What We Always Were

      Ванкувер — несколько дней назад.             С той самой минуты, как Хадсон приземлился в аэропорту Ванкувера, все его мысли были заняты Коннором. И это злило, ведь он прилетел сюда исключительно ради Кайли, чтобы наконец-то встретиться с ней и поговорить обо всём с глазу на глаз. После того тяжёлого для неё телефонного разговора скрывать правду не имело смысла: Кайли прекрасно знала, как его тело реагировало на Коннора. Хадсону следовало переживать только об этом, и он действительно изводил себя от тревоги. Но, кажется, настало время пересмотреть свои приоритеты. Нельзя было одновременно до смерти бояться разговора со своей девушкой (в статусе которой он уже не был уверен) и без конца прокручивать в голове образ лучшего друга.       Посреди ночи Коннор прислал сообщение. Хадсон прочитал его прямо на заблокированном экране, но внутри всё так кипело от злости, что отвечать он не стал. Да и что он должен был сделать? Завести светский разговор, пока Коннор тяжело дышал бы в трубку после недавнего секса со своим парнем? Заговорить с ним поздней ночью о том, что Коннор посчитал пустяковым, хотя для Хадсона это было важно как никогда?       Хадсон злился, и дело было не только в решении, которое Коннор принял на той встрече. Обижало то, что Коннор, пожалуй, впервые в жизни поставил Франсуа на первое место. И ладно бы он просто не пришёл в гостиничный номер, чтобы поговорить или проигнорировал его сообщения. Хуже всего, что на общей встрече Хадсон ясно дал понять: он против этого решения. Но Коннор просто сдался, готовый продать душу ради грёбаных отношений, которые и гроша ломаного не стоили. Вдобавок ко всему, Хадсона бесило то, что Коннор сначала полез к нему целоваться, а потом сбежал, буквально источая сожаление. И даже это не подтолкнуло его к объяснению ситуации. С точки зрения Хадсона, случившееся требовало немедленного разговора. Разве нет?       Для Хадсона подобное поведение Коннора не было в новинку: тот и раньше в моменты уязвимости искал физического утешения. Всё началось в тот момент, когда они стали чаще спать в одной постели и обниматься — обычно в те дни, когда Коннор ругался со своим парнем. Хадсон не возражал, даже наоборот: ему нравилось чувствовать рядом тепло чужого тела. Нравилось вдыхать цитрусовый аромат мандаринов, который, казалось, намертво въелся в волосы и кожу Коннора. Приятно было слушать ритм его дыхания и даже тихое сопение, когда тот валился с ног от усталости. Засыпать вместе было уютно и как-то правильно.       Пожалуй, они уже во второй раз перешли черту.       Должно быть, это был именно второй раз, когда обычный сон вместе перерос в нечто большее. Впервые всё случилось в его квартире, когда Хадсон утешал Коннора после очередной ссоры с Франсуа. И вот, всего два дня назад история повторилась снова, и всему виной снова стал Франсуа.       Хадсон невольно задумался: а что, если Коннор вовсе не эмоциональный вампир? Что, если он сам пользовался чужой слабостью, лишь бы удержать Коннора рядом?       От мысли, что Коннор выбрал Франсуа, у Хадсона внутри всё переворачивалось, он чувствовал эгоистичную, глупую ревность. Хотя головой он прекрасно понимал: это не правильно. В конце концов, Франсуа был его парнем. Но Хадсон глупо надеялся, что Коннор выберет его, и в очередной раз не побежит выяснять отношения, чтобы после многочасовых разговоров просто заняться сексом и сделать вид, будто всё наладилось. Кровь закипала от одной мысли, что Франсуа считает, что он вправе прикасаться к телу Коннора. Хадсону хотелось схватить Коннора за плечи и хорошенько его встряхнуть, чтобы тот наконец открыл глаза. Коннор был настолько чистым, верным и светлым человеком, что даже не замечал собственного угасания: уже несколько месяцев он просто ходил по кругу, застряв на одном месте. Одни и те же вечные ссоры — настолько предсказуемые, что Хадсону даже не требовалось расспрашивать об их причинах. Всё в итоге сводилось к одному.       Хадсону хотелось позвонить Коннору или хотя бы написать. Руки чесались схватить телефон и выпалить, что он прилетел в Ванкувер, выкроив несколько свободных дней. Но тогда пришлось бы признать: «Я решил полететь ночным рейсом, потому что думал, что тебе тяжело, и хотел провести этот день с тобой». Но ничего не вышло, ведь Коннор так и не пришёл.       И раз уж Коннор решил выбрать Франсуа, Хадсону тоже было необходимо — особенно сейчас — поставить на первое место Кайли. У него в запасе была почти неделя. Целая неделя, чтобы поговорить с ней и попытаться склеить то, что разбилось. Не для того, чтобы уговорить её начать всё сначала (если для неё всё уже кончено), а чтобы честно во всём признаться и в глубине души надеяться, что она не станет его ненавидеть.       Когда Хадсон переступил порог их общей с Кайли квартиры, у порога его встретил Гизмо. Маленький кот грациозно закружил между ног, ластясь головой к штанине. Хадсон присел, почесал его за ухом и поднялся, взяв кота на руки. Кайли сидела на диване в гостиной перед включённым телевизором и смотрела на него округлившимися от удивления глазами.       Хадсону показалось, будто ему в грудь вонзили кинжал. Кайли была в пижаме — значит, на работу она сегодня не ходила. Светлые волосы были собраны резинкой в небрежный высокий пучок, из которого выбилось несколько прядей. Но больнее всего было видеть её лицо: тёмные круги под глазами, бледная кожа и заметно потрескавшиеся губы.       — Привет, — едва слышно прошептал Хадсон.       Он вдруг почувствовал себя полным придурком: впервые за долгие годы он не знал, как к ней подступиться, и не находил в себе сил выдержать её взгляд, хоть и понимал, что это меньшее, чего она заслуживает.       — Что ты здесь делаешь? — в голосе Кайли звучало не удивление, а неподдельное, глубокое раздражение.       Она резко встала, отбросив подушку, которую держала на коленях, размашистыми шагами пересекла комнату, ушла в спальню и громко захлопнула за собой дверь.       Хадсон тяжело вздохнул. Гизмо спрыгнул с его рук и направился к спальне, принявшись осторожно принюхиваться у порога. Оставив чемодан и рюкзак у дивана, Хадсон бессильно опустился на подушки. Он по-домашнему вытянулся, широко раскинув ноги и откинув голову на спинку, а затем с силой потёр лицо ладонями.       Разумеется, он не ждал, что Кайли бросится к нему на шею — она ведь так и не ответила на его звонки и сообщения. Но он надеялся, что она, возможно, хотя бы захочет поговорить. Покричит на него. Ударит, в конце концов, — сделает всё необходимое, чтобы выпустить пар. Было невыносимо видеть её такой надломленной, Хадсон чувствовал себя последней тварью.       Давить на неё не хотелось. Кайли наверняка пришлось несладко: ведь каково это — снова увидеть парня, с которым прожила кучу лет, зная, что он засыпал рядом с ней, пока ему снились эротические сны о другом человеке? И не о ком-то постороннем, а о лучшем друге — человеке, которого она принимала в своём доме, защищала и ни разу не заподозрила, что у её парня есть к нему чувства.       Хадсон подумал, что правильнее всего будет уйти. Переночевать в отеле и подождать, пока Кайли сама захочет встретиться — у него ведь было несколько свободных дней до начала съёмок. Торчание под дверью её спальни казалось плохой затеей для них обоих. Он понимал, что нужно уйти, но прошёл час, затем второй, а он так и сидел на диване, прикрыв глаза предплечьем и пытаясь заставить себя встать. Потому что уходить ему не хотелось.       Внезапно диван рядом прогнулся под чужим весом. Это был не Гизмо — рядом села Кайли. Сердце Хадсона забилось так бешено, что к горлу подступила тошнота. Руку от лица он убирать не стал: им овладел дикий страх перед этим разговором, страх услышать вопросы, на которые он до ужаса боялся дать ответы. Он боялся, что его честность окончательно уничтожит девушку, которую он любил. Ведь он действительно её любил. Просто, наверное, уже не так, как раньше.       — Я пыталась найти хоть какое-то объяснение… строила теории, если быть точнее, — заговорила Кайли.       У Хадсона перехватило дыхание, но он по-прежнему не шевелился.       — Пыталась убедить себя, что тебя просто запутала вся та атмосфера во время съёмок первого сезона. Думала, что ты до сих пор не вышел из роли, и мне нужно просто набраться терпения. Подождать, пока всё уляжется, и ты снова станешь прежним. Вернёшься ко мне, как возвращался всегда…       Голос Кайли сорвался. Хадсон убрал руку от лица и повернулся к ней. В горле застрял ком, а глаза обожгло слезами при виде её плача. Слёзы свободно текли по её щекам, она даже не пыталась их вытереть, ничуть не скрывая своей боли. Кайли сидела вполоборота, поджав под себя ноги, а её пальцы нервно перебирали ткань пижамных штанов на коленях.       — Кай… — попытался вставить Хадсон, но она его перебила.       — Я не дура, — отрезала она. — Я знаю тебя лучше всех на свете. Никто, даже Коннор, не посмеет посмотреть мне в глаза и заявить, будто знает тебя лучше меня. — Кайли всхлипнула. — У тебя всегда было полно друзей, милый. Тебя вечно окружали люди, и я никогда не ревновала. Ты всегда был таким свободным, никогда не боялся быть собой, потому что между нами существовала невидимая, прочная связь. Кто бы ни появлялся рядом и что бы ни происходило, были только ты и я.       Кайли горько улыбнулась, её лицо исказилось от попытки сдержать рвущиеся наружу рыдания.       — А потом появился он… и ты… ты просто начал вращаться вокруг него.       — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Хадсон.       Он тут же понял, насколько глупо и жестоко прозвучал этот вопрос. Он лишь глубже ковырял её рану, заставляя произносить вслух то, от чего ей становилось только больнее. Хадсон ведь не был глуп. После того как он разобрался в своих чувствах к Коннору, никаких объяснений уже не требовалось. Поэтому он поспешил исправиться:       — Нет, забудь, не надо…       — Мы перестали ходить на свидания только вдвоём, — перебила Кайли, пропустив попытку остановить её мимо ушей. — Любая наша вылазка превращалась в свидание втроём. Было весело? Да, конечно. Но эти свидания больше не были нашими. Коннор всегда присутствовал рядом.       — Не всегда, — попытался по привычке защититься Хадсон.       — Восьмидесяти пяти, а то и девяноста процентам времени ты даёшь определение «не всегда»? — Кайли издала горький смешок. — Даже наши совместные поездки внезапно стали подстраиваться под него.       — Он ведь всегда брал с собой своего парня, — отчаянно вставил Хадсон, хотя внутренний голос кричал ему заткнуться.       — Да мне насрать! — взорвалась Кайли, и Хадсон вздрогнул.       Он виновато опустил голову и замолчал, понимая, что теперь обязан просто слушать.       — Извини, — тихо выговорил он.       — Я пытаюсь сказать, — продолжила Кайли уже спокойнее, хотя её голос всё ещё дрожал, — что для тебя просто перестало быть важным проводить со мной время. Казалось, если рядом Коннор, то у тебя всё прекрасно. Но… — она на секунду замолчала, словно ком в горле мешал ей нормально дышать. — Как же я?       Хадсон больше не мог сдерживаться. До него наконец дошло, какую невыносимую боль он ей причинил. Они были вместе целую вечность. Она верила в него, когда он был никем, оставалась рядом в самые мрачные моменты и разделяла с ним его триумфы. И вот теперь, когда его карьера пошла в гору, он просто повернулся к ней спиной. Слёзы обожгли его лицо. Посмотреть на Кайли не хватило духу; он уставился на её колени, то и дело смахивая катящиеся слёзы, пока она продолжала:       — Я пересмотрела все видео, все интервью, где вы были вместе, и… — Хадсон всё-таки поднял на неё глаза. Она смотрела прямо на него, заплаканная, с покрасневшими глазами. — Ты ведь буквально дышишь им.       Она нервно, почти истерично рассмеялась, а затем спрятала лицо в ладонях.       Хадсон среагировал мгновенно: подался вперёд, опустился на колено прямо на диване и крепко прижал её к себе. Этого оказалось достаточно, чтобы Кайли окончательно прорвало. Её тело сотрясалось от рыданий. Он принялся гладить её по голове, целовать в макушку и успокаивающе проводить ладонью по спине.       — Прости меня, Кайли. Мне так жаль, господи, как же мне жаль, — шептал он, плача вместе с ней.       Они просидели в объятиях минуты три. Затем она мягко отстранилась — ей просто нужно было немного пространства. Хадсон вернулся на своё место. Она несколько секунд внимательно вглядывалась в его лицо, а потом тихо произнесла:       — А я, дура, надеялась, что после моих слов ты сможешь сказать, что это всё — неправда.       Губы Хадсона задрожали, он снова отвёл взгляд.       — Скажи, что ты чувствуешь на самом деле?       — Пожалуйста, не надо, давай не сейчас, — попросил он, не смотря на неё.       — Я хочу знать. Неужели я не заслуживаю хотя бы правды?       — Кайли… — в его шёпоте слышалась отчаянная мольба избавить его от этого допроса.       — Пожалуйста, — тихо попросила она и едва заметно улыбнулась.       Хадсон лихорадочно соображал, как поступить. Врать не хотелось, да и смысла не было — Кайли и так всё знала. Попытки смягчить удар теперь казались глупыми и бесполезными.       — Я не знал, — выдохнул он, шмыгая носом и вытирая слёзы. — Только не думай, пожалуйста, что я всё знал и сознательно обманывал тебя. До того телефонного разговора я правда ничего не понимал.       — То есть ты не знал, что тебе снится твой друг? — спросила Кайли с искренним недоумением.       — Нет, то есть да, — Хадсон начал путаться в словах. — Об одном сне я точно знал, — он кивнул, вспомнив тот случай в Париже. — Но я, как и ты, убеждал себя, что… не знаю, я думал, что всё просто смешалось в кучу из-за работы. — Он никак не мог подобрать правильные слова.       — Значит, ты не понимал, что Коннор тебе нравится? — допытывалась Кайли.       — Нет, — едва слышно прошептал Хадсон. — Прости меня. — Он наконец посмотрел на неё. — Мне так жаль, что я причинил тебе столько боли, прости, что заставил пройти через весь этот кошмар, но… — договорить он не смог.       — Договаривай.       Хадсон глубоко вдохнул и шумно выдохнул через нос.       — Мне нравится Коннор, — выговорил он, чувствуя, как с этим признанием с него будто свалился огромный камень, позволяя наконец вдохнуть полной грудью. — И очень сильно. Мне так жаль.       Хадсон низко опустил голову, и в этот раз уже сам отчаянно разрыдался. Он ненавидел себя каждой клеточкой тела. Ненавидел за то, что вынужден вести этот разговор и делать Кайли ещё больнее. Но притворяться дальше было бессмысленно. Больше всего он презирал себя за то, что оказался парнем, который не умеет держать дистанцию, который не смог просто дружить и влюбился в собственного лучшего друга. Ведь он это не планировал. У Хадсона было много друзей, с которыми он близко общался и через многое прошёл, но ни к кому из них — ни разу в жизни — у него не возникало ничего подобного. С Коннором всё изначально пошло иначе.       Кайли протянула руку, нежно вытерла слёзы с его щёк и заставила поднять голову.       — Ты собираешься ему сказать?       Сердце Хадсона на мгновение замерло. Мозг отказывался воспринимать реальность: его девушка сейчас спокойно спрашивала, собирается ли он признаться в чувствах другому человеку. Если она задавала такие вопросы, значит, для неё всё действительно было кончено. И хотя когда-то давно они в шутку обсуждали, что ради спасения отношений могли позволить себе интрижки на стороне, никто из них этим правом так и не воспользовался. И Хадсон понимал, что сейчас Кайли подобный расклад даже не рассматривает.       — Как ты можешь так спокойно об этом спрашивать? — Хадсона даже обожгло злостью от нелепости происходящего. От того, что Кайли вела себя с ним слишком мягко. — Как ты можешь сидеть здесь, плакать и при этом всём как-то пытаться меня утешить?       — Это не ответ на мой вопрос, — тихо напомнила она.       — Конечно нет, — отчаянно выговорил Хадсон.       — Почему? — спросила Кайли.       — Кайли! — Хадсон повысил голос, но она даже не вздрогнула. — Пожалуйста… я не знаю… накричи на меня, скажи, какой я подонок, ударь меня! Сделай что угодно, только не веди себя так. Твоё спокойствие меня просто убивает.       — Зачем мне это? — тихо произнесла она, поднялась с дивана и ушла в спальню.       Хадсон остался сидеть в полном ступоре, абсолютно не понимая её поведения. Он провожал девушку взглядом, пока дверь комнаты не скрыла её из виду. В этот самый момент в кармане завибрировал телефон. Вытащив его, Хадсон увидел череду сообщений от Коннора, приходящих одно за другим. Он не стал их открывать: когда по лицу размазаны слёзы и сопли, читать сообщения от Коннора в момент расставания с любимой девушкой — явно не лучшая затея.       Отложив телефон, Хадсон уже собирался пойти следом за ней, но Кайли сама вернулась в гостиную. В одной руке она держала свой мобильный, а вторую сжала в кулак, указательным пальцем заправляя выбившиеся пряди за ухо. Она снова села рядом, в ту же позу. Хадсон наблюдал за ней, окончательно перестав понимать происходящее.       — Помнишь, ты как-то спросил, не обижает ли меня, что вы с Коннором носите одинаковые браслеты? — спросила Кайли.       У Хадсона перехватило дыхание. Этот дурацкий браслет, который они с Коннором решили купить, запустил целую цепочку событий, рано или поздно ведущих к неизбежному взрыву. Он уже со счёта сбился, сколько раз это украшение всплывало в их разговорах.       — Да, — едва слышно прошептал он.       — Я убеждала себя, что не имею права злиться, — она пожала плечами. — Меня это и правда не задевало, ведь парные татуировки — вещь куда более серьёзная, чем какой-то грёбаный браслет. — Она улыбнулась, и Хадсона каждый раз передёргивало от этой улыбки: он понимал, что она перешагивает через себя ради его блага. — А потом, когда я перебирала твои вещи, собираясь выставить тебя из квартиры к твоему возвращению… — Кайли опустила глаза. — До меня наконец дошло.       — Что ты имеешь в виду?       — Вот это. — Кайли разжала кулак.       На её ладони лежал тот самый браслет, купленный в магазине «Пиплз»: бордовый плетёный ремешок с пластиной из белого золота и гравировкой «Холланов — ХадКон». Но рядом с ним покоились рассыпавшиеся цветные бусины и буквы, складывающиеся в те же слова — остатки браслета, который им когда-то подарила фанатка. Того самого, который порвался и который Хадсон так и не смог выбросить. В день, когда украшение порвалось, он просто сунул его в карман куртки, а дома припрятал подальше.       — Я… ну…       — Как можно было не выбросить порванный браслет, если у тебя появился новый, который явно не порвётся?       Хадсону было нечего ответить. Он и сам толком не понимал, зачем сохранил его. Коннор тогда пошутил: «Может, это знак?» — а Хадсон просто убрал его в карман. Наверное, потому что это была их первая парная вещь. Она имела значение, и выбросить её казалось предательством по отношению ко всему, что их связывало.       Кайли взяла Хадсона за руку, и он не стал сопротивляться. Она пересыпала цветные бусины и буквы старого украшения ему в ладонь и аккуратно сжала его пальцы в кулак, чтобы те не рассыпались. Затем слегка приподняла его запястье и застегнула на нём бордовый браслет с золотой пластиной.       Хадсон ошеломлённо посмотрел на неё, как раз в ту секунду, когда по её щеке скатилась очередная слеза. Из горла не вылетело ни звука.       — Я не сомневаюсь в твоей любви, — тихо заговорила Кайли. — Но мы ведь столько раз это обсуждали. Наши чувства изменились за эти годы, мы так глубоко вросли в жизни друг друга, что в какой-то момент, наверное, просто перестали это ценить и стали принимать как должное.       — Это не так, — возразил Хадсон.       — Нет, так, — мягко перебила она. — Я закрывала глаза на одни вещи, ты — на другие. Но я не хочу, чтобы ты оставался со мной только из страха сделать мне больно или из боязни, что я возненавижу тебя до конца своих дней. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным хранить мне верность лишь потому, что я была рядом в трудные времена, когда у тебя ничего не было. — Она нежно прижала ладонь к его щеке. — Ты мне ничего не должен. Всё, что я делала, шло от сердца. Для меня любить — значит быть рядом, когда тяжело, верить в тебя сильнее, чем кто-либо, и просто не отпускать твою руку, даже если почва уходит из-под ног.       Хадсону показалось, что выпустить ему кишки живьём было бы менее болезненно. Кайли была слишком хорошей для него. Ведь он не просто мысленно отдалился от неё во время отношений и причинил боль — он ей изменил. Та верность, о которой она говорила, возможно, и сохранялась на физическом уровне, но кристально чистым Хадсон уже не был. Он перестал быть невинным с тех самых пор, как позволил Коннору занять слишком много места в своей жизни, потому что только так чувствовал он себя цельным. Он предал её тогда, когда Коннор стал его тихой гаванью. Всё в его мире крутилось вокруг Коннора. Всё давно вышло за рамки обычных эмоций: его тело начало реагировать на Коннора. Хадсон переступил черту в тот момент, когда проснулся с эрекцией и кончил, думая о лучшем друге. И пусть раньше это происходило неосознанно, но в то самое утро в парижской ванной он её окончательно предал.       — Я с тобой не из чувства долга. Отношения не строятся на этом, по крайней мере, наши, — ответил Хадсон уже спокойнее, слёзы лишь изредка катились по его лицу. — Я люблю тебя. Правда люблю.       — Но дарит ли тебе эта любовь ту самую целостность? — спросила Кайли, но тут же поправила саму себя: — Нет, не так. Веришь ли ты, что эта любовь сможет делать тебя счастливым через десять лет?       — Кай…       — Наши чувства изменились, и в этом нет ничего страшного, — продолжала она. Слёзы высохли, а голос зазвучал твёрже. — Но перемены не всегда означают, что этого достаточно. И мне очень жаль, но в этот раз я не смогу позволить тебе разбираться в чувствах к Коннору, пока сама буду сидеть и покорно ждать твоего решения. — Она издала горький смешок.       — Да я и не прошу тебя об этом! Я никогда в жизни не скажу ему, что…       — Потому что я чувствую: если ты уйдёшь в этот раз, то уже не вернёшься, — её губы задрожали. — Все эти дни я тебя ненавидела, — призналась Кайли. — Точнее, мне казалось, что я тебя ненавижу, ведь мне пришлось справляться со всем в одиночку, и это было чертовски сложно. Я видеть тебя не хотела. Думала, если ты просто исчезнешь из моей жизни, мне станет легче, но… — она перевела дыхание, сдерживая новый приступ слёз. — Когда я увидела тебя на пороге, то поняла, что всё равно хочу, чтобы ты оставался в моей жизни.       — Я не понимаю.       — Думаю, сегодня мы ставим точку, дорогой. — Кайли прикусила нижнюю губу, пряча дрожь от Хадсона. — Думаю, на этом наша история окончена.       Хадсон не нашёл подходящего ответа: расставание оглушило его, точно сильный удар. Было больно, невыносимо больно, но одновременно с этим в груди что-то отпустило. Словно внутри долгое время лежал неподъёмный груз, который мешал дышать, и только сейчас Хадсон это осознал.       — Я хочу, чтобы мы остались в жизнях друг друга, — продолжила Кайли, не дождавшись ответа. — Хочу и дальше поддерживать тебя и получать поддержку взамен. Мы ведь выросли вместе. — В этот раз её улыбка была искренней. — Ты — часть меня, а я — часть тебя. Знаю, поначалу будет трудно. Я вообще не уверена, получится ли у нас сделать это сейчас, ведь, если быть до конца честной, я вряд ли смогу стать той подругой, к которой ты прибежишь плакаться после ссоры с Коннором, и…       — Это не смешно, Кайли, — прервал её Хадсон. — И я уже сказал, что ничего ему не скажу.       — Я расстаюсь с тобой не для того, чтобы ты сидел и лил слёзы по упущенным возможностям, так и не решившись сделать шаг, — твёрдо отрезала она. — Я слишком сильно люблю и ценю тебя, чтобы удерживать. Я не говорю, что тебе нужно бежать к нему прямо сейчас, но молчание — не в твоём характере. Ты не такой. И только не вздумай говорить мне, будто боишься его потерять.       — У него есть парень, Кайли! — сорвался Хадсон. — У него есть парень. Я ничего ему не скажу. Я вообще поверить не могу в происходящее: моя девушка…       — Бывшая девушка, — попыталась пошутить Кайли, но Хадсон смерил её таким раздражённым взглядом, что стало ясно: сейчас не время для колкостей.       — Я не ожидал, что наступит момент, когда ты будешь советовать мне признаться в чувствах другому.       — Ты думаешь, мне это легко даётся? — спросила Кайли. — Я несколько дней испытывала ненависть, чувствуя себя дурой, которая потратила лучшие годы своей жизни впустую, чтобы в итоге всё закончилось вот так. Я правда думала, что презираю тебя. Перестала есть, не могла спать. Читала твои сообщения и хотела ответить только ради того, чтобы пожелать тебе всего самого наихудшего, — в её голосе прорезалась горечь. — Но где-то внутри я понимала: злости нет, ведь я продолжила молчать. Я думала, что мои упрёки сделают только хуже. Не хотела создавать тебе проблемы в разгар съёмок, не хотела, чтобы это сорвало твою работу. Я решила расстаться с тобой в тот же день, когда мы созвонились, просто не хотела тогда взваливать на тебя этот груз. И то, что я до сих пор за тебя переживаю, стало лучшим доказательством: никакой ненависти во мне нет.       Хадсон слушал её, не находя слов. Он чувствовал себя абсолютно недостойным такой любви и считал, что Кайли несправедлива к самой себе. Хотелось крикнуть, что было бы проще, если бы она его возненавидела; что если бы она выставила его за дверь прямо сейчас, это было бы честно. Но это ведь тоже был эгоизм: Хадсон просто жаждал принять на себя её ярость, чтобы хоть немного заглушить собственное чувство вины и не казаться самому себе конченым подонком.       Но Кайли была другой. Слишком чистой и благородной. И в глубине души Хадсон понимал: он не хочет, чтобы такая девушка копила в себе обиды, которые отравят её изнутри. Желание увидеть её ненависть было, если до конца разобраться, лишь эгоистичной потребностью знать, что она всё ещё испытывает к нему сильные чувства. Ведь когда человека так яростно ненавидят, это значит, что он по-прежнему небезразличен.       Пожалуй, оно и к лучшему, что Кайли вела себя именно так — оставаясь всё такой же великодушной, какой была всегда. Теперь Хадсону придётся сполна расплатиться за свой поступок. Каждый раз, вспоминая содеянное и её реакцию, он будет задыхаться от жгучей вины за то, что причинил ей боль. От её слов у Хадсона внутри всё заледенело, будто в жилах не осталось ни капли крови.       — Слушай, — тихо сказала Кайли, — помнишь, как мы раньше играли в «кто кого сильнее любит»?       Хадсон удивлённо приподнял бровь, не понимая, к чему она клонит.       — Так вот, похоже, я выиграла.       — Ты так и будешь продолжать в том же духе?       — Я просто пытаюсь сделать так, чтобы это расставание не стало ещё болезненнее, — вздохнула Кайли. — Хочу избавить нас от того, что неизбежно последует дальше. Я ведь слишком хорошо тебя знаю. Сейчас ты начнёшь уверять, что любишь меня, хоть и не так, как раньше. Не хочу, чтобы ты пускался в объяснения, чем именно он так тебя зацепил. Мне не нужны подробности, хотя ты из тех людей, что не умеют держать всё в себе — тебе обязательно нужно выговориться. Именно поэтому я сама веду этот разговор. — Она грустно улыбнулась. — Позволь мне хотя бы сейчас оставить последнее слово за собой. Позволь мне сегодня победить. И да, пусть твои чувства ко мне изменились, мне жаль, если мои слова ранят тебя, но я обязана это сказать: я люблю тебя. Люблю так же сильно, как и прежде. Но как бы сильно я тебя ни любила, себя я люблю больше. И я поняла, что предаю саму себя, закрывая глаза на определённые вещи. Из самоуважения я просто не могу оставаться с тобой, зная, что к нему тебя тянет сильнее, чем ко мне.       — Не говори так.       — Ты что, собираешься утверждать, будто любишь нас двоих одинаково?       — Я вообще не говорил, что люблю его.       — Но ты ведь любишь! — отрезала Кайли. — Даже если между вами сейчас нет ничего романтического, ты всё равно его любишь. И я не хочу слышать от тебя подтверждений, пусть даже сама сейчас говорю об этом. — Кайли поднялась с места. — Я не хочу знать, из-за чего именно твоя любовь ко мне угасла.       — Нет, постой, — поспешно перебил её Хадсон.       Сердце нещадно ныло. Эмоции захлёстывали через край, и он понимал, что совершенно не контролирует ситуацию. Он поднялся и подошёл к ней, перехватив её руки. Кайли судорожно вздохнула и медленно выдохнула, изо всех сил стараясь сдержать слёзы.       — Дело вовсе не в тебе, Кайли. Ты замечательная, самая красивая девушка из всех, кого я знаю, и самый невероятный человек, которого я когда-либо любил. Я благодарен за каждое мгновение, проведённое вместе. Счастлив, что мог любить тебя так долго. Я просто…       — Я же сказала, что не хочу этого слышать, — наконец сдалась она, и слёзы снова хлынули из её глаз. — Пожалуйста.       У Хадсона задрожал подбородок, а губы свело от боли, которую он видел на лице Кайли. Он презирал себя за то, что заставил её страдать, но в то же время не мог позволить себе дать ей ложную надежду. Только сейчас, после всех её слов и разговоров о разрыве, Хадсон до конца осознал, какими на самом деле были их последние несколько лет отношений. Каким же лицемером он был, когда уверял Коннора, будто тот вряд ли любит Франсуа, что тот просто привык быть с ним рядом. Оказавшись в точно таком же положении, Хадсон понял: привычка вовсе не означает, что чувства исчезли. Он ведь тоже чертовски привык к Кайли, но это не отменяло его любви к ней. Просто эта любовь стала другой.       — Прости меня, — прошептал Хадсон.       Кайли кивнула и сделала шаг навстречу. Она обняла его за талию, уткнувшись лицом ему в грудь. Хадсон крепко прижал её к себе, и они простояли так несколько секунд, пока она мягко не отстранилась. Впрочем, отходить далеко Кайли не стала — лишь отпрянула настолько, чтобы заглянуть ему в глаза.       — Я верю, что со временем мы сможем стать друзьями, — с грустной улыбкой произнесла она. — Мне бы очень этого хотелось. Не знаю, сколько времени уйдёт на то, чтобы всё улеглось. Но я хочу, чтобы ты остался в моей жизни.       — Я тоже, — ответил Хадсон.       Кайли приподнялась на цыпочки и коснулась его губ. Поцелуй начался как нежный и прощальный, но затем она убрала руки с его талии, обхватила его лицо ладонями и углубила его. Хадсон отвечал ей первые пару мгновений, но затем осторожно взял её за запястья и мягко отстранился, стараясь сделать это как можно незаметнее. Он подержал её лицо в ладонях, всматриваясь в глаза, а затем коротко поцеловал в губы.       — Я люблю тебя, — прошептал Хадсон.       — А я тебя сильнее, — отозвалась Кайли едва слышно. — Я же сказала — я выиграла.

***

             С момента их расставания прошло три дня. Всё это время Хадсон жил в гостевой комнате: Кайли сразу дала понять, что ему лучше собрать свои вещи. Ей требовалось личное пространство. Кайли было тяжело натыкаться на его присутствие в квартире, да и ждать его возвращения со съёмок она больше не собиралась. Она больше не хотела изводить себя тревожным ожиданием и подсчитывать дни до следующей встречи. Девушка заявила прямо: для неё, да и для него тоже, будет лучше, если после его переезда они на какое-то время полностью прекратят общение.       Каждое её требование отзывалось в сердце Хадсона болью, но он со всем соглашался. Съёмная квартира была оформлена на имя Кайли. После того как сериал выстрелил, Хадсон купил собственное жильё в центре города, но сейчас сдавал его. Тогда он вовсю настаивал на переезде, но Кайли наотрез отказалась: ей хотелось сохранить их совместную жизнь как можно более приземлённой и нормальной. Хадсон спорил, убеждая её, что покупка своего жилья — это совершенно естественный шаг, ведь они планировали это как пара. Но Кайли твёрдо стояла на своём: если они и переедут в собственное жильё, то лишь тогда, когда она сможет вложиться в покупку на равных. Из-за этого они даже немного повздорили, но Хадсон уступил. Купленная им квартира была далеко не скромной, и для Кайли внезапная смена их маленького, уютного жилища на роскошные апартаменты стала бы тогда очередным поводом для стресса, которого в её жизни и без того было достаточно.       Сейчас съехать в ту квартиру Хадсон не мог, поэтому он судорожно соображал, как вывезти вещи, не доставляя Кайли лишних неудобств.       Хадсон также упорно игнорировал сообщения Коннора. Он всё ещё злился на него — в какой-то степени, пусть уже и не так яростно. Он понимал, что Коннору было несладко после того, как тот пошёл на поводу у САА с их нелепыми требованиями, и отдавал себе отчёт в том, что рано или поздно им придётся поговорить. Обо всём.       Коннор уже давно не ребёнок и он прекрасно понимал, что делает. Но Хадсон также знал об его извечном «комплексе спасателя»: Коннор всегда чувствовал себя обязанным сделать жизнь окружающих более комфортной. Он расшибался в лепёшку, оберегая близких от страданий, и при этом буквально продавал дьяволу собственную душу. Хадсона до безумия бесило, что Коннор никогда не ставил себя на первое место и не умел говорить «нет» вещам, которые очевидно его разрушали. От одних только мыслей об этом внутри всё переворачивалось. Вдобавок ко всему, на душу давила тяжесть от осознания, что всю эту жертвенность Коннор проявлял ради своего парня.       С Коннором, с его ранимостью, всегда приходилось действовать с крайней осторожностью. Нельзя было просто ворваться в его жизнь и насильно открыть ему глаза. К нему требовался правильный, чуткий подход, иначе можно было попросту спугнуть его, заставив почувствовать себя ещё более виноватым. Поэтому Хадсон предпочёл переждать, пока утихнет первая злость, прежде чем выходить на контакт.       Была и ещё одна причина, по которой он не отвечал на сообщения. После разрыва с Кайли любые разговоры с Коннором, пока они с ней ещё делили одну жилплощадь, казались ему неуместными. Его преследовало чувство вины. Хадсон не представлял, как будет переписываться с Коннором, пока Кайли ходит где-то рядом. По крайней мере, именно так он себя успокаивал, ведь он не притрагивался к телефону, даже когда она уходила на работу. Хадсон прекрасно понимал: стоит ему заговорить с Коннором, и тот сразу почует неладное. Объяснять истинные причины не хотелось, но и врать парню было выше его сил. Сделать вид, будто он просто занят или избегает общения, на данный момент казалось наилучшим выходом. Это было куда честнее, чем ложь.       Хадсон летел в Ванкувер с целью наладить отношения с Кайли. Помимо всего прочего. И он ни за что бы не признался Коннору, чем обернулась эта поездка. Да и как бы это вообще звучало? Что бы он ему сказал? «Она знать меня не хочет, потому что поняла, что у меня встаёт, когда ты мне снишься»? Или: «Она рассталась со мной, потому что знает о моих чувствах к тебе»? Исключено. Хадсон не собирался вываливать на него это, но и лгать ему не хотелось. Переждать и уклониться от ответа сейчас казалось самым разумным решением. Конечно, когда Коннор в итоге поймёт, что поездка в Ванкувер ничего не исправила, посыплется куча вопросов. Наступит момент, когда Хадсону придётся сдаться и, чтобы не врать, открыть всю правду о своих чувствах. И эта перспектива пугала его до усрачки.       «Ещё один день», — решил он про себя. Ещё один день без ответов.       В тот вечер Кайли вернулась с работы непривычно рано и вызвалась помочь ему собрать оставшиеся вещи. Они упаковывали коробки в полном молчании. Собственно, за последние дни, когда первая буря утихла, они почти не разговаривали. Всё вокруг стало чужим и странным. О принятом решении Хадсон не жалел: он понимал, что попытайся они сохранить эти отношения, вернуть Кайли в свою жизнь как близкого и надёжного человека в будущем стало бы окончательно невозможно. Наверное, это было эгоистично до крайности — практически вынудить девушку, с которой пробыл вместе больше шести лет, порвать с тобой из-за чувств к другому человеку, и при этом иметь наглость надеяться на то, что она останется в твоей жизни. Но Хадсона немного утешала мысль, что она и сама этого хотела. Пусть и не прямо сейчас.       К ночи все вещи Хадсона были упакованы и разложены по коробкам. Кайли вызвалась приготовить ужин, но Хадсону нужно было чем-то себя занять. Повисшая между ними неловкость и навязчивые мысли о Конноре сводили с ума, поэтому он настоял на том, что возьмёт готовку на себя.       От мыслей о Конноре в груди болезненно давило. Хадсон понимал, как сильно тот тоже хочет поговорить. Они ещё никогда не молчали так долго; созванивались чуть ли не каждый день — практически ежедневно. И эта тишина сводила его с ума, лишая покоя. Но в то же время он убеждал себя, что всё делает правильно. Нельзя, чтобы эта болезненная привязанность к Коннору управляла его мыслями. Уж лучше провести время на кухне, чем позволить Кайли приготовить ужин, а самому под предлогом прогулки сбежать на улицу и наконец набрать номер Коннора.       Оказавшись у плиты, он решил приготовить пасту — блюдо, требующее времени. Это поможет хотя бы немного заглушить гул в собственной голове.       Хадсон как раз доставал из холодильника овощи для соуса, когда в дверях кухни появилась Кайли.       — Я знаю, что вела себя невыносимо все эти дни, — тихо произнесла она.       Хадсон перехватил овощи поудобнее и толкнул дверцу холодильника бедром. Прежде чем ответить, он нахмурился:       — Невыносимо? Потому что тебе нужно личное пространство, чтобы прийти в себя без моего постоянного присутствия перед глазами? — он коротко и горько усмехнулся. — Я уеду завтра, Кайли. — Он выложил овощи на столешницу и полностью повернулся к ней. — Не знаю, остановлюсь ли в отеле — как-то глупо жить там в родном городе — но обещаю: когда ты завтра вернёшься с работы, меня здесь уже не будет.       Ему не нужно было долго вглядываться в её лицо, чтобы понять: ей от этих слов так же паршиво, как и ему. Если не хуже. Кайли тоже ненавидела мысль, что после стольких лет совместной жизни он тихо съедет из их общей квартиры, как какой-то преступник.       — Ты не обязан этого делать, — наконец выговорила она. — Прости за мою резкость.       — Даже не вздумай извиняться. — Хадсон шагнул к ней и уже занёс руку, собираясь привычным жестом коснуться её щеки, но вовремя отдёрнул пальцы. До него дошло, что он больше не имеет на это права. — Это я виноват перед тобой, ясно? Не ты.       — Ты не виноват, милый. — Кайли прикусила губу на последнем слове. Хадсон грустно улыбнулся: отпускать то, что они строили вместе больше шести лет, было чертовски тяжело. — Ты был бы виноват лишь в том случае, если бы промолчал, зная правду о своих чувствах.       — Я всё равно поступил паршиво, учитывая всё случившееся, — вздохнул Хадсон. — Думаю, сейчас нам обоим лучше побыть порознь и во всём разобраться. — Он сделал паузу. — Мой завтрашний отъезд — это меньшее, что я могу сделать, чтобы дать тебе спокойно выдохнуть.       — Ладно, не будем выяснять, кто из нас больше виноват, — Кайли слабо улыбнулась. — Наверное, это нормальная реакция, да? — Хадсон кивнул. — Если мы на какое-то время полностью прекратим общение, я смогу залечить свои раны.       — Я тоже.       Хадсон подошёл ближе, поцеловал её в лоб и крепко прижал к себе. Объятие длилось всего несколько секунд, после чего он мягко отстранился.       — Если мы продолжим в том же духе, то останемся сегодня без ужина.       Он отвернулся к столу, пряча повлажневшие глаза. Кайли так и осталась стоять, прислонившись к косяку. За окном ещё виднелся бледный вечерний свет, но в комнате уже сгущались сумерки, поэтому Хадсон щёлкнул выключателем, разом прогнав все тени.       На кухне запахло варёными спагетти и жареным луком. Кайли подошла ближе, взяла пару томатов и принялась помогать Хадсону снимать с них кожицу. Несколько минут они провели в полном молчании, нарушаемом лишь стуком ножа по деревянной доске да бульканьем соуса на плите. Хадсон ловко поймал себя на мысли, что никогда раньше не замечал, как сильно шумит их холодильник.       — Может, тебе пожить у Софи? — спросила Кайли, не отрывая глаз от помидоров.       Хадсон думал об этом, но ему очень не хотелось объяснять Софи, с какого перепугу ему резко понадобилось жильё, и он не знал куда девать всю эту гору чемоданов и коробок. Были и другие друзья, но каждый следующий вариант казался ещё хуже. Не потому, что его друзья плохие, а потому, что начнётся допрос с пристрастием, к которому Хадсон сейчас совершенно готов не был.       — Может быть, — неопределённо протянул он. На самом деле они с Софи не были настолько близки, чтобы завалиться к ней без предупреждения, но он знал, что она не откажет — тем более ей в эти дни нужно было быть в Монреале. — Я наберу ей позже.       Кайли кивнула, и Хадсону показалось, что в её глазах мелькнуло разочарование от того, что у него уже вырисовывался реальный план отъезда. Словно в тот миг, когда он переступит порог со всеми своими пожитками, их отношения окончательно и бесповоротно превратятся в пепел.

