопросу он готов не был, да и врать Хадсону категорически не хотелось.       — Честно говоря… нет, — признался он против воли. — Но я бы не хотел сейчас об этом говорить.       — Тогда зачем ты мне звонил?       В голосе Хадсона не было грубости, хотя и прежней теплоты тоже не чувствовалось. Он разговаривал с напускной вежливостью, словно испытывая некоторую неловкость. Коннора это не задело. Они ведь не общались после той самой встречи, и он понимал, что должен объясниться — и за тот случай, и за вчерашний инцидент. Подобная дистанция казалась вполне естественной. Напротив, он почувствовал благодарность: Хадсон явно понял по пропущенному звонку, что что-то случилось, и отложил свои обиды, чтобы просто узнать, как у него дела.       — Потому что хотел поговорить с тобой, — едва слышно прошептал Коннор. — Я соскучился.       На том конце провода повисла долгая тишина. Коннор тяжело выдохнул, не дождавшись ответа.       — Я знаю, что ты сейчас с Кайли, и мне не следовало звонить…       — Да, — перебил его Хадсон. — Я с Кайли.       Коннор не знал, как расценивать эту реплику. Был ли Хадсон с ней прямо в эту секунду или просто чётко давал понять, что по-прежнему несвободен? Второй вариант казался более вероятным. Хадсон наверняка злился из-за той нелепой попытки поцелуя. Тогда Коннор оправдывал себя тем, что Хадсон не отстранился сразу, но теперь пришло горькое осознание: возможно, это была не взаимность. Возможно, это был обычный шок.       — Прости, что отвлёк, — с покорностью в голосе произнёс он. — Хорошо вам провести время.       Он сбросил вызов, не дав Хадсону вставить ни слова, и тут же обругал себя последними словами. Хадсон наверняка услышал в его словах ревность. Впрочем, так оно и было на самом деле. Чувства к Хадсону, обнажённые и неоспоримые, по-прежнему горели в груди, пусть даже он и не решался признаться в них вслух. Они выдавали его с потрохами.       Он опустился на кровать, упёрся локтями в колени и обхватил голову руками. В досаде потянул себя за волосы и принялся слегка раскачиваться из стороны в сторону. В этом и заключалось то самое противоречие: испытывать ревность к Хадсону, едва узнав об измене собственного парня. Разве это не делало его точно таким же предателем?       Спустя пару минут телефон зазвонил снова. Коннор вздрогнул — вот почему он обычно оставлял включённой только вибрацию. Он схватил его, и сердце бешено заколотилось в груди.       Хадсон. Снова.       Коннору не дали вставить ни слова. Стоило ему ответить, как Хадсон тут же заговорил — быстро, без пауз.       — Ты, блять, так и не пришёл в тот день в отель, — с ходу выдал он. — Я ждал тебя целый чёртов день, а ты не пришёл, не написал и не позвонил. Не сделал ничего из этого. — Он судорожно перевёл дух. — Я места себе не находил от беспокойства, а тебе, похоже, было абсолютно насрать, Коннор. А потом ты пишешь мне посреди ночи и спрашиваешь, можем ли мы поговорить? Неужели тебе настолько насрать на моё мнение? На то, что я чувствовал в тот момент?       — Да о чём ты вообще? — искренне изумился Коннор. Хадсон говорил на повышенных тонах, ещё не срываясь на крик, но в его голосе сквозила явная злость. Было неясно, имел ли он в виду ту встречу или их несостоявшийся поцелуй.       — А сам как думаешь? — взорвался Хадсон. — О той дурацкой встрече! О той херне, на которую ты подписался, лишь бы прикрыть задницу своего парня!       Услышь Коннор подобные тирады в любое другое время, он бы, наверное, рассмеялся. Он и не помнил, когда в последний раз видел друга в таком бешенстве и слышал от него столько ругательств. Обычно Хадсон сыпал ругательствами, когда ему было комфортно, но по-настоящему разозлившись, неизменно переходил на подчёркнуто официальный тон. Однако сейчас Коннору было не до смеха — его пугал сам факт этой злости, причиной которой стал он сам. Хадсон говорил так быстро, словно слова обжигали ему язык.       — Хадди… — попытался вставить Коннор, чувствуя, как от этого напора начинает кружиться голова. Он прижал пальцы к переносице, пытаясь снять напряжение.       — Ты не маленький ребёнок и уж точно не супергерой, чтобы жертвовать собой ради мистера «моя жизнь катится под откос, я старый неудачник», только потому, что ему это выгодно! — Хадсон издал раздражённый смешок. — А как же ты? О себе ты подумал? О своих чувствах? Ты настолько сильно его любишь, что готов молча глотать всё это дерьмо и смотреть на то, как он устраивает дешёвый цирк с другим мужиком ради дешёвой популярности?       — Хадди… — повторил Коннор настойчивее.       — Да к чёрту всё это! — отрезал Хадсон. — Я знаю, что ты терпеть не можешь, когда я лезу в ваши отношения, и к чёрту все эти ебучие границы, но тебе не кажется, что пора остановиться?! Этот кретин тебя не любит. Не может любить — раз спокойно позволяет человеку, которого якобы ценит, проходить через весь этот ад ради собственной выгоды!       — Хадди! — Коннор сорвался на крик и сам испугался того, как громко его голос прозвучал в пустой комнате. Он накричал на него. Снова. — Нет… прости. Я не хотел кричать, просто…       Наступила долгая пауза. Коннору даже пришлось посмотреть на экран, чтобы убедиться, что Хадсон не бросил трубку. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он ведь обещал Хадсону, что больше никогда не повысит на него голос. Но ведь сейчас ситуация была иной. Облегчение захлестнуло его, когда он снова услышал голос Хадсона.       — Всё нормально, — тихо произнёс тот, словно поняв, что этот крик был лишь отчаянной попыткой его остановить. — Извини.       — Не извиняйся. — Коннор тяжело вздохнул. — Ты…       — Что?       — Ты разочаровался во мне.       Снова возникла пауза. На этот раз она не была гнетущей — скорее, походила на немое признание факта, объясняла, как именно они пришли к этому разговору.       — И не говори, что это не так, — тихо продолжил Коннор. — Я слишком хорошо тебя знаю. Твой взгляд в тот день сказал всё куда лучше любых слов.       — Прости, — ответил Хадсон уже гораздо спокойнее. — Я слишком поздно понял, как это выглядело со стороны.       — Тебе не за что просить прощения, — отозвался Коннор. — Я всё понимаю. Это моя вина. Для меня намного важнее, чтобы ты был со мной честен.       — Я и был честен, — сказал Хадсон. — Понимаю, как тебе тяжело со всем этим справляться, но… — Он тяжело вздохнул. — Всё это сплошной абсурд. У меня есть ещё куча мыслей на этот счёт, но я, пожалуй, лучше остановлюсь.       — Я не игнорировал тебя специально, — наконец решился объяснить Коннор. — Я решил, что раз ты во мне разочарован, то и видеть меня не захочешь. А потом… — Он осёкся, когда воспоминание о Франсуа болезненным спазмом сжало грудь. — Потом у нас с ним состоялся разговор. — Называть его имя вслух не хотелось, но он знал, что Хадсон и так всё поймёт. — Всё затянулось, а когда я наконец добрался до телефона… ну, в общем, я написал тебе сразу после этого.       Хадсон замялся:       — Э-э…       Коннор тут же вспомнил недавний гнев в его голосе, ярость, которая всё ещё чувствовалась за словами, и внутри у него закралось нехорошее предчувствие.       — Ты ведь сейчас не с…? — Он запнулся. — Кайли ведь нет рядом?       — Нет, — твёрдо отрезал Хадсон. — Я выскочил из квартиры, чтобы позвонить тебе.       Коннор с облегчением перевёл дух. Меньше всего ему хотелось ставить Хадсона в неловкое положение. Не хватало ещё, чтобы Кайли видела его взвинченным из-за чужих проблем — это лишь усугубило бы и без того натянутые отношения между ними. Радовал и тот факт, что Хадсон решил набрать его сразу, не откладывая разговор в долгий ящик. Иначе Коннор точно не сомкнул бы глаз до самого утра, изводя себя чувством вины.       — Ты бросил трубку, чёрт бы тебя побрал, — проворчал Хадсон.       — Ты сделал это первым, — парировал Коннор.       — Я был зол, — попытался оправдаться Хадсон.       — Знаю, — ответил Коннор, поймав себя на том, что на губах сама собой появляется слабая улыбка.       — Где ты? — спросил Хадсон.       — В Виннипеге.       — Разве вы не должны были лететь послезавтра?       И всё вернулось на круги своя, вновь увлекая его в тот омут, из которого он так отчаянно пытался выбраться. Смена темы мгновенно вернула мысли к предательству Франсуа. В груди образовалась звенящая пустота, горло моментально перехватило знакомым спазмом, а глаза зажгло от слёз, которые он сдерживал на протяжении многих часов. Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Плакать он не станет. Ни за что.       — Ну да, должны были, но… — Врать Хадсону он не собирался. Кому угодно, но только не ему. — Мне пришлось улететь раньше. Это долгая история. Расскажу при встрече.       — С тобой точно всё в порядке?       Этот вопрос в очередной раз напомнил, почему рядом с этим человеком он чувствовал себя совсем иначе. Любой другой на его месте потребовал бы немедленных объяснений, начал бы возмущаться в духе «раз начал — договаривай». Хадсон же на первое место поставил его душевное состояние и уважительно отнёсся к нежеланию изливать душу прямо сейчас, хотя сам наверняка жутко переживал и терялся в догадках.       — Нет, — повторил Коннор, содрогаясь от того, каким беззащитным и надломленным прозвучал собственный голос.       — Не хочешь созвониться по видео?       — Нет.       — Ладно, — тон Хадсона смягчился, перейдя почти в шёпот. — Получается, я оставил тебя одного разгребать весь этот кошмар?       — Вовсе нет, — быстро возразил Коннор. — Ты ведь сейчас рядом.       Они оба замолчали на несколько секунд. Эта тишина не была тягостной — скорее, особым способом общения, ощущением присутствия друг друга на разных концах провода. Коннор воспринимал это молчание как нечто тёплое, почти осязаемое. Тяжесть в груди немного отступила — ровно настолько, чтобы можно было вздохнуть без прежней давящей боли. Он не один. Хадсон всегда был рядом, неизменно.       — Я тоже по тебе соскучился, — наконец тихо произнёс Хадсон. — Скоро увидимся, и обо всём поговорим, когда ты будешь готов.

