Волк в овечьей шкуре.

– Мистер Уизли, пройдите в мой кабинет. – Бросил мистер Крауч как бы невзначай, пройдя мимо моей кабинки и не удосужившись даже притормозить. – Слушаюсь, сэр. – Ответил я ему вслед, отложив толстую папку, в которой рылся последний час, в сторону. На публике начальник всегда обращался ко мне исключительно «мистер Уизли», на «вы» – уважительно, официально, как того требует Устав… но наедине наше общение сводилось к крайне сомнительной форме. Но я тороплю события… В последнее время мистер Крауч ведёт себя странно. Я не имею права так говорить и не смею обвинять его в неадекватности, но с каждым днём сомнения терзают меня всё яростнее, и я не в силах им противостоять. Семечко тревоги стало пускать ростки в моей грудине ровно четыре недели и три дня назад – в понедельник двадцать девятого августа тысяча девятьсот девяносто четвёртого года (29 августа 1994 года) – это дата выжглась в моём мозгу, точно клеймо на крупе ягнёнка, коим я, как оказалось, являлся. Но сначала предыстория. Двадцать второго августа прошёл провальный Чемпионат Мира по Квиддичу, обернувшейся катастрофой, что стала главной головной болью всему Отделу Международного Магического Сотрудничества. На той неделе мистер Крауч был сам не свой: бродил по кабинету, словно тигр в клетке, и никому не давал спуску, даже совсем зелёным новичкам, коих я пару раз заставал плачущими в туалете. Отдел ходил на мысочках – отчего иногда создавалось впечатление кривой, некоординированной пародии на магловское «Лебединое озеро» – лишь бы не издать лишнего шума и не навлечь на себя испепеляющий гнев начальства. Лично мне сохранять тишину было сложнее всего – взял на себя громовещатели. Взрывы со стороны моего стола громыхали по десятку раз на дню, и ровно столько же раз я ощущал на затылке тяжёлый взгляд мистера Крауча, что, как мне начало казаться на третий день, отчаянно силился прожечь в моей голове дыру. И у него почти получилось – по смешному совпадению к субботе двадцать седьмого числа у меня появилось стойкое ощущение дымящейся проплешины чуть выше шеи. Но это было меньшей из проблем, как я осознал позднее. Семь часов утра понедельника двадцать девятого встретили меня тарелкой с пюре, влетевшей в мою сонную физиономию по идее близнецов, срочной перепроверкой всех сделанных за выходные отчётов – в том числе и проекта по толщине стенок котлов – и диким страхом пред внезапно вспыхнувшей мыслью нечаянно столкнуться с начальством в лифте. Я всегда безмерно уважал мистера Крауча – он поистине великий, трудолюбивый и заслуживающий уважения маг… но я никак не мог ручаться, что не рухну в обморок от стресса, если вдруг окажусь заперт с ним в замкнутом пространстве. К моему счастью, этого не произошло. Добравшись до стола, с которого я так и не смог стереть подпалины, вытащил несколько увесистых папок и швырнул на стол с неестественной для себя торопливостью. Называйте это шестым чувством, но я знал, что сегодня что-то пойдёт по наклонной. Это похоже на ощущение, когда что-то смотрит на тебя из темноты. Ты не видишь, но чуешь спиной, затылком, даже рудиментом хвоста зудящую точку – прицел снайперской винтовки – на своей коже, и точно знаешь: ты – нежилец. Но я отгонял эти мысли. И впрямь, что может со мной приключиться в Министерстве Магии, под носом у тысяч квалифицированных магов? Кто-нибудь точно заметит угрозу, кто-нибудь точно предупредит, кто-то точно защитит… Да, я предпочёл довериться другим сотрудникам, но не своим собственным силам. Среди братьев я всегда был самым слабым. Билл и Чарли – коренастые, наученные жизнью и травмами, умелые боевые маги, познавшие танцы со смертью не только с рассказов родителей о временах Первой Магической Войны. Фред и Джордж – младше меня, но даже за свои года успевшие поучаствовать в десятках драк со своими однокурсниками и даже «старшаками». Рон – предпоследний по старшенству в семье, с виду такой же хилый, как я… но обладающий тем, чем я был обделён с рождения – бесстрашием, что граничило