***

      После ужина они сидели за столом. Обстановка немного разрядилась после того, как они дружно раскритиковали собственную стряпню — оба умудрились забыть посолить пасту. За окном окончательно стемнело, и слабый свет от торшера из гостиной отбрасывал на стену причудливые, ломаные тени.       Хадсон взял телефон, чтобы позвонить Софи. Время близилось к ночи, но ему важно было прояснить, сможет ли он пожить в её квартире, пока она в отъезде. Хадсон терпеть не мог кого-то стеснять, и сама мысль о подобной просьбе вгоняла его в ещё больший стресс. Проще было бы уйти в отель, оставить коробки у кого-нибудь в гараже и избавить себя от лишних разговоров. Но Кайли явно нервничала, ожидая ответа от Софи. Она всегда хотела, чтобы они с Софи общались теснее, так что, возможно, и сейчас преследовала эту цель — но Хадсону от этого было не по себе.       — Я наберу Софи, — предупредил он. Кайли кивнула, поднялась со своего места, собрала тарелки и ушла на кухню прибираться после ужина.       Гудки шли долго, прежде чем Софи наконец сняла трубку. Хадсон сразу понял, что она не в номере: на заднем плане гремела музыка, раздавался гул голосов, да и сам тон Софи явно выдавал человека, не слишком контролирующего свои чувства.       — Ах ты гад, — шутливо протянула пьяная Софи, и Хадсон невольно усмехнулся.       — Ты пьяная? — хмыкнул он. — И сколько же ты уже в себя влила?       — Я не считала, но поверь мне, литр крафтового пива в моменты кризиса отлично очищает душу.       — С крафтовым пивом у меня связаны не самые лучшие воспоминания, так что я пас, — открестился Хадсон.       — Ну ты и трус несчастный! — взвизгнула Софи. Хадсон невольно подумал, сколько ещё людей сейчас её слышат, потому что она не просто говорила — она практически орала в трубку.       — Я просто предпочитаю переживать похмелье без бурных объятий с унитазом, — парировал Хадсон. — Ты кстати ещё в Монреале?       — Ага, — отозвалась Софи. — А что? Замышляешь что-то, от чего потом всё равно открестишься и в итоге кинешь меня?       — Я никого не кидал, — фыркнул Хадсон. — Мы даже договориться ни о чём не успели, так что не считается.       Софи принялась заплетающимся языком припоминать ему, как она вечность умоляла его встретиться. В этот момент Хадсона внезапно осенило: лучшим вариантом для хранения вещей будет его мама. Пожалуй, она единственный человек, который молча примет все эти коробки, не станет лезть в душу с расспросами и просто подождёт, пока он сам созреет для разговора. Конечно, это фактически поставит жирную точку и подтвердит, что их отношениям с Кайли пришёл конец. Но это ведь мама, с ней он как-нибудь перетерпит неловкость. Приняв решение, он перестал вслушиваться в пьяный трёп Софи и понял, что просить её ни о чём не станет.       — Ну и что ты думаешь насчёт этого?       «Чёрт», — пронеслось в голове у Хадсона. Он понятия не имел, о чём только что спросила Софи, поскольку напрочь выпал из реальности, погрузившись в собственные мысли.       — Ты там одна? — перевёл он стрелки, задав встречный вопрос. Софи была достаточно пьяна для того, чтобы легко переключиться. Так и вышло.       — Нет, я не одна, — отозвалась она. — Погоди, на, возьми…       Голос Софи отдалился от трубки, и если бы не продолжающийся шум на заднем плане, Хадсон решил бы, что она просто сбросила вызов.       — Алло?       У Хадсона внутри всё оборвалось, стоило ему услышать этот голос. Проклятье. Он так отчаянно скучал по нему, что от одного только приветствия все нервы в теле натянулись как струны. Он хотел что-то сказать, но из горла не вылетело ни слова.       — Алло? — повторил Коннор.       — Привет, — наконец выдавил Хадсон едва слышным шёпотом, и это слово вырвалось вместе с тяжёлым, измученным вздохом. В этот миг разум напрочь отказался служить телу: несмотря на то, как сильно он тосковал по Коннору, несмотря на всю вспыхнувшую радость от его голоса, мозг тут же услужливо подкинул весь тот ком обиды и злости, что копился в нём всё это время. Обиду за ту встречу, за то, что Коннор не пришёл в отель, заставил его ждать, за то, что спал со своим парнем, за то, что задвинул Хадсона на задний план и даже не попытался обсудить тот их сорвавшийся поцелуй.       На долю секунды Хадсон словил себя на мысли, до чего же глупо он, должно быть, выглядел со стороны.       — О… — замялся Коннор. — Ты как, всё в порядке?       — Всё нормально, — отрезал Хадсон, косясь в сторону кухни. Сердце колотилось как сумасшедшее — точь-в-точь как у изменявшего парня, которому тайком позвонили прямо при партнёре.       — Прости, — тихо извинился Коннор. — Не хотел тебя беспокоить. Я понятия не имел, что Софи…       — Всё в порядке, — перебил его Хадсон, заметив, что Кайли на кухне уже вытирает полотенцем руки. Она закончила с посудой, а значит, сейчас вернётся за стол, чтобы узнать вердикт Софи. — Мне пора.       Он нажал на отбой, не дожидаясь ответа Коннора — фактически бросил трубку. Ему меньше всего хотелось прямо сейчас признаваться Кайли, что он разговаривал вовсе не Софи. Что это был Коннор.       — Ну что там? — спросила Кайли, ожидая подробностей.       — Софи сейчас не в том состоянии, чтобы решать такие вопросы, — Хадсон выдавил подобие улыбки. — Она пьяная в хлам.       — Оу.       — Думаю, оно и к лучшему. Я решил, что отвезу вещи к маме.       Кайли заметно побледнела. Хадсон понимал, почему она сама не озвучила этот вариант: вмешивать его мать никому не хотелось, но главное — это делало происходящее окончательным и бесповоротным. Тот факт, что Хадсон перевезёт свои вещи к матери, и та неизбежно обо всём узнает, превращал их разрыв в неоспоримую реальность.

***

      Кайли настояла на том, чтобы Хадсон подождал её: она хотела поехать к его матери вместе с ним. После стольких лет совместной жизни ей хотелось проводить его и попрощаться по-человечески. Она понимала, что если не сделает этого сейчас, то, скорее всего, больше никогда не решится. Кайли пообещала освободиться в студии пораньше и сразу приехать. Хадсон согласился. К тому же ему это было даже на руку: на сегодня у него было запланировано онлайн-интервью для журнала «Эксклейм!», которое могло помочь отвлечься от душевных терзаний, вынудив сосредоточиться на чём-то другом.       Интервью проходило легко: никаких технических неполадок, да и сама беседа получилась довольно увлекательной. Хадсон говорил без умолку, развёрнуто отвечая на каждый вопрос, и на какое-то время все мысли о Конноре и Кайли отступили в сторону. Точнее, отступили до тех пор, пока телефон на столе не завибрировал, а на засветившемся экране не всплыло имя Коннора.       Хадсон невольно напрягся. И дело было не только в том, что за последние дни любая мелочь, связанная с Коннором, выбивала его из колеи сильнее обычного. Просто Коннор редко звонил без предупреждения, и уж тем более никогда не набирал ему по обычной связи — он всегда предпочитал видеозвонки. Впрочем, Хадсон его понимал: сейчас они были, мягко говоря, не в лучших отношениях. Возможно, тот просто прощупывал почву. И всё же внутри шевельнулась тревога.       Сбрасывать вызов не пришлось — Хадсон так долго колебался, что телефон замолк сам по себе. Чтобы вибрация больше не отвлекала его во время записи, и если Коннор решит перезвонить, он взял мобильный и спрятал его между коленями.       — Хадсон?       Он вскинул голову, с ужасом осознав, что прослушал добрую половину вопроса.       — Простите, у меня тут телефон… Извините, ради бога, — поспешно забормотал он.       — Ничего страшного, — отозвался интервьюер. — Я спросил о том, планируете ли вы и дальше развиваться в модельной индустрии, после вашего успешного дебюта на показе высокой моды?       К моменту окончания интервью Кайли уже была дома. Гизмо замяукал прямо перед тем, как повернулся ключ в замке, и Хадсон услышал её шаги где-то в глубине квартиры. Зная, что у него идёт запись, она не стала шуметь и заходить в комнату.       Во время короткого перерыва Хадсон отправил Коннору сообщение, напомнив об интервью и объяснив, почему не смог ответить. Но даже теперь, когда долгий разговор с интервьюером подошёл к концу, Коннор так ничего и не ответил.       Хадсон резонно предположил, что тот, скорее всего, занят. И наверняка со своим парнем — от этой мысли желудок моментально скрутило узлом. Зачем тогда было звонить, если ты даже не пытаешься набрать снова? Неужели он настолько поглощён своим бойфрендом? Долго не раздумывая и наплевав на собственное правило не общаться с Коннором в присутствии Кайли, Хадсон решился набрать его по видеосвязи. Просто чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Если не ответит — значит, действительно занят делами. Но Коннор отклонил вызов. Хадсон помрачнел и швырнул телефон на кровать.       В голове пронеслись тысячи мыслей, но все они неизбежно сходились в одной точке: Коннор сейчас с Франсуа.       Хадсон так и остался стоять посреди комнаты, гипнотизируя взглядом мобильный, лежащий на покрывале, и беззвучно умоляя его зазвонить. Ну же! После всей этой злости, после того, как Коннор заставил его ждать, Хадсон наконец переступил через себя и набрал его сам, а тот просто взял и сбросил. Хадсон попытался воззвать к голосу разума. Коннор не обязан бросать все свои дела только потому, что Хадсон соизволил поговорить. Или хотя бы проверить, как у него дела. Он упрямо твердил себе, что не имеет никакого права злиться на лучшего друга за то, что тот проводит время со своим парнем. Хадсон тяжело вздохнул, ведь вся его досада в этот миг сводилась к одному: Коннор опять поставил Франсуа на первое место.       Сердце сделало кульбит, когда экран снова вспыхнул. Хадсон чуть ли не коршуном бросился к телефону, но лицо его мгновенно потяжелело — это был не видеозвонок, а обычный. Очень странно. Они почти никогда так не делали. Мысль о том, что с Коннором стряслась какая-то беда, разом вытеснила из головы все прошлые обиды, и он нажал на кнопку ответа быстрее, чем успел сообразить.       — Привет? — Хадсон уловил, что его приветствие прозвучало скорее как робкий вопрос. Настолько его сбил с толку этот обычный звонок без видео. — У тебя всё нормально? — тут же выпалил он, озвучивая главный вопрос, стучавший в висках.       — Честно говоря… нет, — глухо отозвался Коннор. — Но я бы не хотел сейчас об этом говорить.       У Хадсона внутри всё сжалось. Он несколько дней психовал и злился на Коннора, а его другу в это время было хреново. Хуже того: раз Коннор открыто признавал, что у него проблемы, но наотрез отказывался изливать душу, значит, стряслось что-то по-настоящему серьёзное. И это вряд ли была очередная ссора с Франсуа. Хадсон нутром чуял — тут другое.       — Тогда зачем ты мне звонил? — слова прозвучали куда суше, чем ему хотелось бы. Не грубо, но как-то неправильно. Хадсон отчётливо слышал, как в гостиной шуршит Кайли, улавливал тихий скрип её шагов по паркету и приглушённые звуки переставляемых вещей. Сам же он заперся в спальне, словно преступник. Будто разговор с Коннором непременно должен был происходить под покровом тайны.       — Потому что хотел поговорить с тобой, — почти шёпотом произнёс Коннор. — Я соскучился.       Сердце Хадсона сначала замерло, а затем с бешеной силой заколотилось о рёбра. Проклятье. Как же он ненавидел себя за эту слабость, вспыхивающую от простых слов Коннора. От одного лишь его голоса на том конце провода. Они ведь миллион раз говорили друг другу «я скучаю» — без всякого заднего умысла. Но теперь, когда Хадсон до конца осознал свои истинные чувства, эта фраза делала его уязвимым. Будто его обнажили перед всем миром.       В любой другой раз он бы тепло улыбнулся и ответил, что они скоро увидятся, или бросил бы встречное «я тоже». Но сейчас слова Коннора так сильно оглушили его, в них будто скрывался столь глубокий для него смысл, что он просто потерял дар речи.       — Я знаю, что ты сейчас с Кайли, и мне не следовало звонить…       — Да, — поспешно перебил его Хадсон, словно эта констатация факта могла оправдать его неспособность ответить так, как просило сердце. — Я с Кайли.       Он слишком поздно сообразил, как двусмысленно это прозвучало. Сам того не желая, он придал своим словам излишнюю строгость — особенно после их недавнего разговора о границах, которые ни один из них толком не мог соблюдать. Коннор наверняка истолковал это превратно, ведь раньше Хадсон никогда так не отгораживался. И он понял, что оказался прав, когда Коннор тихо ответил:       — Прости, что отвлёк. Хорошо вам провести время.       В трубке раздались короткие гудки. Хадсон осознал случившееся, только когда вызов завершился. Тот что, только что бросил трубку?       Технически, вчера Хадсон поступил точно так же. Но сейчас его нервы были натянуты до предела, и внутри мгновенно вспыхнула ярость.       Не слишком ли много Коннор на себя брал? Да и вообще, не много ли всего навалилось? Сначала он заставил его сидеть и ждать в том чёртовом отеле. Потом решил подписать этот блядский контракт с САА. Затем строчил сообщения посреди ночи. Теперь вот позвонил, заставил известись от тревоги и оборвал связь только из-за того, что Хадсон упомянул Кайли. Да Коннор сотни раз вклинивался, когда Хадсон был со своей девушкой, и никому никогда не приходило в голову бросать трубки. По крайней мере, не в таком тоне.       