***

      Когда Коннор впервые переступил порог съёмочной площадки, у него возникло ощущение, будто он оказался внутри тщательно сконструированной коробки со светом. Белая циклорама плавно изгибалась, стирая видимые границы и создавая иллюзию искусственного бескрайнего горизонта. Сверху металлическая сетка удерживала октабоксы, светодиодные панели и бьюти-диш. Пол, исчерченный флуоресцентными полосами тейпа, пестрел метками для точной расстановки в кадре, а в стороне дожидались своего часа серебряные отражатели и полупрозрачные диффузоры. Перед белым фоном на штативе высилась камера, подключённая к монитору, который в реальном времени дублировал кадр. На вешалках висела аккуратно отсортированная по цветам одежда, а гримёрный столик, окружённый круглыми лампочками, ломился от тональных кремов, пудры, теней и хайлайтеров.       Ник забрал из рук Коннора сумку и бутылку воды, чтобы тот мог нормально поприветствовать Лею Ганьон, продюсера рекламной кампании «Лулулемон». Коннор протянул руку для рукопожатия, но женщина вместо этого коротко, по-деловому его обняла. Он сохранял дежурную улыбку, пока Лея, придерживая его за спину, вела в угол площадки, чтобы ввести в курс дела и объяснить план на день.       Требовалось максимально эффективно использовать каждую минуту. Коннор должен был вернуться в Торонто уже завтра во второй половине дня, так что времени отвлекаться не оставалось. Предстояло полностью сосредоточиться на работе. На другом конце студии за ними внимательно и молча наблюдал Ник, готовый в любой момент прийти на помощь, если Коннору что-то понадобится.       — Сегодня мы будем работать над линейкой «Двигайся свободно», — с милой улыбкой произнесла Лея. — Для этого нам нужна живая, естественная энергия — никакой зажатости. Мы хотим видеть тебя настоящим, самим собой.       — Уверен, что у меня получится, — отозвался Коннор, ответив такой же широкой и непринуждённой улыбкой.       В последнее время ему с огромным трудом удавалось оставаться самим собой, поэтому погружение в рабочую атмосферу, где имела значение лишь качественная отдача, принесло временное успокоение — пусть даже парень понимал, что день выдастся изнурительным. Утром он проснулся с едва ощутимым облегчением в груди: вчерашний разговор с Хадсоном помог сбросить часть давящего груза, хотя Коннор так и не решился до конца объяснить, что происходит. С Франсуа всё складывалось иначе: телефон пришлось выключить, потому что сообщения сыпались непрерывно, а от настойчивых звонков не было продыху. Этот напор не позволял дистанцироваться и спокойно разобраться в собственных чувствах, поэтому Коннор предпочёл отгородиться от всего, словно тишина могла обуздать царивший внутри хаос.       В студии Лея передала его в руки стилиста, Камилль Рой. Та проводила его в импровизированную гардеробную за белой ширмой, которая едва заглушала рабочий гул площадки. На столе ждали подобранные образы: чёрные леггинсы с завышенной талией, джоггеры глиняного оттенка, тонкая белая майка и лёгкая куртка глубокого синего цвета. Каждая вещь была аккуратно сложена и промаркирована в порядке появления в кадре.       Коннор разглядывал своё отражение в зеркале, пока ему наносили лёгкий матовый тон. Когда Камилль попросила визажиста уделить особое внимание синеве под глазами, он смущённо улыбнулся. Он всегда требовательно относился к своей работе, ненавидел быть обузой и выкладывался на максимум, особенно когда результат зависел исключительно от него. Раз уж единственное, что он мог делать сейчас, — это работать, значит, нужно сделать всё безупречно. Отодвинув на задний план навязчивые мысли, Коннор полностью отдался съёмочному процессу.       — Первый образ! — объявил ассистент после долгой подготовки.       Фотограф, седовласая женщина с мягким голосом, вскинула камеру — «Кэнон R5» с объективом семьдесят на двести миллиметров. Коннора всегда завораживала съёмочная техника. Как человек, искренне увлечённый кино и искусством, он на секунду залюбовался элегантной красотой оборудования.       — Коннор, давай начнём с простого. Босиком. Расслабленная поза. Перенеси вес на правую ногу. Чуть опусти подбородок. Посмотри на меня через плечо.

***

      Съёмка завершилась ближе к пяти вечера. Девять часов непрерывной работы прерывались лишь короткими паузами на обед, глоток воды и быстрый перекус. Коннор возвращался в отель на такси вместе с Ником. Он буквально распластался на заднем сиденье, неестественно широко раскинув ноги, — и это была единственная поза, в которой тело не так сильно ломило. Затекла шея, ныли плечи, и по какой-то причине сильно тянуло поясницу. Он был измотан.       — Если завтрашний рейс не задержат, то мы будем в Торонто ближе к девяти утра, — сообщил Ник, не отрываясь от телефона, в котором оформлял онлайн-регистрацию.       — Сейчас я хочу просто поспать, — пробормотал Коннор. — Ночка выдалась паршивой.       — Заметно, — коротко бросил Ник, едва подняв взгляд. — А я думал, ты захочешь куда-нибудь сходить поужинать или выпить, отметить успешное завершение съёмок.       Коннор посмотрел на него с таким недоверием, что Ник не сдержался и тихо рассмеялся.       — Настолько вымотался?       — Сил вообще нет, но… может, поедим суши?       — Суши так суши, — согласился Ник, снова уткнувшись в свой телефон. — Готово. — Он имел в виду регистрацию на рейс самолёта.       Коннор кивнул и какое-то время молча наблюдал за ним. Ему хотелось отвлечься от работы, но в то же время требовалось поговорить с кем-то, кто находился внутри всей этой индустриальной машины и понимал реальные последствия происходящего. Ему так и не удалось нормально сесть и обсудить всё с Ником или Брэдом, поэтому он решил воспользоваться их совместной поездкой.       — Как думаешь, у меня есть хоть какой-то шанс аннулировать тот пункт? — спросил он.       Ник удивлённо посмотрел на него.       — Ну, то есть, я ведь согласился на словах, но ещё ничего не подписывал. Я даже в глаза этот договор не видел. Мне ведь не придётся за это платить, верно?       — Нет, — покачал головой Ник после недолгих раздумий. — Во всяком случае, финансово ты ничего не потеряешь.       Коннор тяжело вздохнул. Он и сам прекрасно знал ответ. Пойти на попятную сейчас — означало не просто усложнить себе жизнь из-за возможных ответных мер со стороны агентства против него или Хадсона, если тот тоже решит уйти. Это противоречило бы самой причине, по которой он изначально дал согласие. Ведь он пошёл на это не ради Франсуа, а ради Хадсона. И всё же сейчас мысль о том, чтобы довести дело до конца, казалась физически невыносимой. Он не хотел видеться с Франсуа, не хотел находиться с ним рядом и уж тем более участвовать в спектакле под названием «фейковые отношения».       Но не означало ли это, что он лишит Хадсона той защиты, которую так отчаянно пытался ему обеспечить? Да, означало. Он это понимал. Понимал и то, что после их разговора всё могло либо наладиться, либо окончательно рухнуть. Но, по крайней мере, они встретят этот шторм вместе и попытаются выйти из него с минимальными потерями.       Коннор безоговорочно доверял Брэду. Доверял Нику и даже Елене.       — Знаю, ты говорил, что найти другое агентство будет непросто, но… — начал он.       — Мы справимся, — перебил его Ник. — Будет тяжело, скрывать не стану. Но если ты уже твёрдо всё решил, то мы это сделаем.       Коннор кивнул. Прежде чем принимать окончательное решение, нужно было сначала поговорить с Хадсоном. Он хотел разорвать контракт не только из-за пресловутого пункта о «неразлучном дуэте» или спонсорских обязательств, привязанных к другим медийным лицам и потенциальному новому сериалу. Дело было во всём том грузе, который копился месяцами. Внутренняя политика агентства шла вразрез с его собственными принципами и ценностями Хадсона. Коннор не собирался доверять своё будущее агентству, которое так легко и цинично манипулировало людьми. Он отдавал себе отчёт в том, что многие их методы были абсолютно законны, но это не делало их этичными — и уж точно не означало, что против них нельзя выдвинуть встречные юридические аргументы.       Но Коннор думал о том, как вся эта ситуация отразится на втором сезоне «Жаркого соперничества». Внимания прессы теперь точно не избежать, интерес со стороны медиа обещал быть колоссальным, учитывая то, насколько популярным стал данный проект. Возможно, стриминг-платформа предпочтёт дистанцироваться и примет радикальные меры. Или, наоборот, окажет публичную поддержку. Всё казалось зыбким и непредсказуемым. Меньше всего хотелось подвести Джейкоба, который вкладывал в этот сезон всю душу и уже мысленно настраивался на третий. В отличие от агентства, Джейкоб искренне переживал за успех проекта — он хотел, чтобы сериал выстоял вопреки внешнему шуму и внутреннему напряжению, готовому разорвать всё в клочья.       И Натали, и Стивен говорили о сериале так, будто он был для них крайне важен, но Коннор прекрасно понимал, что это не так. Проект имел для них значение ровно до тех пор, пока приносил прибыль. Стоит ему провалиться, и агентство просто переключит внимание на другой стартап. САА играло по-крупному, преследуя куда более масштабные финансовые цели. А они с Хадсоном были лишь полезными пешками в системе, которая не зависела от успеха лишь одного сериала.       Мысль о том, насколько далеко они способны зайти, внушала тревогу. Отмены рекламных кампаний для «Эрме́с» и «Кельвин Кляйн» казались невинными детскими играми по сравнению с тем, что агентство готово было провернуть теперь. И всё же Коннору хотелось верить: если их команды объединят усилия, им удастся сохранить контроль над ситуацией и защитить себя, не позволив этой системе сожрать их целиком.       Когда машина затормозила у отеля, он едва не сказал Нику, что больше не хочет суши, — аппетит пропал, да и идти никуда не хотелось. Но перспектива остаться один на один со своими мыслями пугала ещё сильнее. Он не хотел, чтобы переживания, которые удавалось сдерживать весь день, накрыли его с новой силой.       С самого утра он ни разу не заглянул в телефон. Не было ни малейшего желания натыкаться на сообщения от Франсуа или раз за разом сбрасывать его звонки. Пытаясь сохранить остатки душевного равновесия, Коннор решил вообще не прикасаться к смартфону до конца дня. Разумеется, это не лучший способ справляться с проблемами, но ведь прошёл всего лишь день. Один день, за который он даже не успел толком осознать случившееся. И начинать прямо сейчас точно не стоило.       Номер Ника находился этажом ниже. Когда двери лифта разъехались, Коннор обернулся:       — Встретимся через два часа? Хочу принять душ и немного перевести дух перед выходом.       Ник посмотрел на него с улыбкой, которую позволял себе крайне редко. Обычно он оставался подчёркнуто серьёзным, излишне профессиональным и почти никогда не проявлял дружеских чувств, поэтому такое выражение его лица выглядело непривычно и даже странно.       — Напиши мне, если ты действительно захочешь пойти, — бросил он, направляясь по коридору, и, не оборачиваясь, махнул рукой на прощание.       Коннор недоумённо нахмурился. Он инстинктивно обернулся, словно почувствовал чьё-то присутствие, но не стал придавать этому значения.       Подойдя к своему номеру, он приложил электронный ключ к чёрной панели. В тишине коридора отчётливо прозвучал щелчок снимаемой блокировки. Парень толкнул дверь и зашёл внутрь.       Сердце бешено кувыркнулось в груди. На мгновение перехватило дыхание, пульс взлетел до предела, и Коннору пришлось сделать над собой усилие, чтобы просто вдохнуть воздух, пока дверь за его спиной закрылась с тихим стуком.       — Э-э… — только и смог выдавить он.       — Даже не знаю, как расценивать твою реакцию, — произнёс Хадсон, поднимаясь с небольшого дивана у окна. — Мне остаться или лучше свалить отсюда как можно быстрее? — На его лице промелькнуло подобие улыбки. — Что-то ты припозднился, детка.       — Хадди… — выдохнул Коннор, не в силах вымолвить больше ни слова.       Он пересёк комнату в несколько стремительных шагов, словно преодолевал последние метры дистанции в гонке на выживание. Хадсон, стоявший у окна, без колебаний раскрыл свои объятия. Воздух сдавленным хрипом вырвался из груди Коннора, когда он буквально рухнул в эти объятия, отчаянно цепляясь за друга. Он крепко обвил руками его шею и плечи, уткнувшись лицом куда-то в ключицу, пока Хадсон надёжно и уверенно держал его за талию.       — Боже… как… когда... — заикаясь, засыпал его вопросами Коннор. Он так и не отстранился, продолжая прижиматься лбом к его плечу, не в силах связать слова в осмысленные предложения.       — Ник работает очень оперативно.       Коннору не нужно было поднимать глаза, чтобы понять: Хадсон улыбается. Невозможно было передать словами, насколько спасительным стало это объятие. Хадсон был таким тёплым, реальным, и Коннору пришлось подавить глупое желание повернуться и уткнуться носом в чужую шею, просто чтобы вдыхать его запах и окончательно поверить, что всё это происходит взаправду.       Он отстранился лишь тогда, когда сердце заколотилось слишком сильно. Они виделись впервые после того дня, когда Коннор наконец осознал свои чувства. И всё же внутри не оказалось ни капли вины. Он не думал ни о тяжёлом разрыве, который ещё предстояло пережить, ни о противоречиях, терзавших его последние часы. На душе воцарилась неожиданная, умиротворяющая полнота от одного лишь осознания: Хадсон здесь, рядом.       — Что ты тут делаешь? — спросил он, прекрасно понимая, что со стороны наверняка похож на восторженного, безгранично счастливого щенка.       — Мне уйти? — Хадсон шутливо указал пальцем на дверь и сделал вид, будто собирается сделать шаг в её сторону.       На этот раз Коннор удержал его мягче, снова вовлекая в объятия. Хадсон в ответ принялся медленно, успокаивающе поглаживать его по спине, словно пытаясь выровнять его прерывистое дыхание.       — Спасибо, — едва слышно прошептал Коннор.       — Я приехал не для того, чтобы заставить тебя всё мне рассказать, — отозвался Хадсон, слегка наклонив голову и мягко коснувшись губами его волос. — Я приехал, чтобы ты не оставался один. Чтобы тебе не пришлось проходить через всё это в одиночку.       Коннор лишь крепче сжал руки на его талии, словно боясь, что, стоит хотя бы чуть-чуть ослабить хватку, то объятия могут исчезнуть.       Спустя полминуты Хадсон осторожно отстранился и взял лицо Коннора в свои ладони, слегка поворачивая из стороны в сторону и внимательно всматриваясь в черты лица.       — Вид у тебя измученный, — негромко констатировал он и ласково ущипнул парня за обе щёки.       — Я почти не спал сегодня, — со вздохом признался Коннор.       — Это заметно.       Коннор вглядывался в его лицо, лихорадочно соображая, стоит ли сразу перейти к делу и выложить всё, что произошло накануне.       — Во сколько ты приехал?       — Где-то в полдень. — Хадсон обречённо цокнул языком. — Думал, твоя съёмка закончится раньше. Теперь у нас меньше суток до возвращения в Торонто.       — И как ты попал в номер? — с лёгкой улыбкой поинтересовался Коннор, вспомнив, что ключ-карта была только у него.       — Ник пошёл навстречу и выпросил на ресепшене дубликат. Сказал им, что ты где-то потерял свой ключ, — слегка смущённо признался Хадсон.       Коннор улыбнулся, оценив эти усилия.       — Мы ведь и так увиделись бы завтра, — заметил он, забавно надув губы.       — Да… Но я просто не мог оставить своего лучшего друга одного в четырёх стенах, когда ему настолько паршиво. — Хадсон поднял руку и едва заметно провёл большим пальцем по щеке Коннора, после чего опустил её.       От этого жеста по телу разлилось тепло, с которым Коннор не знал, что делать.       — Нам нужно поговорить, — решился наконец он.       — Обязательно, но только когда ты будешь готов, — мягко ответил Хадсон.       Коннор замялся. Ему показалось, что они думают о совершенно разных вещах. Для Хадсона это «нужно поговорить», скорее всего, ограничивалось контрактом и сопутствующей юридической неразберихой. Для самого же Коннора за этими словами крылось куда большее: оправдание за ту нелепую попытку поцелуя и неизбежное признание в том, что произошло с Франсуа. Парень понятия не имел, с чего начать, но чётко понимал: откладывать этот разговор больше нельзя.