с безрассудством. Итак, я сел на свой стул, пододвинувшись к столу, подхватил перо (то из немногих, что уцелели после огненных «поцелуев» со стороны громовещателей) в пальцы и уставился в пустой сверток пергамента. «Что писать?» – вопрос, мучающий меня в каждый момент, когда стресс заливал мозги, точно формалином, и смывал любые разумные мысли. Отчёты были сделаны и дважды перепроверены, с громовещателями с горем пополам было покончено в прошлую пятницу, новых заданий я не получал, – «Что писать?...» Когда чернильная капля упала на бумагу, оставив размашистую кляксу, я соизволил прийти в сознание. «Чего я вообще так боюсь?» – ворчал я мысленно, взмахивая палочкой над тёмно-синим пятном, – «Я не делал ничего плохого. Мистеру Краучу незачем на меня сердиться, не за что наказывать… и не за что увольнять» Последнюю мысль я постарался прогнать быстрее, чтобы не зацикливаться, но та, к моему большому сожалению, уже давно вгрызлась в сознание, точно клещ в лодыжку, и решительно не собиралась отцепляться. Конечно, я боялся увольнения. А кто не боится? К тому же, если кого-то из старших сотрудников – магов в возрасте, что работают под началом Бартемиуса Крауча не меньше десятка лет – выгонять было жалко, то вот вышвырнуть молоденького Уизли, как щенка за шкирку, было бы проще простого. Именно по этой причине я старался вести себя гораздо более подобающе, чем все прочие, что пришли в Министерство в плюс-минус одно время со мной. И, должен сказать, пока держусь отлично – тех троих стажёров, что в первые же недели июня предпочли расслабиться, уже были выдворены к чёрту, а я, напротив, даже удостоился чести получать приказы напрямую от начальства. В конце концов, мною было решено (не буду скрывать, пришлось нехило побороться с самим собой) дойти до кабинета мистера Крауча и лично передать ему всю законченную работу. Конечно, часть сознания отчаянно молила сесть и ещё пару часиков поперепроверять отчёты, пересчитать цифры на том клочке пергамента, что лежал передо мной, смерить границы и диаметр отверстий на краях документов в папках… но гриффиндорец внутри меня упрямо рявкнул: «Иди!». И я пошёл, спрятав две папки под мышки и с трудом балансируя между походкой уверенного в себе взрослого мужчины… и немощного зашуганного школьника, идущего на поругание в кабинет директора. Высокая дубовая дверь, что создавала собой впечатление чуть ли не врат в покои какого-нибудь палача, отблёскивала золотой табличкой: «Бартемиус Крауч. Глава Отдела Международного Магического Сотрудничества». Я видел её сотни раз до этого… но осмеливался дотронуться до гладкой холодной поверхности лишь десяток-другой. Вот и сейчас, сглотнув противный ком в горле, я поднял дрожащую ладонь и вежливо отстучал по дереву привычный ритм, как по метроному: «Тук. Тук. Тук». Каждый раз сердце замирало на секунду, чтобы запуститься снова, и снова остановиться – три раза. Я отшатнулся назад, с трудом подавляя жгучее желание побежать, и замер, вслушиваясь в возню по ту сторону. – Открыто! – прозвучал оттуда привычно твёрдый голос. «Открыто? Что значит «Открыто»?...» – подумал я судорожно, хватаясь за позолоченную извилистую ручку. Мистер Крауч никогда не употреблял такого слова, отвечая на стук в дверь. Может, кто-то уже довёл его до бешенства? Может, это было что-то вроде сарказма или иронии, мол, «Слепой что ли? Не видишь, что дверь не заперта?!». Я никогда не понимал ни юмора, ни сарказма, ни иронии – что, по сути, было одним и тем же, лишь с разной концентрацией злобы на собеседника… Кабинет мистера Крауча можно было назвать крупным. Если бы я ходил по нему свободно, я вполне мог бы насчитать простор пять на пять широких шагов, при том учитывая, что из-за длины моих ног меня иногда называли «оленем» или даже «цаплей». Радовало лишь то, что начальник никогда меня так не называл – он терпеть не мог идиотские прозвища, считая их «ребячеством, что стоило бы оставить ещё в детском саду». Большая комната, выполненная в оттенках тёмного дуба, как и