Да, Хадсон знал, что Коннору плохо. Но разве это давало ему право так себя вести?       В ярости Хадсон едва не нажал кнопку повторного набора. Но он был слишком взбешён, а меньше всего на свете ему хотелось, чтобы Кайли услышала их разборки. Не хватало только скандала с парнем, к которому он неравнодушен, в её же квартире спустя пару дней после расставания.       Он вихрем вылетел из спальни и чуть не снёс Кайли в коридоре.       — О, — встрепенулась она. — Ну как всё прошло? — Она имела в виду интервью.       — Я сейчас вернусь, — буркнул он, проигнорировав вопрос. Скрыть клокотавшую внутри злость, несмотря на все усилия, не удалось.       Он выскочил на лестничную клетку, едва натянув задники кроссовок, и захлопнул за собой дверь с такой силой, какой никогда себе не позволял. Хадсон ненавидел хлопать дверями, но сегодня у него окончательно отказали тормоза.       Он набрал Коннора, на ходу вдавливая кнопку вызова лифта. Коннор снял трубку, но не успел произнести и слова, как Хадсон взорвался:       — Ты, блять, так и не пришёл в тот день в отель! Я ждал тебя целый чёртов день, а ты не пришёл, не написал и не позвонил. Не сделал ничего из этого! — Он судорожно перевёл дыхание. — Я места себе не находил от беспокойства, а тебе, похоже, было абсолютно насрать, Коннор. А потом ты пишешь мне посреди ночи и спрашиваешь, можем ли мы поговорить? Неужели тебе настолько насрать на моё мнение? На то, что я чувствовал в тот момент? — О неудавшемся поцелуе Хадсон намеренно решил умолчать.       — Да о чём ты вообще? — в голосе Коннора послышалось искреннее недоумение.       — А сам как думаешь?! — рявкнул Хадсон. — О той дурацкой встрече! О той херне, на которую ты подписался, лишь бы прикрыть задницу своего парня!       — Хадди… — попытался сказать Коннор, но Хадсон не дал ему вставить ни слова.       — Ты не маленький ребёнок и уж точно не супергерой, чтобы жертвовать собой ради мистера «моя жизнь катится под откос, я старый неудачник», только потому, что ему это выгодно! — Хадсон злобно выдохнул. — А как же ты? О себе ты подумал? О своих чувствах? Ты настолько сильно его любишь, что готов молча глотать всё это дерьмо и смотреть на то, как он устраивает дешёвый цирк с другим мужиком ради дешёвой популярности?!       — Хадди… — повторил Коннор настойчивее.       — Да к чёрту всё это! — выплюнул Хадсон. — Я знаю, что ты терпеть не можешь, когда я лезу в ваши отношения, и к чёрту все эти ебучие границы, но тебе не кажется, что пора остановиться?! Этот кретин тебя не любит. Не может любить — раз спокойно позволяет человеку, которого якобы ценит, проходить через весь этот ад ради собственной выгоды!       — Хадди! — Коннор сорвался на крик, и только в этот момент Хадсон осознал, что сам уже практически орёт на весь коридор, выпаливая слова с такой скоростью, что Коннор не успевал вставить и слова. — Нет… прости. Я не хотел кричать, просто…       Уловив панические нотки в голосе Коннора, Хадсон понял, что тот испугался собственного крика — ведь он когда-то клялся, что больше никогда не повысит на него голос. Но Хадсона это сейчас не задело. В данную секунду этот выплеск эмоций казался жизненно необходимым, иначе он бы просто взорвался. Рядом с ним уже начали оборачиваться редкие прохожие: Хадсон даже не заметил, как вышел из лифта и теперь стоял посреди вестибюля на первом этаже.       Он знатно перегнул палку. Коннор имел полное право послать его куда подальше.       — Всё нормально, — уже тише произнёс Хадсон. — Извини.       — Не извиняйся, — Коннор тяжело, прерывисто выдохнул. — Ты…       — Что?       — Ты разочаровался во мне.       Хадсон ещё со времён той встречи в агентстве понимал, что задолжал Коннору извинения за свой взгляд. Коннор не выносил, когда в нём разочаровывались — особенно те, кого он любил. Хадсон прекрасно знал, что Коннор с самого детства из кожи вон лез, лишь бы угодить окружающим, панически боясь вызвать у них недовольство. При этом Коннор без тени сомнения вычёркивал людей из своей жизни: если отношения переставали клеиться, он просто двигался дальше. Хадсон списывал это на его вечные переезды в детстве — Коннор нигде не задерживался подолгу и не успевал пустить глубокие корни. Из-за этого он так же легко впускал в свою жизнь новых людей. Вся его жизнь строилась по этому принципу.       Но существовал крошечный, особенный круг людей, которых Коннор отпустить просто не мог. Физически. И мысль о том, что он мог разочаровать кого-то из них, не укладывалась у него в голове. Если близкий человек отворачивался от него, Коннор буквально терял почву под ногами и не знал, как жить дальше. Наверное, корни этой проблемы уходили в ту же детскую нестабильность: он легко рвал случайные связи, но если прикипал к кому-то по-настоящему, разрыв становился для него невыносимым.       — И не говори, что это не так, — тихо продолжил Коннор. — Я слишком хорошо тебя знаю. Твой взгляд в тот день сказал всё куда лучше любых слов.       — Прости, — ответил Хадсон, уже окончательно остыв. — Я слишком поздно понял, как это выглядело со стороны.       — Тебе не за что просить прощения, — глухо отозвался Коннор. — Я всё понимаю. Это моя вина. Для меня намного важнее, чтобы ты был со мной честен.       — Я и был честен, — выдохнул Хадсон. — Понимаю, как тебе тяжело со всем этим справляться, но… — он сделал паузу. — Всё это сплошной абсурд. У меня есть ещё куча мыслей на этот счёт, но я, пожалуй, лучше остановлюсь.       До Хадсона внезапно дошло, что Коннору и так хреново, а он поддался вспышке гнева и просто обрушил на него тонну обвинений, чтобы успокоить собственное сердце. Сам того не желая, он лишь усугубил то состояние, в котором Коннор сейчас находился.       — Я не игнорировал тебя специально, — наконец тихо произнёс Коннор. — Я решил, что раз ты во мне разочарован, то и видеть меня не захочешь. А потом… — он запнулся на пару секунд. — Потом у нас с ним состоялся разговор. — Он не назвал Франсуа по имени, но Хадсон и так всё понял. — Всё затянулось, а когда я наконец добрался до телефона… ну, в общем, я написал тебе сразу после этого.       — Э-э… — только и смог выдавить Хадсон.       — Ты ведь сейчас не с…? Кайли ведь нет рядом? — нерешительно спросил Коннор.       — Нет, — твёрдо отрезал Хадсон. — Я выскочил из квартиры, чтобы позвонить тебе.       Воспоминание о том, как шумно он ушёл, больно кольнуло под дых. Желудок перевернулся от мысли, что сейчас придётся возвращаться обратно и как-то объясняться с Кайли.       — Ты бросил трубку, чёрт бы тебя побрал, — буркнул Хадсон.       — Ты сделал это первым, — парировал Коннор, напоминая про сорвавшийся звонок во время его встречи с Софи.       — Я был зол, — слабо попытался оправдаться Хадсон.       — Знаю, — эхом отозвался Коннор.       — Где ты? — спросил Хадсон.       — В Виннипеге.       — Разве вы не должны были лететь туда послезавтра?       Внутри у Хадсона всё похолодело. Раз Коннор сорвался раньше времени, это могло означать только одно: он от чего-то бежал.       — Ну да, должны были, но… — Коннор замялся. — Мне пришлось улететь раньше. Это долгая история. Расскажу при встрече.       — С тобой точно всё в порядке?       Наверное, не стоило этого спрашивать — Коннор ведь ясно дал понять, что не настроен на откровения — но Хадсон не удержался. Осознание того, что Коннору хреново и он в одиночку улетел в другой город, отозвалось внутри острой, тревожной необходимостью быть рядом.       — Нет, — выдохнул Коннор, и его голос прозвучал так беззащитно, что у Хадсона физически сжалось сердце.       — Не хочешь созвониться по видео?       — Нет.       — Ладно, — Хадсон заговорил мягче. — Получается, я оставил тебя одного разгребать весь этот кошмар?       — Нет, — поспешно возразил Коннор. — Ты ведь сейчас рядом.       Хадсон прикрыл глаза, пытаясь убедить себя, что этот разговор, возможность выслушать и напомнить Коннору, что он не одинок — это максимум, что он может сделать на расстоянии. Но он физически не мог вынести мысль о том, что Коннор сейчас сидит один в чужом городе, раздавленный и брошенный всеми. Коннор был слишком ранимым, о нём нужно было заботиться. Он заслуживал того, чтобы его выслушали. Прижали к себе. Обогрели. И Хадсон просто не мог допустить, чтобы тот справлялся с этой тяжестью в одиночку.       Он безумно по нему скучал. Прошло всего несколько дней, а казалось, что вечность. Слышать его голос было облегчением, но в то же время этот надломленный, далёкий тон причинял невыносимую боль. Они ведь всегда спасали друг друга. Всегда. И внутренний голос Хадсона так настойчиво твердил, что Коннор в нём нуждается. Что его нельзя оставлять одного.       Но дело было не только в Конноре.       Дело было и в нём самом.       Он безумно скучал. Хотел увидеть его. Быть рядом. Почувствовать его тепло.       — Я тоже по тебе соскучился, — наконец тихо произнёс Хадсон. — Скоро увидимся, и обо всём поговорим, когда ты будешь готов.       На этот раз они повесили трубки одновременно. Хадсон ещё несколько секунд стоял неподвижно, сжимая в руке телефон и глядя на потемневший экран.       И именно в этот миг к нему пришло чёткое осознание.       Ему нужно полететь в Виннипег.       Он не мог оставить Коннора одного. Эта мысль намертво засела в голове и груди. Да, он понимал, что Коннор будет занят на съёмках. Понимал, что сорваться в другой город ради одного дня поддержки, а потом лететь обратно в Торонто на съёмки — затея, мягко говоря, безумная. Импульсивная. Изматывающая. Скорее всего, они увидятся всего на сутки.       Но этих суток будет достаточно.       В то же время ему не хотелось давить. Меньше всего он желал заявиться без приглашения и заставить Коннора чувствовать себя обязанным изливать душу. Хадсон до смерти боялся, что его приезд сочтут за навязчивое требование нарушить молчание. Но где-то глубоко внутри он точно знал: стоит им оказаться лицом к лицу, и Коннору станет легче. Хадсон сможет отвлечь его. Обнять. Напомнить без всяких слов, что он не один. Что даже если весь мир повернётся к нему спиной, Хадсон останется рядом несмотря ни на что.       Он поднялся обратно на этаж и открыл дверь квартиры.       Кайли сидела на диване, Гизмо свернулся клубком у неё на коленях. Дневной свет из окна падал на её лицо, и даже у порога Хадсон разглядел в её глазах неподдельную тревогу. И он не мог её винить. То, как он вылетел отсюда несколько минут назад — с грохотом двери и бешено стучащим сердцем — не предвещало ничего хорошего.       — Всё нормально? — негромко спросила она.       Хадсон почувствовал себя последней тварью. Он всего несколько дней назад поставил крест на шести годах отношений — и уже спит и видит, как покупает билет на самолёт к Коннору. Он только что говорил с ним — и теперь вынужден смотреть Кайли в глаза и сказать ей, что ему нужно уехать. Это противоречие давило на него многотонным камнем.       Он так и застыл у порога, не в силах сделать и шага. Ноги стали ватными, словно любое движение вперёд означало бы признание чего-то необратимого. Заметив, как от его затянувшегося молчания Кайли бледнеет ещё сильнее, он заставил себя выдавить:       — Мне, наверное, нужно улететь в другой город, — тихо произнёс он, будто приглушённый тон мог хоть немного смягчить удар.       — Что?       Хадсон прекрасно понимал её замешательство. Его чемоданы и коробки до сих пор сиротливо громоздились по всей квартире; сегодня они должны были отвезти их к его матери, чтобы поставить в этой главе красивую и достойную точку. Этот день задумывался как финальный аккорд их отношений.       — Я… — он опустил глаза, не в силах вынести её взгляд. — Мне нужно уехать.       — Я не понимаю, — выговорила Кайли. В её голосе пока не было злости — только глухое оцепенение.       — Прости меня, — выдохнул Хадсон, и на этот раз вся тяжесть его вины проступила со всей отчётливостью.       — Оу… — только и смогла выдавить она.       — Мне правда очень жаль, — повторил он, будто эти слова могли хоть что-то исправить.       — Коннор?       У Хадсона сжалось горло, когда он услышал это имя из её уст. Он не мог заставить себя поднять голову — не хватало духу посмотреть ей в лицо и признаться вслух.       Он просто кивнул.       — Забирай свои вещи и проваливай отсюда, — процедила Кайли сквозь зубы. — Я не хочу, чтобы они оставались здесь. Я же ясно тебе сказала.       — Я знаю, но…       Он осёкся, когда она резко поднялась с дивана. Гизмо кубарем скатился с её колен и замер на полу, чутко уловив, как изменилась атмосфера в комнате.       — Нет, — отрезала она ледяным тоном. — Ты полетишь на своём чёртовом самолёте только после того, как вывезешь отсюда всё до последней нитки. — Она не кричала — в этом не было нужды. Её слова били наотмашь, так что Хадсон едва не отшатнулся. — Катись куда угодно, но сперва забери свои шмотки.       Хадсон понимал: все те утренние слова Кайли, когда она благородно подталкивала его открыться Коннору, не были фальшью, но дались ей только благодаря колоссальным усилиям воли. В тот момент она искренне пыталась поступить правильно, быть выше этого и проявить максимальную зрелость. Но сейчас, застигнутая врасплох, видя, как он без тени сомнения снова задвигает её на задний план ради Коннора, она предсказуемо сорвалась.       — Хорошо, — тихо отозвался Хадсон, понимая, что это меньшее, чем он мог отплатить ей за всё, что она для него сделала. — Прости меня.