***

      Они добрались до азиатского ресторанчика около восьми вечера, покружив перед этим по окрестным кварталам в поисках места с хорошей кухней — ведь Коннору вдруг потребовались именно суши. Они поехали вдвоём: Ник сослался на дела и предпочёл остаться в отеле, чтобы разгрести накопившуюся работу.       И Хадсон, и Коннор постарались одеться как можно неприметнее, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания и снизить риски быть узнанными. Оба натянули бейсболки, хотя Коннор сомневался, спасало ли это или, наоборот, делало их более узнаваемыми. По дороге они наткнулись на компанию девушек, которые попросили сфотографироваться. Коннор дружелюбно согласился, но тактично попросил выложить снимок дня через два, когда они уже покинут город. Честно говоря, он предпочёл бы, чтобы фото вообще не попадало в сеть, но понимал, что это будет некрасиво по отношению к поклонницам, да и объяснить подобный запрет было бы трудно. Ему просто хотелось максимально оградить себя от любых возможных сплетен.       Они выбрали столик в самом конце зала и с облегчением отметили, что в заведении довольно многолюдно, а значит, можно легко затеряться в толпе. Сев за стол, они наконец сняли кепки. Хадсон пятерней взъерошил волосы, пытаясь привести их в порядок, хотя его прямые пряди всё равно непослушно рассыпались в разные стороны.       — Ненавижу твои идеальные кудри, — беззлобно проворчал он.       Коннор улыбнулся и, поддавшись порыву, протянул руку, бережно приглаживая непокорную прядь, с которой Хадсон так и не сумел справиться.       Они сделали заказ, едва к ним подошла официантка, и попросили принести по бокалу вина ещё до подачи основных блюд.       — Ник считает, что это вполне реально, — вернулся Коннор к разговору, который они начали ещё в отеле и продолжили в машине. — Но процесс будет сложным.       — Да, Елена сказала мне то же самое, — отозвался Хадсон. Он уже упоминал, что связывался с ней в тот день, когда в ярости покинул встречу с представителями агентства.       — И тебя это совсем не пугает? — искренне поинтересовался Коннор, тревожно нахмурившись.       — Разумеется, пугает. — Хадсон опёрся локтями о стол. — Но у меня нет другого выхода. Я не стану в этом участвовать. Не собираюсь ломать себя. А если последуют санкции… — Он обречённо закатил глаза. — Понимаю, что без последствий не обойдётся. Но я доверяю Елене и юристам, они найдут способ прикрыть наши спины. И, как я уже говорил, если Ник и Брэд объединят усилия с ней, у нас всё получится.       — Я тоже пойду до конца, — твёрдо заявил Коннор. — Не хочу, чтобы весь удар пришёлся на тебя одного.       — Глупо было даже на секунду допускать такую мысль, — ответил Хадсон, но в его голосе не было резкости. — Скрывать не стану, у меня гора с плеч свалилась, когда я узнал, что ты передумал.       Коннор откинулся на спинку стула, пока официантка расставляла бокалы. Он поймал на себе пристальный взгляд друга и едва заметно приподнял брови, без слов побуждая продолжить мысль. Было очевидно, что Хадсон не договорил.       — Почему ты изменил своё решение? — прямо спросил Хадсон. — Не знаю, связано ли это с тем, о чём ты пока не хочешь говорить, но…       — Всё в порядке. — Коннор не отвёл взгляд. — Нам в любом случае придётся это обсудить. Просто я бы предпочёл поговорить в номере. Не хочу поднимать эту тему здесь.       — Почему? Боишься расплакаться? — беззлобно поддразнил Хадсон.       Однако улыбка тут же сползла с его лица, стоило ему наткнуться на суровый взгляд Коннора. Никаких слов не требовалось, чтобы понять: шутка оказалась неуместной.       — Оу… — тихо слетело с его губ.       Повисла недолгая, но вполне терпимая пауза. Хадсон нарушил её первым:       — Вы снова крупно повздорили?       В его тоне проскользнули нотки усталой обречённости, которые Коннор мгновенно узнал: за последние семь месяцев Хадсон, должно быть, задавал этот вопрос бесчисленное количество раз.       — Давай позже, — попросил Коннор.       Хадсон понимающе кивнул, не став нарушать обозначенные границы.       — Тебе стоит переговорить со своими агентами и предложить им работать сообща. Мне кажется, у них выйдет отличный тандем — я имею в виду Елену, Ника и Брэда. Настоящая банда, которую никто не остановит.       — Не думаешь, что со стороны это выглядит так, будто они трое уже работают на нас двоих? — с мимолётной улыбкой поинтересовался Коннор.       Хадсон негромко рассмеялся:       — Елена обмолвилась, что со следующего месяца начнёт выставлять счета и тебе тоже. Велела уже сейчас уточнить у твоего бухгалтера, как это отразится на твоих доходах и расходах.       — Я совершенно не против, если у нас будут общие агенты, — пояснил Коннор. — Если речь идёт именно о них. Не думаю, что мы смогли бы найти команду лучше.       — Согласен. — Хадсон замялся, словно решая, стоит ли развивать мысль дальше. — Но я тут размышлял на досуге… возможно, в будущем нам всё же лучше выбрать разные агентства.       Коннор удивлённо округлил глаза — не сильно, но вполне достаточно, чтобы продемонстрировать крайнюю степень изумления. Он как раз поднёс бокал к губам, но поставил его обратно, так и не сделав глотка.       — С чего вдруг?       — Это единственный способ гарантировать, что подобная история никогда больше не повторится. — Хадсон пожал плечами. — Робби и Франсуа подписали контракты с одним агентством, чтобы упростить ведение дел, но я считаю, что сейчас безопаснее сделать так, чтобы наши карьеры развивались независимо друг от друга, как у двух отдельных артистов.       — Я понимаю твою логику.       С этой стороны Коннор ситуацию не рассматривал, но, поразмыслив, вынужден был признать правоту друга.       — К тому же, если САА попытаются выкинуть какой-нибудь очередной фокус, им придётся иметь дело с отпором сразу с двух разных фронтов, что значительно усложнит им задачу, — добавил он.       — Да, но легко точно не будет, — предупредил Хадсон. — Выбраться оттуда будет непросто.       Коннор тяжело выдохнул. Он прекрасно понимал: юридическая война в разгар съёмок второго сезона чревата серьёзными последствиями, которые выйдут далеко за рамки съёмочной площадки. Это ударит не только по производственному процессу или общественному мнению накануне премьеры — под удар попадут они сами. Крупные рекламные контракты, амбассадорство — всё это напрямую завязано на репутации артиста, и судебные разбирательства с собственными представителями могут превратить их в крайне неблагонадёжных партнёров для брендов, которые захотят поработать с ними в будущем.       От этой мысли внутри всё неприятно сжалось, но решимости от этого не убавилось.       — Для начала детально изучим самые перспективные варианты, — подытожил Коннор, удерживая взгляд Хадсона, словно искал в нём надёжную опору для своего решения.