дверь, по стенам которой стройными рядами стояли шкафы под самый потолок, забитые папками, книгами и архивными записями. Всё, разумеется, рассортировано таким образом, что позавидовала бы даже мадам Пинс – библиотекарь Хогвартса, что находила к чему придраться, даже когда в школьную библиотеку приходил я сам. (А ведь на моём имени даже в то время не было ни единого грязного пятнышка!). Над дверью – часы в готическом стиле, обычно молчащие, но в моменты особого напряжения издающие давящий на мозг тикающий звук, точно стук звериного когтя по паркету, как бы несуразно это ни звучало. Если честно, довольно неприятно, сидя перед разгневанным начальником, слышать позади себя ещё и угрожающе ускоряющееся «Тик… Тик.. Тик.». Стол мистера Крауча был громоздкий, увесистый, точно дающий понять, какой человек заведует этим местом. На глянцевом покрытии ни единого следа от какой-либо работы, и ни царапинки, будто его только что привезли из мебельного магазина. На самом столе всё будто выверено по линеечке – документы под точным углом в девяносто градусов к краю, чернильница, всегда заполненная чернилами до краёв, строго по правую руку, изящное крупное вороное перо – рядом, в предназначенном для него позолоченном держателе. Атмосфера, какую задавало освещение от камина, стоящего позади стола, точно за креслом начальника, ощущалась одновременно и жутко гнетущей, и какой-то интимной… хотя нет, не так. «Уединённой» – вот слово получше. Мне всегда казалось, что ступая на мягкий тёмный ковёр, устилающий внушительную часть пола кабинета начальства, и прикрывая за собой тяжёлую дверь, я оказывался отрезан от остального мира – звуки затихали, свет не проникал даже под дверь, а единственной живой душой, какую я мог лицезреть, был только мужчина, по-хозяйски восседающий в громоздком кресле напротив. А дальше моё самоощущение зависело лишь от причины визита. Ни разу мне не приходилось заявляться сюда за наказанием… но фантазия услужливо подкидывала мне сюжеты, в которых это всё-таки происходит, и каждый раз мои кишки сворачивались узлом, а мышцы ног начинало саднить в нестерпимо мучительном желании сорваться с места и закопаться куда-нибудь в норку, будто мистер Крауч – волк, тигр, ястреб, или за какого ещё дикого зверя воспринимало его моё подсознание – точно не выкопает меня, бедную ласку, оленёнка или цаплю, из убежища… Поток мыслей прервался – будто шнур из розетки выдернули, оборвав телепередачу, – когда взгляд мой упал на начальника. Крупная мантия, всегда выглаженная и идеально чистая, покоилась на вешалке в углу. Пиджак глубокого чёрного цвета, который Крауч всегда застёгивал на все пуговицы и не допускал даже мысли о том, чтобы оттянуть ворот, теперь оказался почти неприлично распахнут, оголяя мятую белую рубашку. Галстук – синий в чёрную крапинку – распущен и походил больше на кусок ткани, случайно повисший на шее, но никак не на деталь, которой начальник уделял особое внимание. Я застыл на пороге, не в силах двинуться ни вперёд, ни назад, а мистер Крауч в это время смотрел на меня, уверенно развалившись в кресле. На мгновенье в сознании даже мелькнула картинка, на которой начальник, в довесок ко всему прочему, закидывает ноги в туфлях на стол, роняя чернильницу, и убирает руки за голову, будто какой-то студент… эту мысль я, разумеется, быстро выдворил из головы. – М-мистер Крауч, сэр… – заговорил я, силясь сдержать прорывающееся наружу заикание, – прошу прощения за вторжение без предупреждения… н-но я посчитал нужным передать вам эти документы как можно раньше… Я попытался встать ровно и едва не выронил папки, которые, на собственное удивление, до сих пор сжимал под мышками, как щиты. – Документы? – переспросил начальник, вскинув бровь, а затем протянул руку ладонью вверх в требовательном жесте, – Дай сюда. «Дай? Что ещё за «Дай»?!» – снова возмутился я мысленно… но тут же остыл, ощутив на себе всё тот же до боли знакомый тяжёлый взгляд. – Д-да, сэр. Я покорно прошёл к столу и, держась чуть на расстоянии, словно