***

      Они подъехали к дому матери Хадсона примерно после шести. Кайли молчала всю дорогу, да и Хадсон не пытался завязать разговор. Он прекрасно понимал, что переступил черту. Зашёл слишком далеко. Это был отчаянный, глупый порыв, вызванный лишь знанием того, что Коннору плохо.       Мать встретила их широкой, тёплой улыбкой — той самой, от которой Хадсон всегда чувствовал себя в безопасности. Но её радость мгновенно угасла, стоило ей увидеть, как сын открыл багажник и начал доставать коробки. Кайли в это время уже вытаскивала чемоданы с заднего сиденья.       — Что происходит? — в голосе матери тут же проступила тревога.       — Прости, что не предупредил заранее, мам, — тихо сказал Хадсон, не поднимая глаз и прижимая к груди одну из коробок. — Можно я поживу у тебя какое-то время?       — Что случилось? — повторила она, на этот раз переводя взгляд на Кайли.       Кайли ничего не ответила вслух, но то, как её лицо исказилось в грустной, вымученной улыбке, сказало само за себя. Мать Хадсона обо всём догадалась почти мгновенно.       — Ох… — тихо вырвалось у неё.       Она отступила в сторону, пропуская их с вещами в дом, а затем сама направилась к машине, чтобы помочь разгрузить остальное.       Ночью Хадсон лежал на кровати в своей старой комнате. Закинув одну руку за голову, а вторую положив на живот, он скрестил ноги и неподвижно смотрел в потолок. В воздухе всё ещё витало что-то родное, домашнее, и это дарило странное ощущение покоя.       Мать не стала устраивать допрос с пристрастием, и это его успокоило. Он знал: она выслушает, когда он сам созреет для разговора. Точно так же она не проронила ни слова, когда пригласила Кайли остаться на ужин, а та вежливо отказалась. Женщина просто крепко обняла её перед уходом и поблагодарила за всё. Напоследок она добавила — возможно, пытаясь убедить саму себя, что это всего лишь затянувшаяся ссора, — что Кайли всегда будет желанным гостем в её доме.       Когда Кайли подошла к входной двери, Хадсон перехватил её руку, не дав взяться за ручку. Мама, наблюдавшая за ними из центра гостиной, деликатно ушла наверх, чтобы оставить их наедине. Хадсон сжал ладонь Кайли, но она так и не повернулась в его сторону.       — Прости, что остался конченым эгоистом до самого конца, — прошептал он, и голос его дрогнул.       Он искренне жалел о своей импульсивности, о том, что совершенно не подумал о её чувствах. Где-то глубоко внутри это послужило очередным напоминанием: он попросту не заслуживает такую девушку, как Кайли.       — Теперь это не важно, — бросила она, упорно глядя в сторону. — Ты довольно быстро вернул меня с небес на землю.       — Кайли…       — Счастливого пути, — добавила она, и в её голосе звенящей струной проскользнула едва скрываемая обида. — Надеюсь, мы ещё когда-нибудь увидимся.       Кайли снова попыталась открыть дверь, но Хадсон заблокировал выход. Он понимал: нужно отпустить. Понимал, что обязан дать ей уйти. Но эгоистичная часть его натуры противилась такому финалу. Ведь стоило ей переступить этот порог, как всё действительно закончится. И это осознание причиняло дикую боль — пусть даже он, по своему обыкновению, осознал всё слишком поздно.       — Прости меня, — взмолился он.       — Тебе самому ещё не надоело повторять одно и то же?       — Но я правда говорю это от чистого сердца.       — Хадди… — Она наконец повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. — Нельзя всю жизнь извиняться за то, что ты любишь одного человека и не любишь другого.       — Не говори так…       — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — перебила Кайли. — Невозможно жить и вечно оглядываться, пытаясь угодить всем своими решениями. Ты сделал выбор… точнее, нет, — исправилась она на полуслове, — мы оба приняли решение. И этот исход не делает меня счастливой. — Она горько улыбнулась. — Но то, что я чувствую сейчас, больше не твоя забота.       — Моя.       — Нет, не твоя, — отрезала она. — Она моя и только моя. Делай то, что должен, и выкинь меня из головы. Не нужно делать из всего этого свою личную драму.       Хадсон нахмурился.       — Думаешь, я теперь всю жизнь буду по тебе плакать? — с лёгкой усмешкой спросила она.       — Нет. Я надеюсь, что ты не прольёшь из-за меня ни одной слезинки.       — Слишком многого просишь.       — Береги себя, пожалуйста, — тихо попросил Хадсон.       — И ты, — отозвалась Кайли.       Хадсон шагнул вперёд и заключил её в крепкие, почти отчаянные объятия. Кайли обхватила его за талию и прижалась к нему с такой же силой, уткнувшись лицом ему в грудь. Её прерывистое дыхание выдавало слёзы, которые она из последних сил пыталась сдержать.       — Ближайшие несколько дней я буду тебя ненавидеть, — прошептала она ему в куртку.       — Ненавидь меня сколько угодно, — пробормотал Хадсон. — Выплесни всё, не жалей меня. Я этого не заслужил.       — Да, — тихо согласилась она. — Не заслужил.       Кайли отстранилась, сделала глубокий вдох и распахнула дверь. На долю секунды она замерла на пороге — возможно, в последний раз ожидая, что Хадсон снова её остановит.       Но он не двинулся с места.       Она переступила порог, и Хадсон закрыл за ней дверь. Кайли уезжала на своей машине и настояла на том, что доберётся сама, поэтому спорить он не стал. Стоило замку защёлкнуться, как боль накрыла его с головой. Огромная глава его жизни подошла к концу, и, чёрт возьми, это было невыносимо. Хадсон прислонился спиной к двери, запрокинул голову и несильно стукнулся затылком о дерево.       Сердце бешено заколотилось, когда со двора донёсся звук заведённого мотора. Этот рокот стал финальной точкой. И тут его окончательно прорвало. Кайли уехала — и на этот раз навсегда.       В комнате на кровати завибрировал телефон. Хадсон потянулся к нему и увидел сообщение от Ника: «Я достану тебе ключ от номера. Ему пойдёт на пользу, если ты будешь рядом. И кстати, я забронировал тебе билет на тот же рейс, которым мы возвращаемся в Торонто».       Хадсон на секунду опустил мобильный на грудь, переваривая прочитанное. Он улыбнулся при мысли о том, какой сюрприз устроит Коннору, но ещё больше — от самой возможности снова его увидеть.       На этот раз, подумал он, без удушающего чувства вины в груди.       Виннипег — несколькими днями ранее.       — Что происходит?       Голос Кайли в трубке звучал взволнованно и напугано. Хадсона тут же полоснуло острым чувством вины. События развивались с такой космической скоростью, что ей даже не дали перевести дух после их разрыва. И хуже всего, что звонить первой пришлось именно ей.       — Прости, я как раз собирался тебе набрать, — быстро проговорил Хадсон, закрывая за собой дверь гостиничного номера. Внутри остались Ник и Коннор, для этого разговора ему требовалось уединение.       — С тобой всё в порядке?       — А с тобой? — вернул он вопрос, уклоняясь от прямого ответа.       — Это какой-то бред. Почему именно сейчас? — Кайли казалась совершенно раздавленной и потрясённой новостями.       — Сам не знаю, — он устало выдохнул. — Мы думаем, что это как-то связано с тем первоначальным предложением САА, от которого мы отказались. Несколько дней назад… — Хадсон прочистил горло. — Ну, в общем, я не успел тебе рассказать, у нас была встреча, где я окончательно отверг их условия. Судя по всему, это их месть.       Кайли помолчала несколько секунд, прежде чем спросить:       — И что вы теперь будете делать? Ну то есть… вы хоть что-то сможете предпринять?       — Пока не знаю точно, но, Кайли… — Хадсону было до безумия неловко из-за всей этой ситуации. — Я понимаю, что это очевидно, но ты ведь знаешь, что вся эта статья — полнейшая чушь, верно?       — Разумеется, знаю, — ответила она с лёгким удивлением. — Хадди, я бы никогда в жизни в тебе не усомнилась. Я просто… — она вздохнула. — Когда я это прочитала, мне на секунду стало по-настоящему страшно, вот и всё. Но сейчас не думай об этом. Это не важно.       — Нет, важно. Я не хочу, чтобы ты думала не пойми что.       — И в мыслях не было, — отрезала она. — Честно говоря, меня даже немного обижает, что ты мог обо мне такое подумать.       Хадсон наконец-то смог вздохнуть полной грудью. Не то чтобы он действительно верил, будто Кайли поведётся на статью в жёлтой прессе, но после всего, что между ними произошло, ему было жизненно важно донести до неё одну вещь: пусть он и наломал дров, пусть предал её эмоционально, но физическую черту за всё время их отношений он никогда не переступал.       Хотя, если быть до конца честным перед самим собой, это граничило с лицемерием. Ведь в тот день, когда Коннор едва не поцеловал его — если бы тот не отпрянул в самую последнюю секунду, — Хадсону сейчас пришлось бы расхлёбывать совершенно иные последствия.       — Мне просто нужно было убедиться, что ты мне веришь. А в остальном… Ну, не знаю. Наверное, придётся решать вопрос через юристов. Голова сейчас вообще не соображает.       На том конце провода повисла тишина. Хадсон даже посмотрел на экран, проверяя, не прервался ли вызов.       — Кайли?       — Да? — её голос прозвучал как-то глухо.       — Что-то не так?       — Прости, но… — её тон резко изменился, в нём появилось что-то, чему он не мог подобрать названия. — Ты сейчас с ним?       У Хадсона перехватило дыхание. Он понимал, как тяжело Кайли — особенно сейчас — осознавать, что он сорвался и полетел на другой край света ради Коннора. И бог знает, чем именно она сейчас себя накручивает.       — Нет… То есть да, но мы… — слова выходили какими-то скомканными и нелепыми.       — Давай поговорим позже.       У Хадсона на мгновение закружилась голова. Всё это казалось какой-то сюрреалистичной параллельной вселенной: теперь уже Кайли обрывала разговор из-за того, что он находится рядом с Коннором — в точности так же, как вчера поступил сам Коннор. От этой иронии судьбы внутренности скрутило тугим узлом.       — Ты же знаешь, что между нами ничего нет. Тебе не нужно…       — Я даже не думаю об этом, — перебила Кайли. — Мне просто не по себе от мысли, что ты разговариваешь со мной в его присутствии. Ты можешь это понять?       — Конечно, могу.       — Извини. Я понимаю, что всё это — полнейший абсурд, но, Хадди… Как бы мне ни было тошно от происходящего — особенно сейчас, — я не хочу иметь к этому никакого отношения. Мне нужно просто выдохнуть и побыть в стороне, потому что я… я так больше не могу.       — Да, я понимаю, понимаю, — поспешил успокоить её он. — Я и не думал втягивать тебя в эти разборки. Меньше всего мне хочется, чтобы твои фотографии снова всплыли в сети и на тебя открыли охоту.       — Да плевать мне на фотографии.       Хадсон растерялся. Он не до конца понял, что она имела в виду, и тишина снова затянулась, пока Кайли не заговорила вновь:       — Я хочу пережить наше расставание в покое. Хочу иметь право чувствовать себя паршиво, если мне это нужно. Хочу отвлечься и не быть привязанной к твоим проблемам. — Её голос звучал бесконечно уставшим и надломленным. — Мне нужна передышка от тебя. Хотя бы на несколько дней.       Эти слова ударили сильнее любого ножа. Они прошибли его грудь насквозь. И всё же он был благодарен ей за эту предельную честность, пусть даже от неё на душе стало ещё тяжелее.       — Я сделаю всё возможное, чтобы тебя это не коснулось, — тихо пообещал он.       — Пожалуйста, не ненавидь меня, — попросила она. — Меньше всего я хочу выглядеть стервой в этой ситуации.       — Ты ни в чём не виновата, — тут же отозвался Хадсон. — Мне безумно жаль, что тебе вообще приходится проходить через это. Правда.       — Надеюсь, хуже уже не будет. И я также надеюсь, что у тебя всё наладится, а тот, кто это устроил, получит по заслугам, — тихо произнесла Кайли. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.       — И я желаю тебе того же.       Торонто.       Хадсон нарезал круги по залу ожидания в аэропорту Торонто. Он каждую минуту проверял время, затем переводил взгляд на табло прилёта, ожидая, когда статус рейса Кайли изменится на «Приземлился». Самолёт задерживали почти на час, а совместная встреча с юристами и агентами должна была вот-вот начаться.       