***

      В отель они вернулись около половины двенадцатого ночи. В итоге каждый из них заказал по двойной порции суши, а затем они выпили ещё по три бокала вина — сочетание, которое оба признали довольно странным, но крайне необходимым в тот момент. Номер Хадсона располагался двумя этажами выше, однако ноги сами привели обоих в комнату Коннора.       Коннор устроился на кровати, откинувшись на изголовье. Хадсон пододвинул небольшое кресло ближе к изножью и расположился там, закинув ноги на край матраса.       — Осталась всего неделя съёмок в Торонто, а потом нам нужно вылетать в Оттаву, — лениво листая телефон, произнёс Хадсон. — У меня скоро задница станет плоской от этих бесконечных перелётов. Кажется, в воздухе я провожу больше времени, чем на земле.       — Может, начнём летать эконом-классом? — отшутился Коннор.       — Ну уж нет, завтра нам это точно не грозит, — усмехнулся Хадсон. — К тому же следующие поездки полностью оплачивает студия, так что глупо не воспользоваться возможностью напоследок шикануть за их счёт, пока мы копим деньги, чтобы послать САА куда подальше.       Коннор коротко рассмеялся.       — Джейкоб ведь сегодня улетел, верно?       — Без понятия. — Хадсон не поднимал головы, лениво водя пальцем по экрану. Внезапно он нахмурился и убрал ноги с кровати. — Где твой телефон?       — Зачем он тебе?       Хадсон поднял на него недоумённый взгляд:       — Твой парень заваливает меня сообщениями.       Коннор мгновенно подскочил на ноги, в два шага пересёк комнату и буквально вырвал смартфон из рук Хадсона. Открывать диалог он не стал — ограничился чтением уведомлений на заблокированном экране. Сообщения всплывали одно за другим:       Мне неловко писать так поздно.       Ты не знаешь, в каком отеле остановился Коннор?       Или, может, у тебя есть контакты кого-то из его агентов?       Ты с ним разговаривал?       Прости за навязчивость, но не мог бы ты мне помочь?       Коннор крепко сжал губы, чувствуя, как в груди закипает глухая ярость. Несколько недель назад Франсуа изменил ему в Ванкувере. Ещё через пару недель — в Монреале. А теперь ему, видите ли, срочно понадобилось с ним поговорить? Коннор понимал, что Франсуа действительно нуждался в этом. Если он молчал раньше, то лишь потому, что сам Коннор ни о чём не догадывался, и тот предпочитал тянуть ложь до последнего, пока груз вины не стал слишком тяжёлым… или пока его просто не поймали за руку.       Он всё ещё сжимал в руке чужой телефон, когда на экране высветилось новое сообщение — на этот раз от Софи:       Привет, ты не разговаривал с Коннором?       В этот момент Коннор почувствовал, как земля уходит из-под ног — не в физическом смысле, а на каком-то глубинном уровне, когда внутренний баланс рушится вместе с мыслями. Раз уж Софи начала написывать Хадсону, значит, Франсуа умудрился втянуть в это и её. В какой-то степени эту панику можно было понять: ему кровь из носу требовалось заставить Коннора выслушать его, словно в мире существовали причины, способные оправдать подобное предательство.       — Да что у вас стряслось? — голос Хадсона заставил его очнуться.       Коннор заблокировал экран и вернул телефон владельцу.       — Не отвечай ему, — бросил он, возвращаясь к кровати. — Или напиши, что мы не общались, мне без разницы.       Он сел и начал нервно тереть ладони, с силой проводя большим пальцем по тыльной стороне другой руки, пока кожа не покраснела.       — Где твой телефон? — не унимался Хадсон.       Коннор, не поднимая головы, машинально похлопал себя по карману брюк, после чего снова сцепил пальцы в замок. Нервное напряжение накрыло с головой. Он понимал, что этот разговор неизбежен, и ком обиды подступил к самому горлу.       — Вы поругались, да или нет?       Хадсон проявил редкое упрямство. Ответ лежал на поверхности, но ему требовалось услышать это из первых уст, чтобы окончательно сложить пазл.       — Не думаю, что это можно назвать обычной ссорой, — наконец выдавил Коннор, подняв на друга полный боли взгляд и выдавив слабую улыбку. — Пожалуй… нет, никаких «пожалуй». Между нами всё кончено.       Он заметил, как изменилось лицо Хадсона, словно тот никак не ожидал услышать столь категоричное заявление. Ссоры были привычны в их паре, но такого исхода уж точно никто не мог предвидеть.       — Что? — Хадсон замер с телефоном в руке, полностью сфокусировав внимание на Конноре. — Но почему?       Коннор неопределённо пожал плечами, пытаясь изобразить безразличие, однако предательская дрожь губ выдавала его с потрохами.       — Франсуа… — Имя застряло в горле, отозвавшись резкой болью. Парень с трудом сглотнул и сделал глубокий вдох. — Скажем так, у него появилось новое увлечение — проверять качество матрасов в номерах отелей.       Из его груди вырвался сухой, безжизненный смешок, в котором сквозила неприкрытая боль.       — В смысле? Вы опять поругались, и он ушёл, как в прошлые разы? — переспросил Хадсон.       Коннор понимал, что тот всё понял с самого начала, но, возможно, как и он сам, отказывался верить в очевидное.       — Давай сойдёмся на том, что это увлечение подразумевает участие третьих лиц. Без моего присутствия.       — Нет… — едва слышно пробормотал Хадсон.       Коннор даже не заметил, как тот подскочил с места, но, подняв глаза, увидел, что Хадсон уже стоит посреди комнаты, намертво вцепившись ладонью в свой телефон.       — Может, он просто ночевал там с кем-то из родственников? — попытался пошутить Коннор, но собственный голос надломился, сводя на нет всю иронию.       По выражению лица Хадсона стало ясно: сейчас неподходящее время для сарказма.       — С кем? — процедил тот сквозь зубы.       Коннор снова лишь качнул головой и горько усмехнулся:       — А какая разница? — На его лице опять промелькнула грустная улыбка. — Я не знаю, сколько раз это было. Мне лишь известно о двух случаях. И я даже не уверен, что это один и тот же человек.       Хадсон на мгновение словно потерял ориентацию в пространстве, после чего тяжело опустился обратно на диван.       — Вот же чёртов ублюдок, — прошептал он, обращаясь скорее к самому себе. — И когда…? — Он осёкся на полуслове. — Нет, неважно. Забудь. — Он снова резко поднялся и подошёл вплотную к кровати. — Я хочу знать только одно…       — Помнишь ту нашу ссору из-за браслета, когда он испарился на целую неделю? — Хадсон медленно кивнул, начиная сопоставлять факты. — Это был первый раз. Я гнал от себя эти мысли, старался не зацикливаться, но… — Парень с трудом сглотнул, пытаясь унять дрожь. — Второй раз случился после той ссоры в квартире, ещё в Торонто. — Из его груди вырвался судорожный вздох. — Господи, Хадди… Кажется, когда я обрывал ему телефон, чтобы он рассказал мне всё об контракте с САА, он не отвечал просто потому, что в тот самый момент спал в одной постели с другим человеком. Я…       Слёзы, которые он изо всех сил сдерживал со вчерашнего дня, хлынули нескончаемым потоком. Слова начали комкаться и застревать в горле.       — Он… он…       Продолжить он не смог. Коннор низко опустил голову, его плечи судорожно задрожали под тяжестью эмоций, хлынувших откуда-то из самой глубины души, словно вместе с ними наружу вырывалось что-то жизненно важное. Он широко развёл колени, опёрся на них локтями и спрятал лицо в ладонях. Из его груди не доносилось ни звука, но крупная дрожь сотрясала всё тело.       — Какой же я кретин… слепой, наивный дурак. Я ведь ни разу в нём не усомнился. Ни единого раза. Мне и в голову не могло прийти, что он способен так поступить со мной. Я ведь всё думал, что дело во мне, что я недостаточно хорош… и я никак не могу избавиться от мысли, что сам подтолкнул его к этому, что это моя вина, что…       — Эй, — в голосе Хадсона послышалась пугающая тревога.       Он мгновенно преодолел разделявшее их расстояние, мягко раздвинул колени Коннора и опустился на край кровати прямо перед ним, заставив того немного приподнять голову. Матрас заметно просел под его весом. Хадсон притянул его к себе, крепко и надёжно прижав к груди. Тело Коннора обмякло, растеряв последние силы; он послушно обвил руками чужую талию, пока Хадсон утыкался лицом в его плечо. Одна его ладонь бережно легла на спину Коннора, а вторая крепко сжала затылок, словно единственное, что имело значение, это удержать его от окончательного падения.       — Ты ни в чём не виноват, — твёрдо и уверенно произнёс Хадсон. — В случившемся виновен исключительно тот, кто пошёл на измену. И больше никто.       — Я тоже далеко не ангел, — глухо пробормотал Коннор, не отрывая лица от его плеча. — Наделал кучу ошибок, я…       — Да, — тихо согласился Хадсон. — Все мы люди, и все мы совершаем глупости. Но ты ему не изменял.       Коннору хотелось возразить, сказать, что, возможно, он совершил предательство гораздо раньше, сам того не осознавая. Что он месяцами тайно предавал их союз на эмоциональном уровне — каждый раз, когда при малейшей проблеме бежал к Хадсону, когда с замиранием сердца ждал от него весточки, и в этом ожидании не было ничего невинного, когда засыпал, обнимая его, вдыхая его запах и втайне желая того, чего желать не имел права. Он не был безгрешным. Но озвучить это сейчас — означало нанести ещё один сокрушительный удар по самому себе, который он просто не вынесет. Он не хотел напугать Хадсона. Не хотел разрушить ту хрупкую иллюзию безопасности, которую дарило его присутствие. Он панически опасался, что, стоит Хадсону отстраниться, и его мир окончательно рухнет. Он не мог позволить себе быть настолько эгоистичным.       — После этого он ведь занимался со мной сексом, — выдавил Коннор, почувствовав, как на секунду напряглось тело Хадсона. — Во всяком случае, в первый раз. И я… — Новая волна слёз подступила к глазам. — Стоит мне об этом подумать…       — Не смей, — Хадсон аккуратно взял его за плечи и слегка отстранил, заставляя посмотреть на себя. Бережными движениями он стёр слёзы с его щёк, а затем аккуратно вытер ресницы. — Даже не думай об этом. Он не стоит твоих страданий. Не заслуживает ни единой твоей слезинки. — На его губах появилась грустная, но тёплая улыбка. — Ты буквально душу дьяволу продал, пытаясь спасти эти отношения. И пусть я снова лезу не в своё дело, но ответь честно: разве они не высасывали из тебя все силы последние месяцы? Понимаю, это не отменяет случившегося и не уменьшает боль, но, возможно, тебе просто нужен был этот финальный толчок, чтобы наконец поставить точку. Вы ведь только мучили друг друга, и ни у кого не хватило смелости признать это и разорвать отношения.       — Но ведь до этого Франсуа никогда не делал ничего действительно ужасного, — с покорной усталостью заметил Коннор. — Во всех проблемах всегда был виноват только я.       — Да потому что он сам внушил тебе эту мысль! — в голосе Хадсона прорезалась тщательно подавляемая горечь. — Боже, Конни, он ведь не упускал возможности ткнуть тебя в это носом при каждом удобном случае.       — Потому что так оно и…       — Нет, — решительно оборвал его Хадсон. — Не было. Он обычный самовлюблённый манипулятор. Никто не имеет права прыгать в чужую постель, а потом возвращаться и смешивать тебя с грязью, делая вид, будто виноват во всём ты, хотя единственный предатель здесь — он сам.       Очевидно, эти слова произвели на Коннора сильное впечатление, поскольку это сразу отразилось на его лице, и Хадсон тут же смягчил тон.       — Возможно, ты совершал ошибки, — произнёс он, ласково проводя большим пальцем по его щеке. — Но в постель к другому лёг именно он. Не ты. — Он тяжело вздохнул. — И пусть это прозвучит грубо, но я страшно разозлюсь на тебя, если ты спустишь ему это с рук. Я не пытаюсь контролировать твою жизнь. Просто хочу, чтобы ты хоть раз в жизни подумал о себе, а не пытался угодить окружающим или поступать так, как от тебя того ждут. В этом нет никакого эгоизма, пойми ты наконец. Мне будет невыносимо больно наблюдать за тем, как ты добровольно отдаёшь ему полную власть над собой.       Коннор поднял на него глаза и, несмотря на катящиеся по щекам слёзы, не смог сдержать слабой улыбки. Чувство, разлившееся в груди, не было банальной взаимной грустью — это была абсолютная, звенящая уверенность в том, что его защитят вопреки всему. Хадсон едва сдерживал ярость, и Коннор мысленно порадовался, что они находятся далеко от Франсуа. У него возникло стойкое ощущение: окажись тот сейчас в этой комнате, Хадсон отбросил бы всякие приличия и без колебаний вцепился бы ему в глотку.       — Спасибо, что ты здесь, — едва слышно прошептал Коннор.       — Прости, что меня не было рядом раньше, — с грустной улыбкой отозвался Хадсон. — И прости, что так вспылил тогда, хотя ты всего лишь пытался поступить правильно и защитить нас всех.       — Я вёл себя как придурок, — мягко возразил Коннор. — И ты имел полное право злиться.       Хадсон едва заметно качнул головой и аккуратно смахнул очередную слезинку, скатившуюся по щеке Коннора.       — Сколько же слёз ты выплакал за эти дни? — тихо спросил он, и в его голосе проскользнула такая глубокая печаль, словно он физически разделял всю боль Коннора.       — Я не плакал те дни… — Его голос сорвался. Откинув голову назад, он прижался затылком к стене и тяжело выдохнул. — Здесь внутри так много всего. — Парень дважды стукнул себя кулаком в грудь. — Я просто не знаю, как со всем этим справиться, Хадди.       Хадсон ответил не сразу. Он лишь молча смотрел на него, словно безуспешно искал способ унять боль, для которой не нашлось бы быстродействующего лекарства. Затем он аккуратно взял Коннора за руку — тот всё ещё сжимал пальцы в плотный кулак — и принялся терпеливо поглаживать ладонь, пока сопротивление не исчезло. Переплетя их пальцы, Хадсон крепко держал его руку, никуда не торопясь.       — Тебе не нужно выплёскивать все эмоции сразу, — тихо произнёс он. — Не нужно притворяться сильным прямо сейчас. Просто… поплачь. Если хочется, поплачь. Я рядом.