Крауч был аллигатором с распахнутой пастью, поклонился в пояс, попутно протянув папки к начальнику – эта поза чем-то напомнила мне пловца, готовящегося к прыжку в воду. Мистер Крауч недоверчиво покосился на моё спрятавшееся за кудрями лицо, но работу-таки принял. Покрутил папки в руках, полистал лениво, даже не вчитываясь – словно для вида… а затем, взяв в руки самую толстую из папок и «взвесив» её на ладони, нахмурился. – Это что? – Проект по стандартизации толщины стенок котлов, с-сэр. Вы поручили мне заняться этим делом полторы недели назад, сэр… – Да? Ну да. Я поручил. – Он кивнул – кажется, одобрительно – и открыл её, листая страницы с уже чуть большим интересом. В конце концов, он коротко хмыкнул и заключил, – Хорошо. Вижу, ты отлично поработал. Молодец. Он бросил эту фразу так невозмутимо, будто это было самым естественным явлением на свете… а у меня сердце замерло. Уголки губ предательски поползли вверх, словно их тянули за верёвочки, и я с огромным трудом (и болью) заставил их остаться в положении официальной невозмутимости… но мышцы всё равно продолжили дрожать, словно в нервном тике. И, судя по всему, мистер Крауч, поднявший взгляд на моё лицо именно в этот момент, прекрасно это заметил. Я перестал улыбаться, ощутив прожигающий взор на переносице. – Послушай, м-м… – он перегнулся через стол, и я замер, как мышь под лапой кошки, не смея даже вдохнуть, пока начальник, щурясь, разглядывал бейджик у меня на груди, – Персиваль… – он сделал паузу перед фамилией, и мне померещилось, что он презрительно скривился… но тут же вернул себе прежнее бесстрастное выражение лица, – Уизли. Ты сильно занят? – Н-нет, сэр. – Я чуть растерянно дёрнул головой, – Если позволите быть честным, сэр, на данный момент у меня вовсе нет рабочих задач, и я думал, что в-вы сможете… – Тогда смотри сюда. – Перебил он меня, отложив папку по проекту в сторону. Не поправив под прямой угол. Однако я, повинуясь инстинкту хорошего работника, невольно подался вперёд, подступив почти вплотную к столу, когда начальник подтолкнул ко мне крупную стопку писем (благо, среди них не было багровых громовещателей). – У меня слишком много работы скопилось после Чемпионата. Думаю, для тебя это не секрет. Люди жалуются, со многими я должен лично переговорить… – он тяжело вздохнул, опустив плечи, а затем с почти заговорщицким блеском в глубине зрачков поднял взгляд на меня и проговорил, не спуская глаз с моего нервного лица, – Надеюсь, ты не будешь против помочь мне разобрать этот беспорядок в моём почтовом ящике? Очевидно, несмотря на формулировку, это был вовсе не вопрос. Но даже будь это он, я бы точно не отказал. – К-конечно, сэр! Я с радостью этим займусь! Я подхватил конверты в руки с таким трепетом, будто брался за царские украшения, а затем, быстро пробежавшись взглядом по печатям на них, взглянул на начальника. – Мне стоит выписать основные тезисы, разобрать их по срочности или- – Делай так, как посчитаешь нужным. – Отмахнулся Крауч, – Если найдётся лишняя минутка, можешь и ответы им всем сочинить. Я растерянно моргнул, потуплено глядя на мужчину перед собой. – От… – заикнулся, ища в себе крупицы наглости, чтобы закончить уточняющий вопрос, – от вашего имени, с-сэр?... – Да-да, от моего. Он опустил взгляд на документы перед собой, потеряв ко мне всякий интерес, а я застыл, как статуя, смотря на него невидящими глазами. Редко я ощущал салюты за грудиной – кажется, последний раз это произошло в тот день, когда я получил оповещение о своём назначении на должность старосты школы… впрочем, сейчас ситуация была похожей. Никогда мистер Крауч не позволял кому-либо заглядывать в его личную корреспонденцию, а если и не справлялся с наплывом писем, передавал их – «отрывал от сердца», можно сказать – только прочим высокопоставленным магам, репутация которых была блистательно чиста… или, по крайней мере, почище фамилии «Уизли». Лично я даже мечтать не смел о том, чтобы начальник оказал мне такую честь… а теперь благоговейно держу