Дня два назад Елена поинтересовалась у Хадсона, будет ли Кайли присутствовать на этой встрече, но он твёрдо ответил отрицательно. Он бы ни за что не стал обременять её подобными вещами после их тяжёлого разговора в Виннипеге. Особенно теперь, когда дурацкая статья переросла в полноценные слухи о его романе с Коннором. Хадсон не мог прикрываться Кайли как щитом ради спасения своей репутации — только не тогда, когда в этой формуле был замешан Коннор.       И всё же вселенная всегда находила способ преподнести сюрприз и доказать, что у неё свои планы. На следующий день, к его глубокому изумлению, Кайли сама прислала сообщение. Она извинилась за то, что пишет вопреки собственным словам, и спросила, знают ли они, какие действия принять в адрес прессы.       В тот миг Хадсон ощутил безграничную благодарность. Кайли ведь тоже было несладко, и тем не менее она переступила через свою гордость и душевную боль, просто чтобы поддержать его.       Он искренне сожалел, что их история закончилась именно так. Но он не считал, что променял одни отношения на другие, дело было совсем не в этом. Просто они расстались в той точке, где ещё оставался шанс сохранить дружбу. Продолжи они бороться за эти отношения, и это закончилось бы лишь взаимным разрушением — они бы выжгли всё светлое, что между ними было, окончательно став друг для друга чужими людьми.       Хадсон ответил ей, в общих чертах обрисовав стратегию Елены и деликатно намекнув, что присутствие Кайли на встрече могло бы снять все вопросы. Но настаивать он не стал. У него не хватило бы наглости требовать от бывшей девушки стать живым щитом ради замятия слухов об измене — причём с тем самым парнем, к которому он действительно неравнодушен.       К тому же Хадсон и сам толком не знал, что задумала Елена. Она лишь обмолвилась, что они с Ником и Брэдом нашли выход. Но Хадсон не был дураком и прекрасно понимал, каким именно будет этот выход, если в нём фигурирует Кайли. Впрочем, Кайли сразу дала понять: она не хочет во всё это вникать. Ей искренне жаль, она желает ему удачи, но участвовать в этом фарсе выше её сил. И Хадсон был ей за это даже благодарен.       С тех самых пор, как Елена намекнула на этот план, у Хадсона сосало под ложечкой при мысли о разговоре с Коннором. Он чувствовал, что обязан во всём ему признаться. И не только потому, что Коннор напрямую замешан в скандале, а просто… что вообще Коннор почувствует, узнав об этом? Хадсон мотнул головой, отгоняя мысли.       Он даже представить не мог, как это отразится на Конноре — его отношения с Кайли или её появление на этой встрече. Ведь Хадсон так и не признался ему, что они расстались. Он всё ещё был не готов к этому разговору — слишком уж Коннор был связан с данным решением. Так что для Коннора присутствие Кайли сейчас должно показаться абсолютно естественным.       После тех их поцелуев в Виннипеге — не одного, а целых двух — Хадсон растерял остатки покоя. Мысли крутились вихрем, порой доходя до безумной надежды: а вдруг Коннор чувствует то же самое? Если бы только обстоятельства сложились иначе. Если бы Коннор не был так уязвим в тот момент. Если бы его затянувшаяся история с Франсуа давным-давно завершилась. Тогда Хадсон мог бы обрести хоть какую-то уверенность, что не сошёл с ума в одиночку.       И внутренний голос кричал ему, что всё это правда, что ему не кажется. Он ведь не идиот. Он чувствовал, что между ними всё изменилось, вспыхнув с новой силой. Но в то же время он панически боялся, что лишь выдаёт желаемое за действительное.       В день их возвращения из Виннипега Хадсон впервые в жизни запер дверь своей спальни на замок перед сном. Он слишком хорошо знал Коннора. Знал, что тот по привычке придёт в его комнату, чтобы лечь рядом.       Но как он мог впустить его, если ещё вечером едва сдерживал себя, пока Коннор так внимательно смотрел на него через зеркало? Хадсон был в одном вздохе от того, чтобы повернуться и поцеловать его. Он до безумия хотел прикоснуться к нему, снова почувствовать его губы. Хотел, чтобы Коннор сжимал его волосы, кусал губы, целовал шею. Чёрт, он желал этого так сильно, что ни за что бы не остановился, окажись Коннор той ночью на расстоянии вытянутой руки.       Отсутствие Кайли сорвало последние предохранители. Казалось, все границы стёрты, и он готов ловить каждое мгновение рядом с Коннором.       Но он также отдавал себе отчёт в том, что Коннор сейчас эмоционально нестабилен, а значит, нельзя быть уверенным в искренности его порывов. Да и у самого Хадсона в голове царил полнейший хаос из-за этой злосчастной статьи. Сейчас не подходящее для этого время.       Хадсон стоял за дверью, когда Коннор попытался её открыть. Он был в секунде от того, чтобы повернуть ключ, нажать на ручку и впустить его. Но Хадсон понимал: если откроет, простым совместным сном всё не закончится. Он точно сделает шаг навстречу.       На самом деле он так и стоял, прижавшись лбом к двери и мысленно перечисляя причины, по которым идти в комнату Коннора было ужасной идеей. Он держался на честном слове. И когда он уловил шорох с той стороны — робкую попытку нажать на ручку, затянувшуюся паузу у порога — его желание перестало быть абстрактным. Оно обрело плоть и кровь. И это безумно его пугало.       В те дни в Торонто они почти не виделись вне съёмочной площадки. Пересекались мельком по утрам, ровно настолько, чтобы сесть в фургон и доехать до локации. Отрабатывали совместные сцены и снова разбегались в разные стороны. Последние два дня они даже со съёмок уезжали порознь. Так что времени на нормальный разговор у них попросту не было.       Глубоко внутри Хадсон даже радовался этой паузе. Он не хотел обсуждать поцелуи. Не хотел столкнуться с тем, что Коннор найдёт им какое-нибудь логичное, обыденное объяснение.       Единственное, что удерживало его на плаву, — это убеждение, что Коннор просто поддался минутному порыву из-за своей уязвимости. Хадсон чувствовал: если за этими поцелуями стояло нечто большее, что-то осознанное, то пути назад уже не будет.       Когда самолёт Кайли наконец приземлился и они встретились в зоне прибытия, до начала встречи оставались считанные минуты. Хадсон редко куда-то опаздывал, а если это и случалось, у него всегда была веская причина.       Он быстро достал телефон и отправил сообщение Елене: «Мы едем».       Ещё утром Елена призналась, какое облегчение испытала от этой новости, ведь теперь они могли обсудить все варианты и выйти сухими из воды. Кайли позвонила ему перед самой посадкой и попросила не начинать встречу без неё.       Услышав её голос в трубке, Хадсон буквально сорвался со съёмочной площадки. К счастью, его отпустили до пяти вечера, так что он успевал её встретить. И всё же на протяжении всей дороги его не покидало гнетущее чувство вины.       И не только из-за того, что он буквально вынудил Кайли принять это тяжёлое решение, или из-за того, что она оказалась достаточно великодушной, чтобы продолжать заботиться о нём вопреки всему. Он понимал, что этот шаг дался ей вдвойне тяжело. Ей должно быть невыносимо больно видеть его так скоро.       Ведь несмотря на то, что их прощание у его матери казалось окончательным и бесповоротным, он снова втягивал её в свои проблемы, ранил и лишал возможности спокойно пережить их расставание. Да и у него самого не было времени на это — правда, совсем по другим причинам.       Когда Хадсон и Кайли встретились в толпе, они на мгновение замерли, не зная, как поприветствовать друг друга. Возникла секундная заминка, неловкая дистанция. Хадсон сделал шаг первым и мягко прижал её к себе. Он едва слышно прошептал слова благодарности, коснувшись губами её волос. Она провела ладонью по его спине и искренне улыбнулась.       Она не выглядела такой измученной, как в Ванкувере. Напротив, казалась сияющей и очень красивой. Но Хадсон слишком хорошо её знал, поэтому заметил, каких усилий ей это стоило.       По дороге в ресторан они не проронили ни слова, бездумно глядя в окна. Тишина была неловкой, но вполне сносной. В конце концов, обсуждать им было особо нечего.       Хадсон порывался написать Коннору и предупредить, что едет вместе с Кайли, но эта мысль показалась ему нелепой. Зачем Коннору знать, что его девушка — которая уже не была его девушкой, хотя Коннор об этом и не подозревал — тоже приедет? Почему он вообще чувствовал себя виноватым за то, что везёт её с собой? Он чувствовал вину и перед Кайли, и перед Коннором. От этого диссонанса Хадсон был в шаге от полноценной панической атаки.       Пробки в тот день были на редкость глухими, и путь до ресторана занял гораздо больше времени, чем планировалось. Машины едва двигались под бесконечный гул моторов и раздражающие автомобильные гудки.       Минуту назад звонила Елена, чтобы убедиться, что у них всё в порядке. К этому моменту они были уже близко. Она пообещала сделать заказ на свой вкус, чтобы не терять драгоценное время по их прибытию.       Положив трубку, Хадсон заметил сообщение от Коннора с вопросом, где он. И чёрт, он понимал, что нужно ответить. Но его сковало идиотское ощущение, будто он поступает как последний ублюдок, переписываясь с Коннором в то время, как Кайли сидит на соседнем сиденье. Логикой он понимал, что это касается работы, но заставить себя так и не смог.       Масла в огонь подливали и натянутые нервы. Сам того не замечая, он сжимался в комок, пытаясь предугадать реакцию Коннора на появление Кайли. Ему придётся как-то объяснить, почему он утаил этот факт. Хотя он и сам узнал об её прилёте только утром, а до этого — в условиях полного отсутствия нормального общения — это просто не казалось важным. В общем, он так и не ответил. Решил, что объяснится на месте.       Когда они наконец подошли к нужному залу, сердце Хадсона готово было выпрыгнуть из груди. Это будет первый раз за несколько недель, когда Коннор увидит Кайли рядом с ним… и первый раз после их поцелуев. Он знал, что Коннора неизбежно накроет чувство вины. Господи, он слишком хорошо знал его, чтобы сомневаться в этом.       Хадсон поймал себя на эгоистичной мысли: он снова думает только о себе, считая, что необходимость скрывать причины их с Кайли расставания перевешивали риск того, что Коннор поймёт всё неправильно. Возможно, решение молчать о своих чувствах изначально было паршивой идеей.       Они вошли в зал, когда встреча уже шла полным ходом. Хадсон постарался сделать это как можно незаметнее, но гул голосов тут же стих, и все присутствующие обернулись в их сторону. Он инстинктивно выцепил взглядом Коннора — в глупой попытке проверить, заденет ли его присутствие Кайли.       И он попал в точку. Коннор отвёл взгляд ещё до того, как их глаза успели встретиться. Хадсон почувствовал, как от лица отливает кровь. Он обогнул стол и сел по диагонали напротив Коннора. Тот упорно отказывался смотреть в его сторону.       Елена в двух словах ввела их в курс дела, и обсуждение возобновилось, но Хадсон не мог оторвать глаз от Коннора. Тот выглядел глубоко уязвлённым. Или… взбешённым?       От накатившего волнения Хадсона внезапно так сильно затошнило, что он едва сдержал рвотный позыв.       В какой-то момент Коннор всё же поднял голову, и их взгляды на секунду встретились. Хадсон попытался сказать ему всё одними глазами — он верил, что Коннор поймёт. Но Коннор почти сразу отвернулся, мимолётно взглянув на сидящую рядом с Хадсоном Кайли, выдавил какую-то странную, отстранённую улыбку и снова уткнулся взглядом в стол.       Хадсон не мог оторвать от него глаз. Он упорно считал минуты до момента, когда сможет наконец поговорить с ним и всё объяснить. Словно Коннор безмолвно требовал этих объяснений. Хадсон чертовски хорошо знал его, чтобы притворяться, будто этот разговор не нужен им обоим.       «Как странно», — подумал Хадсон. Не будь у Коннора внутри хотя бы малой доли тех же чувств, он бы точно не стал реагировать подобным образом. Хадсон отчётливо видел: скованность Коннора объяснялась вовсе не чувством вины. Он знал этот взгляд, потому что сам испытывал то же самое, когда видел Коннора рядом с Франсуа. Коннору банально не нравилось видеть Кайли рядом с ним. Он злился.       — Ах, да… — подал голос Ник. — Кайли?       — Да?       — Вот здесь нам как раз и понадобится твоя помощь.       — Конечно.       Хадсон силой заставил себя вернуться к обсуждению за столом. Наступал переломный момент — предстояло решить, какая именно роль отведена Кайли.       — Раз уж поползли слухи об интрижке с Коннором, самая эффективная тактика — не бесконечное отрицание, — ровным тоном начал Ник, — а демонстрация отношений, которые полностью опровергнут эту выдумку. Речь не о пресс-конференции или официальном выходе в свет. Как раз наоборот. Нужно что-то будничное.       — Что конкретно? — спросила Кайли.       — Обычная прогулка. Втроём. Ужин в каком-нибудь публичном месте — без явного налёта показухи, но так, чтобы кадры разлетелись сами собой, — пояснил Брэд. — Если действовать слишком явно, нужный эффект исчезнет. Люди сразу раскусят постановку.       Хадсона бросило в холод. Он почувствовал, как тело сковало напряжением, и это явно не укрылось от Кайли. Желудок скрутило мёртвой хваткой.       Он не сможет. Просто не вынесет этого.       Как, чёрт возьми, они могли провернуть подобное? Посадить за один стол его уже бывшую девушку, которая просила о полном покое, и парня, к которому он испытывает чувства. Это невозможно. Несправедливо по отношению к Кайли. И слишком жестоко по отношению к Коннору.       Ладони мгновенно взмокли от пота. Тревога так сильно сдавила грудь, что стало трудно дышать. Хадсон порывался возразить, сказать хоть слово, пока план не обрёл реальные очертания. Но его взгляд намертво приковался к Коннору.       И от увиденного стало только хуже.       — Всегда найдутся те, кто назовёт это постановкой, — спокойно вмешалась Елена. — Однако большинство верит собственным глазам. Если вы будете выглядеть непринуждённо, вести себя как обычно, сплетни сойдут на нет сами собой. — Она слегка пожала плечами. — А если шумиха не утихнет, Хадсон может сделать что-то более простое — хотя я понимаю, что это более личный шаг. Обычный пост в Инстаграме. Ничего пафосного. Просто снимок с Кайли, показывающий, что в их отношениях всё в порядке. Или даже общее фото или короткое видео, где вы втроём. Насколько я помню, вы уже путешествовали вместе — материала достаточно, чтобы продемонстрировать, что всё по-прежнему идёт своим чередом, и это не судорожная реакция на статью.       — Ну а ты, Коннор, — добавила Елена, — подыграешь в своей манере. Оставишь комментарий, репостнешь пост в историю. Покажешь, что никакого напряжения между вами нет и скрывать нечего.       Коннор наконец поднял глаза и несколько секунд неотрывно смотрел на Хадсона. Этого хватило, чтобы внутренняя буря Хадсона едва не выплеснулась наружу. Он отвернулся, чувствуя себя омерзительно от того, что втянул их в это болото. Всех до единого. И всё из-за собственной неспособности держать язык за зубами. Из-за того, что он не смог просто промолчать. Недавно Хадсон назвал реакцию Коннора иррациональной, хотя единственным виновником всего этого взрыва был лишь он сам.       — Если это поможет Хадди… — раздался голос Коннора. Хадсон не поднимал головы, не находя в себе сил посмотреть на него. — Да, я сделаю это. Наверное, это... всё ещё не выходит за рамки моих границ.       «Границы… границы… границы…»       Хадсон вскинул голову так резко, что едва не хрустнули шейные позвонки. Одно-единственное слово прочертило между ними глухую черту. Хадсон прекрасно понял скрытый смысл. Хватило короткой фразы, чтобы вернуть всю тяжесть их запутанных отношений.       В глазах Коннора читалась невыносимая, глубокая тоска. И Хадсон знал: нет, этот шаг ломал Коннора, выходя за любые рамки. Но парень всё равно пошёл на уступки. Исключительно ради него.       Хадсон не заслуживал Коннора. И Коннор уж точно не заслуживал подобного отношения к себе.       Хадсон уже открыл рот, чтобы вмешаться, но стоило Коннору отвести взгляд, как Кайли под столом крепко сжала его бедро. Она едва заметно покачала головой, призывая промолчать.       — Мы обсудим детали позже, втроём, — ровно произнесла Кайли. Коннор слегка нахмурился, посмотрев на неё, но быстро вернул лицу бесстрастное выражение. — Хорошо? — добавила она, переводя взгляд с Коннора на Хадсона.       — Ладно, — отозвался Коннор, но голос его звучал совершенно безжизненно.       Хадсон недоумённо уставился на Кайли, хмуря брови:       — Что ты творишь?       Кайли слегка наклонилась к его уху. Хадсон терпеть не мог шептаться при других, но он понимал: раз она пошла на такое, значит, её слова предназначались только ему.       — Ты ведь не хочешь устраивать разборки прямо здесь. Мне тоже нелегко, но сейчас не время. Другого выхода у нас всё равно нет.       Вдруг тишину нарушил резкий скрип ножек стула по полу. Коннор поднялся со своего места.       — Простите, — выдавил он, явно подбирая слова. — Я… мне пора. Уже поздно, нужно ехать на площадку.       Затем он посмотрел на Хадсона, и у того сердце ухнуло куда-то вниз.       — Я поеду первым. Твоя сцена всё равно гораздо позже.       Коннор ушёл, толком ни с кем не попрощавшись. За столом воцарилось неловкое молчание, но никто не решился высказаться вслух. Хадсон перехватил взгляд Ника — тот явно пытался проанализировать немую сцену.       Хадсон порывался встать следом, но Кайли перехватила его за руку.       — Не сейчас, — остановила она его. — Сначала закончи встречу. Вам нельзя уходить вдвоём на глазах у всех. Поговорите позже.

***

      Когда после тяжёлой съёмочной смены Хадсон наконец сел в фургон, едущий до арендованного дома, свободным оставалось лишь одно место — на самом заднем ряду, вдали от Коннора. Тот занял переднее сиденье и сидел в наушниках с закрытыми глазами, прислонившись головой к стеклу. Прихода Хадсона он даже не заметил.       Хадсон подумывал попросить Джейкоба поменяться местами, но устраивать сцену на виду у всей съёмочной группы не хотелось. За весь день в перерывах они толком не пересекались, да и Коннор намеренно избегал любого зрительного контакта.       Дорога казалась бесконечной. Хадсон ежеминутно проверял время, словно это могло заставить машину двигаться быстрее. Казалось, мотор должен реветь от напряжения, а они — давно быть на месте. Ему как можно быстрее нужно было добраться до квартиры и поговорить с Коннором. Требовалось словить нужный момент, пока они предоставлены сами себе — Ник ещё днём улетел обратно в Ванкувер.

      Когда фургон затормозил у дома, Коннор первым выскочил наружу. Чеканя каждый шаг своими длинными ногами, он стремительно направился к зданию. Хадсон выждал ровно столько, чтобы выйти цивилизованно и не расталкивать коллег, а затем практически побежал следом.       Он нагнал Коннора уже у дверей лифта. Вверх они поднимались в полном молчании, но Хадсон не мог начать разговор — внутри ехали другие члены съёмочной группы. Тесное замкнутое пространство, чужая пустая болтовня и мерный механический гул поднимающегося лифта — всё это мёртвым грузом давило на грудную клетку.       Стоило дверям распахнуться, и они вышли в коридор, Хадсон решил не терять ни секунды.       — Я понятия не имел, что Кайли прилетит. Узнал об этом только сегодня утром, — выпалил он на одном дыхании, сомневаясь, что Коннор вообще разобрал его слова. — То есть я не сказал тебе, потому что…       — Я вроде не просил передо мной отчитываться, — бросил Коннор, не сбавляя шага по направлению к две тысячи пятому номеру. Он шёл уже не так демонстративно быстро, как по улице, но в каждом его движении сквозило крайнее напряжение.       — А мне важно, чтобы ты знал, — огрызнулся Хадсон. — Остановись на секунду, ради бога.       Коннор резко развернулся, и Хадсон тут же пожалел о своей просьбе: парень выглядел разъярённым. Как настоящий ураган.       — Ты серьёзно хочешь устроить это дерьмо прямо здесь? — Он всплеснул руками, указывая на пустой коридор. — Или как? Нам мало скандалов, хочешь ещё одну грёбаную сцену?       — Не будь ты таким говнюком, — в тон ему ответил Хадсон. — Я просто пытаюсь поговорить по-человечески.       Коннор тяжело, обречённо выдохнул.       — В коридоре я разговаривать не стану.       Он развернулся и дошёл до конца коридора. Хадсон следовал за ним тенью.       — Ты злишься на меня? — спросил Хадсон.       — Нет, — ледяной тон Коннора полностью опровергал его ответ.       — Врёшь ведь, — буркнул Хадсон. — Если злишься, так и скажи…       — Давай зайдём внутрь, пожалуйста, — уже тише, сдерживая эмоции, попросил Коннор. — Мне бы очень не хотелось вываливать всё, что накопилось, у всех на виду.       Хадсон согласно кивнул, пока Коннор открывал замок. Но в ту же секунду ему нестерпимо захотелось схватить парня за руку, развернуть и утащить подальше от этого места. Душу словно наизнанку вывернуло от подступившего бессилия.       — Привет.       Стоило им переступить порог, как с дивана у окна поднялся Франсуа. Хадсон почувствовал, как тело Коннора рядом с ним мгновенно окаменело: тот не мог сделать ни шагу вперёд, но и отступить назад уже не было возможности.       — Простите, я… — начал Франсуа, глядя на Хадсона. Но встретив яростный, полный презрения взгляд, стушевался и отвёл глаза. — Не хотел заявляться без спроса, но Джейкоб проговорился, что… Извини, — повторил он, обращаясь к Хадсону. — Я знаю, что это и твоя квартира тоже, но не мог бы ты оставить нас наедине буквально на пару минут?       — Что, прости? — Хадсон даже не пытался скрыть подступившую ярость.       — Мне нужно поговорить с Коннором.       Коннор по-прежнему безмолвно сжимал дверную ручку. Хадсон стоял чуть позади и не видел его лица, но в этом не было необходимости. Напряжённая, как струна, спина говорила сама за себя.       — Странно, мне казалось, приличные люди сначала узнают, будут ли рады их видеть, прежде чем вваливаться без приглашения, — отрезал Хадсон. Голос звучал жёстко, с явным ядом.       — Мы можем поговорить? — спросил Франсуа у Коннора, демонстративно игнорируя Хадсона.       — Конни… — Хадсон мягко перехватил его за локоть. — Хочешь, я его…       — Хадди? — Коннор наконец подал голос и обернулся. — Пожалуйста, оставь нас. Нам нужно поговорить.       Внутри у Хадсона всё болезненно перевернулось. В голосе Коннора больше не осталось злости; прежние обиды мгновенно улетучились, и Хадсон прекрасно понимал причину. Он ведь сам предсказывал такой исход — Франсуа вёл себя в точности как человек, способный в один прекрасный день просто притащиться в Торонто ради выяснения отношений. И вот этот момент настал.       Пальцы Хадсона, всё ещё сжимавшие руку Коннора, бессильно разжались. На секунду в нём вспыхнуло детское упрямство — настоять на своём, заявить, что Коннор не обязан оставаться один на один с изменником, если сам того не хочет. Но взгляд Коннора заставил его отступить. Возможно, тот наконец созрел для того, чтобы поставить точку. Он несколько дней бегал от тяжёлого разговора об измене, и этот неизбежный момент всё же настал.       — Хорошо, — выдавил Хадсон, хотя слово застряло комом в горле.       Он полностью отпустил руку Коннора и сделал шаг назад. На мгновение накатило глупое желание остаться, подслушать под дверью, не уходить до последнего. Но это значило бы окончательно опуститься на дно в собственных глазах. Коннору требовалось уединение, личное пространство для финальной точки в отношениях с Франсуа. И Хадсону там места не было.       Хадсон ещё секунду удерживал взгляд Коннора, пытаясь без слов донести — что он не злится, что всё совсем не так, как кажется, что ему жаль. Но бушевавшая в груди ревность, скорее всего, исказила этот посыл до неузнаваемости.       — Прости, — едва слышно прошептал Коннор, так, чтобы услышал только Хадсон. — Мы поговорим позже.       Хадсон ничего не ответил. Сердце колотилось так бешено, и в конечном итоге он просто развернулся и вышел, закрыв за собой дверь гораздо мягче, чем требовали бушевавшие внутри эмоции.       Он не имел права злиться. Абсолютно никакого права.       Просто в этот момент он впервые почувствовал себя уязвимым.