***

      На следующее утро Коннор проснулся с ощущением, будто проспал целые сутки. В теле появилась непривычная лёгкость, силы восстановились, словно кто-то полностью перезагрузил его изнутри. Хадсон забронировал себе другой номер, но на ночь остался с ним. Коннор не помнил, в какой момент слёзы сменились сном; он лишь знал, что долго лежал, уткнувшись лицом в колени Хадсона, и плакал, пока внутри не осталось ничего, кроме звенящей пустоты. В памяти смутно запечатлелось, как Хадсон мерно и убаюкивающе перебирал его волосы.       Он лежал на боку, чувствуя спиной чужое тепло и привычный вес устроившегося позади Хадсона. Тот уткнулся лицом прямо между его лопаток, и его спокойное дыхание щекотало кожу. Коннор замер на несколько секунд, впитывая это мгновение с болезненной смесью благодарности и головокружения.       Он осторожно выскользнул из-под одеяла, стараясь его не потревожить, хотя Хадсон всё равно слегка повернулся в запутавшихся простынях. Коннор прошёл в ванную и остановился перед зеркалом. Несколько секунд он пристально разглядывал собственное отражение, будто пытаясь отыскать там человека, сумевшего пережить прошлую ночь. Теперь, когда измена Франсуа наконец была озвучена вслух, а тот, кто выслушал, не стал ни в чём его винить, черты лица смягчились под влиянием странного умиротворения. Он даже смог слабо улыбнуться.       Он понимал, что разговора с Франсуа не избежать. Нужно закрыть эту главу достойно, поставить точку в отношениях, которые, несмотря ни на что, оставались огромной частью его жизни. Простить он не сможет. Такое не прощают. На долю секунды промелькнула малодушная мысль: случись подобное лишь раз, возможно — только возможно, — он бы попытался. И дело тут не в том, что это ранило бы меньше, просто в душе всё ещё копошилось чувство вины за собственные промахи и ошибки. Но эта иллюзия рассеялась, стоило взглянуть правде в глаза: он бы никогда больше не смог ему доверять. К тому же измена произошла не единожды. А как минимум дважды. И после первого раза Франсуа спокойно ложился с ним в одну постель, как ни в чём не бывало.       От нахлынувших воспоминаний к горлу подступила тошнота.       Всё сложилось бы иначе, признайся Франсуа сам. Если бы признание случилось до того, как всплыли неопровержимые доказательства, до того, как его поймали на лжи. Но нынешнее отчаянное желание поговорить не вызывало в Конноре сострадания. Франсуа зашевелился лишь потому, что его припёрли к стенке. Он просто больше не мог прятать свой обман.       Коннор поразительно быстро сложил все кусочки пазла. Отказы Франсуа в близости. Тот разговор, когда он заявил, что сначала необходимо уладить вопрос с контрактом, и только потом обсуждать их будущее. И заверения, что если Коннор после этого разговора решит остаться, то всё изменится. Парень издал сухой, безрадостный смешок. Франсуа принимал его преданность как должное. Абсолютно точно.       К тому времени, как Коннор вышел из ванной, уже приняв душ, Хадсон сидел на краю кровати, сонно потирая глаза.       — Доброе утро, — сказал Коннор.       — Доброе утро, — отозвался Хадсон, подавляя зевок. — Все мои вещи наверху, — добавил он, имея в виду свой номер. — Теперь придётся ехать в лифте в таком виде.       — Я сейчас оденусь и сам всё принесу, — легко предложил Коннор.       Хадсон кивнул и направился в ванную.       — Ключ где-то… — он неопределённо махнул рукой, указывая на комнату. — Где-то здесь. Без понятия.       Коннор улыбнулся. Он быстро оделся и сходил за вещами Хадсона. На обратном пути, услышав за дверью шум воды из душа, в голову закралась тревожная мысль, от которой сделалось не по себе.       Хадсон прилетел сюда вчера исключительно ради него, хотя его самолёт должен был следовать из Ванкувера прямиком в Торонто. По крайней мере, Коннору хотелось в это верить. На самом же деле Хадсон планировал провести это время с Кайли… а теперь Коннор бесцеремонно отобрал у неё целый день.       Вчера он был настолько поглощён собственной драмой, что даже не поинтересовался, не возникнут ли у Хадсона проблемы с его девушкой из-за этой поездки.       Грудь болезненно сдавило, и Коннор понял, что избавиться от навязчивых мыслей не получится. Ему больше не хотелось думать об отношениях Хадсона и Кайли. Только не сейчас. И это злило, потому что Кайли ему нравилась. Но он всё никак не мог справиться с уколами ревности.       Хадсон вышел из ванной, обернув вокруг талии полотенце Коннора — то самое, которым тот обычно сушил волосы. Ткань едва прикрывала бёдра, оставляя на виду столько обнажённого тела, что Коннору пришлось тяжело сглотнуть. Он не впервые видел друга в таком виде; за время съёмок бывали ситуации и погорячее, куда более интимные и неформальные. Но с тех пор как Коннор окончательно и бесповоротно признался самому себе в сильном влечении к нему, сердце отказывалось биться спокойно.       Коннор протянул ему дорожную сумку, а чемодан отставил в сторону, отчаянно пытаясь смотреть куда угодно, только не на разворот его плеч и не на капли воды, стекающие по шее. Хадсон молча забрал вещи с тем полусонным выражением лица, какое бывает у людей, ещё толком не вернувшихся в реальность, и на полном автомате достал косметичку с уходовыми средствами. Коннор невольно улыбнулся: Хадсон настолько трепетно относился к заботе о коже, что даже в таком состоянии, едва переступив порог душевой, ставил кремы и сыворотки выше чистки зубов.