адресованные ему письма в руках, будто собственного ребёнка, и стою столбом, не имея понятия, что делать дальше… – Можешь быть свободен. – Голос начальника вырвал меня из пучины мыслей, заставив встрепенуться всем телом, – Возвращайся к работе. – Д-д-да, сэр! – отступил я назад, тараторя, – Хорошего д-дня, сэр! – и, прижав конверты к груди, тут же вылетел за дверь, как ошпаренный. Когда я скакал по коридору, стремглав летя к собственному столу, чтобы взяться за работу, кто-то из коллег посмеялся мне в спину: «Потише, цапля!», но я не обратил на него никакого внимания – были дела куда важнее… Всего писем оказалось ровно пятнадцать. Восемь – от приглашённых высокопоставленных гостей из ВИП-лоджии. Шесть – от игроков: четыре от болгар и два от ирландцев. И одно – от самого Корнелиуса Фаджа. Всем, кроме Министра Магии, я, как и было приказано, сочинил ответы, старательно придерживаясь стиля письма, формулировок и даже почерка самого мистера Крауча. Ушло на это, признаться честно, немало времени – весь день на всего-то пятнадцать ответов… но оно того стоило. Когда я преподнёс мистеру Краучу оставшееся письмо, на которое ответить не осмелился, я получил одобрительный кивок и ещё одно «Молодец», в тарелку моей пировавшей гордости. И все последующие четыре недели моё сердце ликовало, бесстыдно отплясывая танго в ответ на каждое слово похвалы, какое я ловил, как собака – диск для регби. После того, как я идеально разобрал корреспонденцию, и маги, получившие ответ, даже не думали возмущаться вновь, мистер Крауч начинал доверять мне всё больше и больше: сначала проверки работы отдела, которые я вёл от его имени, затем ведение проектов, а после – и представление его самого на официальных совещаниях с остальными министрами! Сначала я был в восторге – «слепой эйфории», можно сказать. Думал, наконец-то заслужил беспрекословное доверие начальства, удостоился работать над его личными делами, вершить дела его рукой… но затем в моё подсознание, точно гадкие сколопендры, стали закрадываться подозрения, что всё, воспринимаемое мной за Божье благословение, уж больно походило на перебрасывание обязанностей… Впервые подобная мысль мелькнула перед моим внутренним взором, когда ко мне в руки попала крайне важная директива об отправке дополнительной охраны на магловские таможни, дабы избежать магических стычек на границах Британии. Мистер Крауч мельком оповестил меня, что отбудет из Министерства на пару дней по неотложным делам, и поручил мне подменить его по всем фронтам – в том числе и подписывать получаемые документы от его имени. Само собой, я не верил, что за пару дней может произойти что-то настолько важное, что требовало бы от меня спародировать подпись начальника – да таких совпадений в жизни не бывает… думал я. Но жизнь ответила: «Бывает». И я мысленно отвесил себе подзатыльник за наивность, глядя на большой, красивый расписной документ перед своим лицом. Текст маленький, размывается в глазах, а в правом нижнем углу красуется специально выделенное местечко: «Подпись Бартемиуса Крауча», и идеально ровная чёрточка. Директива требовала подписи к следующему же утру, без промедлений, и у меня не было возможности попросить отсрочку, пока сам мистер Крауч не вернётся в Министерство… и тогда я, на свой собственный страх, был вынужден подписать директиву самостоятельно, подделав нужную подпись. Руки дрожали, по затылку стекали ледяные капли пота, падая за шиворот, а перо в пальцах казалось ужасно тяжёлым, точно гиря… но я смог. Сверялся с отчётом, что был подписан начальством пару недель назад и лежал на моём столе, выводил каждую завитушку так скрупулёзно, будто от этого зависела моя жизнь… по сути, так и было. Я не мог нормально спать три ночи после того, вскакивая от каждого едва слышного шороха и искренне веря, что вот-вот дверь моей комнаты выломают мракоборцы и утащат меня в Азкабан по обвинению в подделывании подписи начальника… но мракоборцы не пришли ни через день, ни через два, ни через три, а окончательным