***

             Тем же утром они решили отправиться в торговый центр «Си-Эф Поло Парк», поскольку обоим хотелось обновить гардероб. Ник принялся ворчать, стоило им озвучить эту идею. Он настойчиво твердил, что в чемоданах нет свободного места и парни поступают крайне непрактично, однако в итоге всё равно поехал с ними. Поездка оказалась куда более сумбурной, чем планировалось. В отличие от прошлых вылазок, остаться незамеченными не удалось. Несколько человек сразу узнали их и подошли с просьбой сфотографироваться, из-за чего они то и дело застревали в разных концах торгового центра. Каждая заминка затягивала прогулку, и терпение Ника таяло на глазах. Последний час он с завидным упорством каждые десять минут повторял «нам пора», будто эта мантра могла заставить их бросить всё и наконец-то уйти.       Однако Хадсон и Коннор неторопливо заглядывали в каждый магазин, не испытывая ни малейшего чувства вины. Они примеряли вещи, придирчиво разглядывали себя в зеркалах, что-то покупали, а от чего-то легко отказывались. Парни даже выбрали пару вещей для Ника — скорее, чтобы задобрить его, а не из-за необходимости, — и это помогло примерно на полчаса. Обедали они в украинском ресторанчике прямо в торговом центре, весело обсуждая скопившиеся у ног пакеты с покупками и демонстративно игнорируя то, как их исподтишка фотографируют издалека. Вокруг шептались, оборачивались и незаметно наводили камеры телефонов, но они решили не придавать этому значения.       Самолёт Коннора в Торонто улетал этим же вечером, и, к его удивлению, Хадсон сообщил, что Нику удалось выбить билет на тот же рейс и для него, пусть и на другое место. Уже завтра возобновлялись съёмки, и оба прекрасно понимали: стоит процессу запуститься, как рабочий график поглотит их без остатка. Именно поэтому им так хотелось сполна насладиться этой короткой вспышкой свободы, последними часами перед возвращением к рутине, чтобы перевести дух и отвлечься от грядущих забот.       Поймав момент, когда Ник отошёл в уборную перед самым возвращением в отель, Коннор решил озвучить вопрос, который мучил его с самого утра.       — Слушай, — сказал он, привлекая внимание Хадсона, когда тот как раз подносил ко рту ложку с замороженным йогуртом. Тот вскинул глаза и, продолжая жевать, слегка приподнял подбородок, побуждая продолжить. — Твой приезд сюда… всё нормально?       — В каком смысле? — искренне удивился Хадсон.       — Я про Кайли, — пояснил Коннор.       — А, это… — Хадсон опустил ложку в картонный стаканчик и несколько секунд молчал, прежде чем ответить. — Всё в порядке. Просто улетел на день раньше, только и всего.       При этих словах он отвёл взгляд. И эта крошечная, почти неуловимая деталь заставила сердце Коннора сжаться: он испугался, что эта недоговорённость означает обратное. Что, возможно, его эгоизм действительно спровоцировал ссору, и попытка Хадсона прилететь к ней и всё исправить была сорвана из-за него.       — Прости, если из-за меня у вас возникли проблемы, — чуть тише добавил он.       — Я же сказал, что всё нормально, — отрезал Хадсон, но тон его оставался мягким, без тени раздражения. — Правда, не переживай.       Коннор кивнул, но противный холодок уже поселился где-то в желудке.       — Между вами всё хорошо? — спросил он наконец, не в силах притворяться равнодушным.       — Лучше не бывает, — отозвался Хадсон с лёгкой улыбкой.       Внутри у Коннора всё будто на миг рухнуло. «Всё нормально, — мысленно указал себе парень. — Надо радоваться». Раз их разногласия уладились, значит, так тому и быть.       — Ты ведь никогда не расскажешь мне, что между вами произошло, верно? — настойчиво поинтересовался он, хотя понимал, что не имеет права требовать ответа.       — Не-а, — улыбка так и не сошла с лица Хадсона. — Во всяком случае, точно не сейчас. Тебе не о чем беспокоиться. Всё отлично.       Когда вернулся Ник, Коннор по-прежнему пребывал в смятении. У Хадсона с Кайли всё складывалось благополучно, и в этом не было ничего удивительного; после шести лет отношений люди притираются друг к другу настолько, что никакие мелкие неурядицы не способны разрушить созданный фундамент. Не то что его собственная история, где связь, очевидно, изначально оказалась слишком хрупкой, чтобы выдержать малейшее испытание.       На обратном пути в гостиницу Хадсон всю дорогу не отрывался от экрана смартфона. Коннор наблюдал за тем, как тот со слегка нахмуренными бровями листает ленту, явно сосредоточившись на чём-то важном.       — Что-то случилось? — не выдержал Коннор.       — Да нет, ничего, — ответил Хадсон, блокируя экран и поворачиваясь к нему. — Софи пишет мне со вчерашнего дня, — признался он.       — Оу.       Коннор предпочёл промолчать. Он ещё вчера мельком видел её сообщение, когда проверял уведомления от Франсуа на чужом телефоне, и понимал: раз Хадсон заговорил об этом сейчас, разговор неизбежно свернёт к той самой болезненной теме.       — Она написала что-то конкретное? — осторожно спросил он.       — Сначала спросила, выходил ли ты на связь. Я ответил, что мы вместе.       Коннор резко повернулся к нему. Этой реакции хватило, чтобы Хадсон засомневался в правильности своего поступка.       — Не стоило этого говорить? — быстро уточнил он.       — Да нет, просто… — Коннор медленно выдохнул. — Франсуа, скорее всего, устроил ей допрос. Раз мы виделись в ту ночь, он мог решить, что она в курсе происходящего. Но я почти уверен, что Софи ничего бы ему не выдала, даже если бы знала где я.       — В смысле?       — Думаю, она обо всём знала.       — С чего такие выводы? — Хадсон слегка повысил голос.       — Ну… — Коннор замялся, тщательно подбирая слова. — В общем, она пыталась намекнуть мне об измене Франсуа, но вместо прямых слов выдала фразу: «Франсуа тебя не достоин».       — Вот как. — Хадсон снова опустил взгляд в телефон. — Значит, именно это она пытается мне сказать. Я и не думал, что кто-то ещё в курсе.       В его голосе прорезалась неприкрытая горечь и суровость, словно одно лишь воспоминание о предательстве Франсуа вызывало у него тошноту.       — О чём ты?       Вместо ответа Хадсон просто протянул ему телефон. Коннор взял его как раз в тот момент, когда двери лифта открылись, и они втроём молча шагнули внутрь. На экране тянулась вереница сообщений от Софи:       Привет, как там Коннор?       Я знаю, что он твой лучший друг, и если вы сейчас вместе, ты наверняка всё знаешь.       Я пыталась с ним связаться, но мои сообщения даже не доходят. Он на меня злится?       Можешь передать ему, что я пыталась всё рассказать?       Или хотя бы сделать так, чтобы он сам во всём признался.       Помнишь, ты видел нас возле своего трейлера? Я тогда поставила ему ультиматум, чтобы он всё ему рассказал.       А теперь он строит из себя мученика, и меня это просто бесит. Я так на него зла.       Будет очень неправильно, если я немного его поддержу? Не думала, что мне станет его жалко, но, чёрт возьми, вид у него сейчас просто паршивый.       Но не позволяй Коннору простить его. Он этого не заслужил.       Можешь сказать ему, чтобы он мне позвонил?       Мне нужно знать, как он.       От этих строк в груди у Коннора разлилось приятное тепло; Софи действительно за него переживала. Несмотря на то, что изначально она была подругой Франсуа, сейчас девушка безоговорочно приняла сторону Коннора, и эта преданность принесла неожиданное утешение. На мгновение парень даже подумал набрать её номер, посчитав это правильным решением. Но он тут же отбросил эту мысль, понимая: стоит ему услышать её голос, как наружу полезут вопросы, которые он не хотел задавать, и уж тем более не желал знать на них ответы. Как она узнала? Известно ли ей имя того человека? Сколько раз это повторялось? Франсуа сам во всём признался или она поймала его с поличным?       К тому же сегодняшний день с Хадсоном складывался на редкость удачно и легко. Коннору удалось разгрузить голову, задышать полной грудью без привычной давящей боли, и возвращать весь этот кошмар в центр своей вселенной — по крайней мере, сегодня — совершенно не хотелось.       Он вернул смартфон Хадсону, когда лифт остановился на этаже Ника. Тот вышел, прихватив пакет с обновками, и коротко бросил на прощание: «Увидимся в лобби в без пятнадцати три».       Двери сомкнулись, и к тому времени, как лифт доехал до их этажа, у Коннора окончательно испортилось настроение. Одно лишь чтение этих сообщений и осознание того, что Франсуа сейчас раздавлен, отозвалось внутри неприятным осадком. Парень не испытывал к нему жалости — обида оказалась слишком глубокой для сострадания. Но и радости от этой твёрдости он не чувствовал. Легче не стало.       — Прости, — раздался сзади голос Хадсона. — Кажется, зря я показал тебе эти сообщения.       — Да нет, всё нормально, — быстро ответил Коннор. — Просто… — Он вздохнул, опустив пакеты на кровать, пока Хадсон устраивал свои на комоде. — Я тут подумал, что мне в любом случае придётся с ним поговорить, но… — Он раздражённо запустил руку в волосы. — Понятия не имею, как смотреть ему в глаза. И скоро начнётся сумасшедшая работа. Агентство наверняка прижмёт меня из-за этого чёртова пункта, мне придётся пересечься с ним гораздо раньше, чем я буду готов, и…       — Эй. — Хадсон подошёл ближе. — Дыши, хорошо?       Коннор кивнул и заставил себя сосредоточиться на дыхании — медленном, глубоком, словно обычный вдох мог усмирить грозивший вырваться наружу хаос.       — Тебе не нужно разговаривать с ним, пока ты сам не захочешь, понял? — Коннор снова кивнул. — Возможно, пересечься с ним по работе действительно придётся намного раньше, чем ты будешь готов. И возможно… — Хадсон сделал паузу, тщательно подбирая слова. — Судя по его поведению, он расшибётся в лепёшку, но прилетит в Торонто, чтобы добиться встречи.       В животе завязался тугой узел. Коннор понимал, что так оно и будет. Если Франсуа до сих пор этого не сделал, то лишь потому, что не знал его точного местонахождения. Стоит вернуться в Торонто, и тот может заявиться в любой момент без предупреждения, требуя объяснений, к которым Коннор совершенно готов не был.       — Да пошло оно всё, — выговорил он, принимая вчерашнюю позу: спиной к стене, ноги на кровати, колени согнуты. — И что мне делать, если агенты не успеют аннулировать этот пункт до того, как САА пойдёт в атаку? Мои агенты работают над этим, но мне безумно страшно.       — Ты подписывал какие-нибудь бумаги? — резко спросил Хадсон. Коннор мотнул головой.       — Ну и отлично, ничего не подписывай, — твёрдо отрезал он. — Ответные меры будут, мы оба это понимаем. Но нужно довериться твоей команде — а если потребуется, то и моей. Мы справимся.       Коннор кивнул, хватаясь за эти слова как за спасительную соломинку.       — Пожалуйста, давай хотя бы до конца дня не будем об этом думать? — Хадсон отвёл взгляд. — Не думай о нём.       Коннор внимательно посмотрел на него: в этой последней фразе прозвучало что-то такое, от чего внутри снова шевельнулось смутное беспокойство. Он издал короткий смешок носом и опустил глаза; локти покоились на коленях, кисти расслабленно свисали — парень вдруг перестал понимать, куда девать руки. На секунду показалось, что он выдаёт желаемое за действительное, что собственные чувства к Хадсону заставляют искать скрытый смысл там, где его нет, и придумывать, будто тот ревнует и не хочет его возвращения к Франсуа по куда более личным причинам, нежели банальное предательство.       — Что? — спросил Хадсон. И хотя он пытался говорить спокойно, в голосе проскользнули нотки раздражения, вызванные этим неуместным смешком.       — Ничего. — Коннор качнул головой, закрывая тему.       И всё же мысль о том, насколько нелепо выглядела вся ситуация, не давала покоя: он до безумия злился на Франсуа и одновременно предавался тайным фантазиям, в которых Хадсон мог его ревновать, что, возможно, за их дружбой крылось нечто большее.       — Та ситуация в «Эрме́с», — задумчиво произнёс Хадсон. — Теперь всё сходится. Вы и раньше часто ругались, но в тот день он выглядел совершенно растерянным. Думаю, он уже тогда это сделал, потому и взбесился, когда я вставил свои пять копеек.       Коннор молча разглядывал его какое-то время, после чего спросил:       — Ты сейчас пытаешься заставить меня забыть о нём или, наоборот, подталкиваешь к прощению?       Хадсон слегка приподнял брови.       — Моё мнение действительно имеет для тебя значение?       — Да, имеет, — Коннор открыто встретил его взгляд. — И если ты только что просил не вспоминать о нём, тогда зачем сам поднимаешь эту тему?       Хадсон снова отвернулся. Движение было едва заметным, но Коннор уловил эту нервозность и напряжение в его плечах. Он заставил себя прогнать лишние мысли, будучи почти уверенным, что неправильно трактует реакцию друга и просто дорисовывает детали. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, никто не знал Хадсона лучше него. Никто, кроме… Нет. Об этом он думать не станет.       — Я просто хочу, чтобы ты принял решение, о котором потом не пожалеешь, — наконец произнёс Хадсон, и его спокойствие казалось тщательно отрепетированным. — Я имею в виду любые варианты. Извини, если опять лезу не в своё дело, но если ты решишь его простить… уверен, я буду в ярости. Со временем я остыну, но сначала точно разозлюсь. И всё же я приму любой твой выбор. Это твоя жизнь.       Коннор продолжал смотреть на него в упор.       — Ты всё ещё продолжаешь говорить о нём.       — Коннор…       — Хадди, я понятия не имею, что делать дальше, ясно? — ответил он — без агрессии, но предельно честно. — Сначала нужно пережить этот чёртов разговор, а уже потом решать, как быть дальше. Но если тебе станет от этого легче, прямо сейчас я не хочу его видеть.       — Дело не в том, легче мне или нет, просто…       — Забудь, — мягко перебил Коннор, чувствуя колоссальную усталость. — Я тебя понимаю. Правда. И знаю, почему тебе трудно в это поверить, ведь всё это время я вёл себя как полный кретин и слишком часто шёл на уступки — и с ним, и со всеми остальными. Но в этот раз я постараюсь принять решение, с которым смогу жить дальше. Моё собственное решение.       Хадсон на несколько секунд задержал на нём взгляд, а затем кивнул.       — Ты ответил ему? — спросил Коннор.       — С какой стати? — отозвался Хадсон.       Этот ответ вызвал у Коннора слабую, но искреннюю улыбку.       — Вот и хорошо, — выдохнул он, чувствуя подобие облегчения. — Я хочу хотя бы сегодня сохранить то хорошее настроение, которое у меня было. Мне ведь действительно стало легче.       — Прости, — негромко произнёс Хадсон.       И в этом извинении не крылось ни упрёка, ни давления — лишь искреннее сожаление о том, что он ненароком задел ещё кровоточащую рану.       — Почему ты постоянно извиняешься? — Коннор удивлённо изогнул бровь. — На тебя это не похоже.       — Прост… — Хадсон осёкся и раздражённо тряхнул головой. — Наверное, я без конца возвращаюсь к этой теме, потому что сам до сих пор дико злюсь.       Коннор молча смотрел на него, и в груди поднялась мощная волна благодарности. Дело даже не в том, что Хадсон злился из-за причинённой ему боли, и не в его искренней заботе — всё было гораздо глубже. Хадсон оставался рядом — так было всегда, и Коннор не сомневался, что так будет и дальше. Каких бы глупостей Коннор ни натворил, как бы они ни ссорились и как бы ни упрямились, Хадсон всегда находил способ поставить его интересы на первое место и поддержать, даже когда злился. Коннору было безумно приятно осознавать, что он не останется один, что о нём позаботятся, даже если он начнёт уверять в том, что справится со всем сам. Хадсон без лишних слов доказывал: весь мир мог отвернуться, но только не он. Как в тот раз у него дома, когда они крупно повздорили, и Коннору стало физически плохо; Хадсон мигом забыл про обиду, потому что тревога за него перевесила всё остальное. Или когда, проклиная его неверные решения, он всё равно сел в самолёт, просто чтобы Коннор не оставался один в четырёх стенах.       