утешением для меня стала очередная похвала со стороны вернувшегося мистера Крауча – сухая, как обычно брошенная мельком, но такая ценная для мечущегося в панике сознания… Но зёрнышко уже было посажено, и я оказался не в силах выкорчевать его. На моей памяти, да и на памяти всех коллег, с которыми я обсуждал эту ситуацию в обеденные перерывы, мистер Крауч никогда не позволял себе подобного легкомыслия. Более того – начальник не доверял собственную работу кому-либо вообще и придерживался принципа: «Хочешь сделать верно – сделай всё сам». Такое попустительское поведение совсем на него не похоже… Мисс Хейла – сотрудница Отдела Правопорядка, старше меня на тридцать лет – рассказала, как мистер Крауч несколько годков назад впал в настоящую ярость, когда его новый (но теперь уже бывший) помощник решил разобрать его личную переписку с Фаджем из желания облегчить начальнику работу. Мистер Фауст – пожилой мужчина из Отдела Магического Хозяйства – поведал, что мистер Крауч не терпит даже прикосновений к документам, лежащим на его столе. Если бумага попала на глянцевую поверхность или, упаси Мерлин, в шкафчик – значит, теперь она принадлежит только начальнику, и никто иной не имеет права её тронуть. Может, это от брезгливости… но отчего-то я почти уверен, что отвращение к чужим отпечаткам тут явно не причём. Заключительный гвоздь в крышку гроба моего спокойствия забил Людовик Бэгмен – абсолютный балбес, школьник в обличии взрослого и совершенно безнадёжный говорун, неизвестно каким образом ставший главой Отдела Магических Игр и Спорта. Однажды вечером, когда я собирался отбывать домой, Людовик обратился ко мне с вопросом о мистере Крауче… * * * Перья, свитки, отчёты – всё на месте. Портфель раскрыт передо мной на столе, и я осторожно укладываю всё точно по своим местам… – Привет, Перси! Внезапный оклик со стороны оторвал меня от моего занятия, и я забыл, куда хотел положить последний карандаш. В отсек справа снизу или в кармашек возле пергамента? Сдавшись, вздохнул и обернулся на голос. Пухловатый мужчина в явно непривычной для него строгой офисной одежде (его пузо, к слову, оттягивало пиджак, чуть оголяя жёлтую рубашку – видимо, сочетание чёрного и солнечного было попыткой создать видимость той осиной мантии, в которой Бэгмен объявился на Чемпионате) появился из дальнего коридора, раскинув руки в приветственном жесте и по-юношески лучезарно улыбнувшись. Я же в ответ лишь криво поморщился. По какой-то неизвестной мне причине мистер Бэгмен счёл уместным обращаться ко мне «по-дружески» из-за одного только факта его знакомства с моим отцом. – Добрый вечер, мистер Бэгмен, – намеренно сделал акцент на официальном обращении, надеясь, что намёк до него дойдёт, – чем могу быть полезен? – Ты не видел Барти? – спросил тот, деловито (хотя в его исполнении – скорее комично) уперев руки в боки. – Мистер Крауч ушёл ещё в шесть часов вечера, сэр. – Отчеканил я, закинув проклятый карандаш куда-то на дно портфеля. – А тебя оставил на замену? – Прошу прощения? – растерялся я, даже не зная, как реагировать на такое заявление. Я ведь не его заместитель, даже не помощник… – Ну… – пожал плечами собеседник, – то есть, ты снова в его завалах рылся? С очень большим трудом я таки догадался, что именно Бэгмен имел в виду – корреспонденцию, проекты и отчёты, которые мистер Крауч подкидывал мне в виде дополнительной работы. – Это неуместная формулировка… – начал я, рефлекторно поправляя очки, – но да, я дописал несколько начатых им отчётов. – Фу-ты ну-ты… – с досадой фыркнул Бэгмен, оперевшись поясницей на край моего стола, – Всё никак его изловить не могу, представляешь? Будто намеренно меня избегает… «Не удивительно…» – подумал я, мысленно закатив глаза, но предпочёл вежливо промолчать. – А тебя он всё мучает… Людовик покачал головой, а я разумно возмутился: – Мистер Крауч крайне занятой человек, сэр. Его внимания требуют десятки, если не сотни других магов. Он не имеет физической возможности разбираться с мелкой работой, какую могут сделать младшие сотрудники – это просто пустая трата времени. – Километровые проекты – это тебе «мелкая работа»? – мужчина в жёлтой рубашке вскинул брови, а затем беззлобно хохотнул, – Ха! Я знал, что ты, Перси, бюрократ, но чтоб настолько… Я, отвернувшись, на этот раз не смог подавить порыв закатить глаза, и взялся за перьевые ручки, пока Бэгмен не успел смахнуть их со стола. А тот в свою очередь продолжил размышлять: – Я вот, например, не могу припомнить ни единого случая, когда бы он так часто соскакивал с работы… да он вообще никогда не соскакивал! – мужчина возмущённо вскинул руки, и я едва увернулся от его ладони, – Он ведь трудоголик до мозга костей, а тут вдруг, на те – пропадает Мерлин пойми где, а всю работу за него выполняет кто угодно, лишь бы не он сам! «О, кого-то мне это напоминает…» – продолжался парад сарказма в моих мыслях, пока я стряхивал остатки чернил с пера в салфетку. – Он ведь на больничный даже ни разу не уходил! Что вдруг с ним приключилось – ума не приложу… «Очевидно. Вам и прикладывать-то нечего» – от этой мысли я аж фыркнул, но решил, что всё-таки пора это прекращать, пока мысли не стали совсем злыми. Откашлялся, подняв совершенно невозмутимый взгляд на мистера Бэгмена, и поинтересовался аккуратно: – Может, мистер Крауч говорил вам что-то до или во время Чемпионата мира по Квиддичу? – Не-а. – Тот махнул головой, – На самом деле, во время Чемпионата он был даже молчаливее, чем обычно. Напряжённее, что ли… Бэгмен замолк на секунду, поведя плечами, а я невольно вскинул бровь. – В каком смысле «напряжённее», сэр? Он… – я запнулся, стараясь сформулировать вопрос как можно серьёзнее, невзирая на странность самого термина, что я собирался употребить, – «предчувствовал», что что-то должно было произойти? И тут же, спросив, невольно наморщил переносицу. Если мистер Крауч пытался убедить мистера Бэгмена и Фаджа в том, что лагерю нужна дополнительная охрана на границах возле леса, но те двое лишь, как обычно, отмахнулись, то неудивительно, что он был молчалив и напряжён… а уж как обидно ему было потом осознать, что он был прав, но его просто не сочли нужным услышать… – Нет. – Оборвал мои размышления Людовик, – Он ничего не говорил на этот счёт. Просто… будто думал о чём-то своём… в облаках витал, в общем. – Мистер Крауч не «витает в облаках»! – Поспорил я недовольно, – Скорее всего, он думал о работе, гостях или охране… При упоминании охраны Бэгмен состроил гримасу умирающего лебедя – как делал всегда, когда уже был готов к тому, что ему дадут по шапке. Ну конечно, ведь он был чуть ли не главным лицом, от чьих решений зависела безопасность всех гостей Чемпионата! – Не думаю. – Ответил Людовик, скрестив руки на груди, как обиженный ребёнок, – Если бы Барти хотел добавить мракоборцев к тем, что уже были в лагере, он бы даже моего мнения спрашивать не стал. Сорвал бы парочку новеньких мракоборцев с отпуска – и гуляй, Вася. В этом плане он… э-э… – он почесал затылок, подбирая слово, – самодостаточный. Я фыркнул невольно. – Это мне известно, сэр. Решив, что на этом разговор окончен, я отвернулся от мужчины и принялся ровнять стопки, пряча их в портфель. Однако не прошло и двух минут, как позади меня снова раздался голос. На этот раз вкрадчивее: – Ты слышал новость про Винки? – «Винки», сэр? – переспросил я непонимающе, обернувшись через плечо. – Эльфийка Барти. – Объяснил тот, – Слышал, в каком бешенстве он был, когда оказалось, что Винки сбежала из его палатки и, представь, подняла чью-то волшебную палочку? – Эм-м… – я замялся, вслепую убирая очередное перо в какой-то кармашек. Что-ж… я слышал яростные возмущения мистера Крауча даже из палатки своей семьи – это да, но разобрать, увы, мало что смог. – До меня дошли определённые слухи, но лично я не присутствовал. – Барти был так зол, что прогнал её. – Прогнал? – у меня аж брови на лоб полезли. Конечно, я уже давно понял, что мой начальник – человек строгого порядка… но, признаться, не ожидал, что он сможет принять решение