И как Коннор мог контролировать свои чувства, если этот человек раз за разом совершал ради него такие поступки — ничего не требуя взамен, не выдвигая условий и не давая даже намёка на то, что хочет получить что-то в ответ?       Хадсон внимательно вглядывался в его лицо и, не найдя подсказки в выражении глаз, слегка нахмурился.       — Что? Я перегнул палку? — спросил он, прищурив один глаз и едва заметно приподняв уголок губ в ожидании ответа.       — В чём именно? — улыбнулся Коннор, слегка отстраняясь от стены и проводя ладонью по лицу, чтобы собраться с мыслями, пока они не вырвались наружу в неподобающем виде.       — Сам знаешь. Всё, что касается твоих отношений с ним, всегда считалось запретной зоной, а я то и дело нарушаю эту границу…       — А мы вообще соблюдали хоть какие-то границы с тех пор, как установили их?       Хадсон замешкался. Он открыл было рот для ответа, но тут же закрыл его, не найдя весомых аргументов. Потому что, по мнению Коннора, Хадсон и сам всё прекрасно понимал. Они договаривались держать дистанцию, видеться с другими людьми, свести к минимуму тактильный контакт, уделять больше внимания своим партнёрам и стараться — пусть даже через силу — не маячить постоянно в жизнях друг друга. И самое главное — не лезть в чужие отношения. Это было негласным правилом.       — Мы перестали спать в обнимку? — спросил Коннор.       — Нет, но…       — Мы хоть раз сходили на встречу с кем-то ещё?       — Ты виделся с Софи и…       — Мы перестали так отчаянно переживать друг за друга?       — Нет, но…       — Ну и о каких границах тогда идёт речь? — надавил Коннор, и на его губах появилась едва заметная, но понимающая улыбка.       Хадсон выдохнул, признавая очевидное.       — Ладно. Похоже, нам действительно пора заново всё обсудить, потому что…       — Каковы твои границы, Хадди? — спросил Коннор, ведомый искренним любопытством.       — В смысле? — Хадсон недоуменно нахмурился.       — Ну… — Коннор прокашлялся, понимая, на какую зыбкую почву ступает. — Ты взбесишься, если я снова приду к тебе ночью, чтобы уснуть в твоих объятиях?       Хадсон посмотрел на него с опаской, и на мгновение Коннор испугался, что тот вот-вот разозлится.       — Не знаю, — наконец сухо, но без враждебности, произнёс он. — Разве не из-за подобных вещей ты чувствуешь себя виноватым в том, во что всё это обернулось?       — Я спросил о другом.       — И что, по-твоему, я должен ответить?       — Это нарушает твои границы или нет?       Хадсон несколько секунд пристально разглядывал его, тщательно взвешивая каждое слово, словно понимал: малейшая ошибка может разрушить то хрупкое равновесие, которое они так усердно пытались имитировать.       — Не нарушает.       Коннор почувствовал, как невидимые тиски в груди немного ослабли.       — Значит, я могу по-прежнему обнимать тебя во сне?       — Ты что, оглох? Я же только что ответил, — бросил Хадсон, выгнув бровь. — К тому же, разве прошлую ночь мы провели иначе?       — Я думал, ты уступил только потому, что вид у меня был жалкий.       — Ну, не без этого.       Коннор довольно — почти с облегчением — улыбнулся. Хадсон обладал удивительной способностью возвращать ему душевный покой без особых усилий, распутывая тугой узел в груди до тех пор, пока всё остальное не блекло, оставляя лишь его одного. Похоже, Коннор долго оставался слепцом или наивным дураком, убеждая себя, будто умиротворение рядом с этим человеком и потребность быть ближе объясняются исключительно крепкой дружбой.       «Ты мне нравишься, Хадди, — мысленно произнёс он. — Безумно нравишься. И ты наверняка решишь, что я говорю всё это под влиянием момента, из-за всего этого кошмара и хаоса, но это не так. Ты правда мне дорог. И мне чертовски страшно, ведь мои чувства могут стать началом нашего конца. Я могу пережить потерю кого угодно, но только не тебя».       Коннор ещё какое-то время разглядывал его, прекрасно понимая, насколько сильно боится разоблачения. У него имелся редкий талант портить абсолютно всё, и он был убеждён, что это признание станет его главной и непоправимой ошибкой. И всё же какая-то неведомая сила, превосходящая страх, толкала его вперёд, заставляя прекратить бегство и внимательно изучить то, что происходило в душе. Возможно, на подсознательном уровне он прощупывал почву, проверяя, наступит ли когда-нибудь момент, когда эти слова можно будет произнести вслух без риска разрушить их вселенную. Возможно — как бы абсурдно и опасно это ни звучало — он надеялся на чудо, на призрачный шанс, что Хадсон когда-нибудь ответит взаимностью.       Внутренний голос отчаянно умолял остановиться, сделать шаг назад, пока он не пересёк черту, которую невозможно будет стереть, предупреждая, что за эту безрассудность придётся расплачиваться слезами. Но он не остановился.       — Приезжать к тебе в Ванкувер на выходные и делать что-нибудь интересное только вдвоём?       — Не нарушает.       Тон Хадсона оставался ровным. Он держался непринуждённо, хотя и наблюдал за Коннором, пытаясь разгадать, как далеко тот планирует зайти.       — Вместе ходить по магазинам?       — Не нарушает. Мы ведь только что этим занимались, — он кивнул в сторону пакетов.       — Носить браслет с надписью «Холланов–ХадКон»?       Хадсон рассмеялся. Этот злосчастный браслет вечно всплывал в их разговорах.       — Не нарушает.       Коннор улыбнулся.       — Наденешь свой снова?       — А ты?       — Конечно… — Он осёкся, вспомнив, что попросил Тейлор отправить его браслет в квартиру Франсуа в Ванкувере. Парень опустил глаза.       — Что-то не так?       — Тейлор отправила мой браслет к нему домой.       — Чёрт, — выругался Хадсон. — Мы можем купить новый.       — Я хочу вернуть именно тот. — Коннор со вздохом откинул голову назад и поморщился от несильного удара о стену.       — Может, для начала тебе нужно перестать быть таким неуклюжим? — поддел Хадсон, подсаживаясь ближе на кровати — настолько близко, что его пальцы коснулись того места на затылке, которым Коннор только что стукнулся. — У тебя с этой стороны голова и так неправильной формы.       — Разве это не из-за моих безупречных кудрей?       Хадсон в шутку потянул его за волосы, и Коннор рассмеялся.       — Придётся его забрать. Мне в любом случае надо съездить за вещами. Половина моего гардероба всё ещё в той квартире.       — Я могу поехать с тобой, если хочешь, — предложил Хадсон, и по его лицу тут же скользнуло мимолётное сожаление о сказанном.       — Ты правда поехал бы?       — Ну да, конечно, — ответил тот, хотя в голосе улавливалась едва заметная запинка.       — Поехать со мной, чтобы забрать вещи из квартиры моего бывшего?       — К чему ты клонишь?       — Ох, Хадди. — Коннор укоризненно вздохнул. — Это нарушает твои границы или нет?       — С чего бы это их нарушало, если я сам предложил?       — С того, что на твоём лице крупным текстом написано: «Зачем я вообще открыл рот». Я просто хочу убедиться, что ты действительно этого хочешь.       — Я поеду, — подтвердил Хадсон. — Просто не хочу, чтобы тебе было тяжело.       — Ещё тяжелее?       — Да. Хуже. Всегда может стать хуже.       Коннор упёрся ладонями в матрас и сменил позу, поскольку ягодицы начали затекать от долгого сидения в одном положении. При этом движении Хадсон попытался отстраниться, но Коннор перехватил его за талию, удерживая на месте.       — Устраивать сцену из-за того, что я не пришёл в номер в течение часа? — продолжил расспросы Коннор, не выпуская его из рук.       — Нарушает, — улыбнулся Хадсон, вспомнив их прошлую размолвку.       — Сделать ещё одну парную татуировку?       — Не нарушает.       — Злиться, если ты не отвечаешь на мои сообщения?       — Нарушает.       — Созваниваться без видео?       — Нарушает, — Хадсон закатил глаза.       — Пользоваться твоим парфюмом?       — Не нарушает.       — Обнимать тебя?       — Не нарушает.       — Вдыхать твой запах?       Тело Хадсона мгновенно подобралось, и в этот раз Коннор отчётливо это почувствовал. Внутренний голос твердил, что пора завязывать — он заходит слишком далеко, — но парень проигнорировал предупреждение.       — Можно мне вдыхать твой запах? — спросил он, медленно ведя указательным пальцем вверх по его шее. — От тебя всегда так приятно пахнет, Хадди.       Хадсон слегка дёрнулся от щекочущего прикосновения.       — Тебе не кажется, что это звучит немного жутковато?       — Неправильный ответ.       — Коннор, — в его голосе прозвучало предостережение.       — Нарушает ли это границы или нет?       — Не нарушает, — выговорил Хадсон, опуская глаза и не решаясь встретиться с ним взглядом.       От этого ответа сердце Коннора мгновенно подскочило к самому горлу, бешено колотясь о рёбра, так что по телу пробежала крупная дрожь. В этом не было ничего нового — он поступал так и раньше. Ему безумно нравился запах кожи Хадсона; нравилось, когда от того пахло парфюмом, мылом или просто его естественным запахом без всяких примесей. И то, что Хадсон, вопреки своим словам, не находил в этом ничего странного, разожгло внутри Коннора опасный огонёк. Наплевав на навязчивое предчувствие, что он стоит на пороге катастрофы, парень решил пойти ва-банк.       — А целовать тебя? — сорвалось с его губ прежде, чем он успел подумать. Забирать свои слова назад он не стал, вместо этого уточнив с предельной точностью: — Целовать в губы?       Он аккуратно приподнял Хадсона за подбородок и медленно провёл большим пальцем по центру его губ.       Выражение лица Хадсона изменилось до неузнаваемости. От недавнего веселья не осталось и следа, его сменила самая настоящая паника; глаза слегка округлились, а губы напряжённо задрожали, словно воздух в комнате в одночасье стал непригодным для дыхания.       — Я спросил: поцелуй нарушает твои границы или нет? — настойчиво повторил Коннор. Его голос упал до едва различимого шёпота, но в глазах читалось отчаяние. — Ответь мне.       — Да пошёл ты к чёрту, Коннор, — резко бросил Хадсон и поднялся с кровати.       Коннор перехватил его за запястье прежде, чем тот успел отойти, дёрнул назад и увлёк в пространство между своих ног. Хадсон даже не успел среагировать: Коннор обхватил его лицо обеими руками, притянул к себе и поцеловал.       Губы Коннора с отчаянной настойчивостью впились в губы Хадсона. Поцелуй вышел смазанным, поскольку Хадсону потребовалась лишняя секунда, чтобы приоткрыть рот. Коннор поймал его нижнюю губу и, прежде чем успел опомниться, ощутил сладкий вкус — куда слаще, чем в те разы, когда они целовались под холодными объективами камер, играя чужие роли. На его губах всё ещё оставался едва заметный привкус йогуртового мороженого, которое Хадсон ел в кафе. Сердце Коннора бешено колотилось в груди. Он крепко держал Хадсона за лицо, а затем скользнул ладонью к затылку, запуская пальцы в волосы, касавшиеся воротника.       Сначала Хадсон попытался запротестовать, упёршись ладонями в его плечи, словно собирался оттолкнуть, но это сопротивление длилось лишь мгновение. Почти сразу его руки переместились к основанию челюсти и щеке Коннора, удерживая его уже с совсем иной решимостью. Поцелуй оставался по-прежнему бурным, отчаянным, их дыхание сбивалось и путалось в узком пространстве между ними.       Рот Хадсона приоткрылся ровно настолько, чтобы Коннор мог проникнуть языком внутрь, и когда он почувствовал, как его встретили и увлекли глубже, по телу пробежала дрожь. Хадсон прижал его к себе ещё сильнее, будто даже такой близости было недостаточно, и ответил с неистовством, полностью изменившим ритм поцелуя. В этот момент Коннор уловил разницу: это не было отрепетированной хореографией или сценой, которую они прогоняли десятки раз. Это был сам Хадсон — без персонажа и сценария. И пусть поцелуй начал Коннор, теперь именно Хадсон направлял их обоих.       У Коннора вырвался тихий стон, и Хадсон отреагировал мгновенно, подавшись вперёд всем телом, чтобы стереть последние миллиметры между ними. Коннор оказался прижат к изголовью кровати; Хадсон практически навис сверху, и его горячее, тяжёлое тело ощущалось каждой клеточкой. Грудь к груди, губы к губам — никто не собирался уступать ни на миг. Коннор опустил руки на талию Хадсона и коротким, уверенным движением поудобнее устроил его у себя на коленях. Поцелуй не прерывался ни на секунду.       Когда они наконец отстранились друг от друга на несколько сантиметров — ровно настолько, чтобы открыть глаза, — оба тяжело и прерывисто задышали. На лицах читался отчётливый страх, но в то же время и неутолимое желание, требовавшее продолжения. Хадсон всё ещё оставался сверху, уперевшись одной рукой рядом с головой Коннора, чтобы не наваливаться на него всем весом. Несколько секунд он пристально разглядывал лицо Коннора, и то, что он там увидел — мольбу и отчаяние, застывшие на покрасневших губах, — видимо, послужило достаточным стимулом. На этот раз Хадсон наклонился и поцеловал его первым.       В отличие от предыдущего, этот поцелуй вышел нежным. Едва ощутимое касание губ, затем ещё одно и ещё, пока Хадсон не поймал нижнюю губу Коннора, удерживая её с трепетом, который резко контрастировал с недавней грубостью. Поцелуй медленно углублялся, становясь неторопливым, осознанным — они изучали друг друга, обнажая чувства, которые оба питали, но всё ещё не решались озвучить вслух.       Окончательно прервав поцелуй, они всё ещё продолжали держать лица друг друга. Соприкасаясь носами, оба ловили прерывистое дыхание в согретом воздухе комнаты, а их грудные клетки вздымались в рваном ритме. Пробыв в таком оцепенении несколько секунд, оглушённые случившимся, они замерли, пока Хадсон не отстранился первым.       — Прости, — быстро выговорил он, резко поднявшись на ноги. Хадсон провёл ладонью по лицу, попытался отвернуться, но не смог и снова посмотрел на Коннора. — Мне очень жаль.       — За что ты извиняешься? — растерялся Коннор. — Это ведь я тебя поцеловал.       — Но ты сейчас не в себе. — В голосе Хадсона отчётливо слышалась вина. — Ты уязвим, и всегда вытворяешь подобное, когда тебе плохо.       — О чём ты говоришь?       — Такое уже случалось прежде, — дыхание Хадсона участилось, словно слова давались ему с трудом. — В тот раз, когда ты поругался с… — Он мотнул головой, так и не решившись произнести имя вслух. — В тот вечер, когда мы ели суши у меня дома. И потом, каждый раз, когда ты приходил ночевать в мою комнату, потому что… — Он снова замолчал. — Нет. Нет… — Он запустил пальцы в волосы, явно выбитый из колеи, будто пытался упорядочить нахлынувшие воспоминания. — В Монреале было то же самое. Стоит тебе почувствовать себя паршиво, как ты…       — Нет, Хадди, — перебил его Коннор. — Послушай…       Фраза оборвалась на полуслове. Оба вздрогнули от внезапного резкого звука. Они одновременно повернули головы на стук в дверь. Хадсон окончательно отступил и отошёл к окну, замерев там: одна рука покоилась на бедре, другая была прижата ко лбу — парень отчаянно пытался взять себя в руки.       Коннор размашистыми шагами пересёк комнату и распахнул дверь, даже не взглянув в глазок. На пороге стоял Ник. От одного лишь выражения его лица у Коннора внутри всё неприятно сжалось.       — Хадсон у тебя?       Коннор кивнул и шире открыл дверь, пропуская его внутрь.       — Простите, парни, но САА, похоже, сработали куда быстрее, чем я думал. Вы должны это увидеть.       Тревожные нотки в его голосе мгновенно стёрли остатки недавней интимной атмосферы, сменив её совершенно иным напряжением. Ник протянул им Айпад. Хадсон подошёл ближе к Коннору, и они принялись вместе читать текст на экране:

***

      🔥 ЛЁД ТАЕТ БЫСТРО 🔥

      Звезду сериала «Жаркое соперничество» обвиняют в двойной жизни на фоне слухов о его романе на съёмочной площадке.       То, что начиналось как оглушительный успех, бьющий все рекорды, сейчас рискует обернуться одним из самых громких скандалов в новейшей истории стриминговых платформ. С тех пор как «КРЕЙВ» перенёс на экраны роман Рейчел Рид «Жаркое соперничество», эта адаптация прочно заняла первые строчки в мировых рейтингах, превзойдя все ожидания и перевернув представление о квир-мелодрамах в спортивном антураже. Зрители восхищаются не только самим сюжетом, но и «неоспоримой», «электрической» и «невероятно настоящей» химией между исполнителями главных ролей.       Отношения, которые держались в секрете до недавнего времени.        По сообщениям источников, один из восходящих актёров сериала, известный своими громкими заявлениями и жёсткой позицией относительно верности и честности, как выяснилось, уже более трёх лет состоит в серьёзных отношениях с девушкой, не связанной с киноиндустрией. Источники называют её просто «К.».       И хотя артист неохотно распространялся о личной жизни в интервью, внимательные фанаты ранее уже находили фотографии, подтверждающие присутствие «К.» на закрытых мероприятиях и вечеринках в честь окончания съёмок проекта. Инсайдеры описывали этот союз как «стабильный» и «крепкий», утверждая, что пара даже строила планы на совместное будущее. Однако эта стабильность, похоже, не выдержала испытания съёмочным процессом.       По словам источника из близкого окружения актёра:       «У них с «К.» были прочные отношения. Он всегда казался преданным ей. Но как только стартовали съёмки, стало очевидно, что всё меняется».       Подозрения на площадке       Несколько участников съёмочной группы на условиях анонимности утверждают, что двусмысленная динамика между актёром и его коллегой по кадру бросалась в глаза всем присутствующим.       «Это не просто профессиональная химия. Долгие взгляды, совместное времяпрепровождение вне съёмок и близость, которую невозможно было не заметить».       Осведомлённые лица из числа руководства проекта предпочли сохранить конфиденциальность, сделав ставку на международное продвижение сериала на пике его популярности, вместо того чтобы разбираться с растущим закулисным напряжением. Наши источники указывают, что «К.» до последнего верила в прочность этих отношений, в том числе во время ключевых этапов съёмок и глобальных рекламных промо-туров.       Публичные ценности против личного выбора       Больше всего публику шокировало вопиющее противоречие между медийным образом актёра и открывшимися обстоятельствами.       Он выстроил свою репутацию на искренности, охотно рассуждая в интервью о порядочности, верности и необходимости отвечать за свои слова. Актёр позиционировал себя как человека, готового к ответственности.       Ирония судьбы заключается в том, что, по заверению источников, транслируя этот образ на публику, актёр фактически жил на два фронта. И хотя он старался не афишировать отношения с «К.», те, кто внимательно следит за его карьерой, знали о её существовании. Они вместе посещали частные вечеринки, пусть даже никогда официально не позировали на ковровых дорожках в качестве пары.       Теперь возникает закономерный вопрос: не была ли та самая искренность, которая обеспечила ему взлёт, тщательно продуманным пиар-ходом?       Повлияет ли это на сериал?       «Жаркое соперничество» стало настоящим культурным феноменом, получившим признание за честное выражение чувств и эмоциональной интенсивности в мире профессионального спорта.       Главная интрига теперь в том, не нанесёт ли разгорающийся скандал непоправимый ущерб не только личной репутации артиста, но и дальнейшему успеху всего проекта — особенно сейчас, когда за закрытыми дверями продолжаются переговоры по контрактам и рекламным обязательствам. Наша редакция обратилась за комментариями к самому актёру, его представителям и руководству стриминг-платформы. На момент публикации статьи ни одна из сторон официальных заявлений не сделала.       Мы продолжаем следить за развитием событий. 🔥       Ведь когда любовь сталкивается с предательством, лёд не может долго оставаться застывшим.