прогнать собственного эльфа за такую… трудно классифицируемую ошибку. – Да-да! – закивал мужчина, подавшись вперёд, будто делился сплетней, – Дал одежду и прогнал. Теперь у Барти нет домашнего эльфа… – А как… – тут же я запнулся, забыв прикрыть рот. Теперь-то всё встало на свои места. Точно! Сглотнув, продолжил, – То есть, теперь мистер Крауч всё по дому делает сам? – Ну… получается, что да. – В таком случае… – мои пальцы снова нашли душку очков и потеребили её нервно, – неудивительно, что он доверяет внушительную часть работы мне. Ему необходимо сохранять силы для более важных дел, учитывая, что теперь ему приходится нести на себе ещё большее бремя. Бэгмен пожал плечами, как школьник, а я, наконец, одним движением закрыл собранный портфель. Теперь уж диалог был точно окончен, и теперь я знаю, что потрачу ближайший вечер на переваривание и размышление. – Передавай привет Артуру! – попрощался со мной Людовик, а я, сдержанно кивнув, трансгрессировал. Нора была тиха и темна. Домочадцы уже разошлись по спальням, так и не дождавшись моего возвращения… в общем-то, я и не хотел, чтобы меня кто-либо сторожил. Из-за работы, взвалившейся на меня в последние несколько недель, я был вынужден задерживаться всё больше и больше, вплоть до десяти, а то и одиннадцати часов вечера, и лично просил родных не дожидаться меня. Мама, само собой, возмущалась больше всех… но и она в конце концов, скрепя сердце, приняла такой расклад. Пройдя в кухню, я сцапал со стола пару кусков хлеба – аппетита как такового не было, потому мною было решено поесть по-нормальному завтрашним утром – и поднялся по лестнице, стараясь не шуметь. Сперва заглянул в ванную – умылся, расчесался (смысла в этом не было, но ритуал умиротворяющий), почистил зубы, не снимая рабочей одежды. Прошмыгнув в свою комнату, поставил тяжёлый портфель на пол, разделся, уместив одежду на вешалках в шкафу, и, дожевав сухой хлеб, бессильно упал на кровать. Тело обмякло на простынях… но мозг упрямо отказывался отбывать ко сну, а в сознании то и дело метались отрывки разговора с Людовиком, точно барашки вокруг забора. Так значит, после Чемпионата у мистера Крауча прибавилось проблем не только на работе, но и в личной жизни. Я ни разу не видел, чтобы начальник готовил себе даже кофе – это работу выполняли «ребята на побегушках», что так неудачно оказывались рядом с его кабинетом, когда ему нужно было принести ещё одну чашку. У него никогда не было лишней минутки, чтобы выйти в Атриум и посмотреть на фонтаны, никогда не было времени, чтобы поговорить с коллегами за обедом… даже обедал он быстро – пришёл, взял свой привычный набор, поел и ушёл, словно тень. Пару раз я даже едва не удавился от испуга, когда в перерыве, отвлёкшись на еду, поднимал глаза на дальний столик, что несколько мгновений назад был пуст, и внезапно обнаруживал там начальника. А затем, стоило мне задуматься на минутку, как он тут же исчезал, будто сквозь землю проваливался. Как уж при таком режиме найти силы и драгоценное время, чтобы самостоятельно готовить себе еду, убираться дома, стирать одежду?... В конце концов, в своём мысленном зале суда путём общего голосования я пришёл к вердикту, что мистер Крауч устал. Больше пятнадцати лет он работает на посту главы Отдела Международного Магического Сотрудничества без отпусков, тянет на себе всё, что может и не может, будто он один-одинёшенек работает во всём Министерстве… очевидно, он просто выгорел. Я не понаслышке знаю, как это бывает (горестный опыт последних курсов Хогвартса), и даже периферией сознания не смел его осуждать… до определённого момента. * * * И вот, мы продолжаем с того момента, с которого начали – среда, сентябрь, двадцать первое число. Ровно четыре недели и три дня с того момента, как мистер Крауч изменился. Поправив галстук, протерев очки куском ткани и прибрав непослушные кудри, я глянул на себя в зеркало. Идеально. С тех пор, как начальник стал «отсыпать» мне короткую мелкую похвалу за выполнение его работы, я даже перестал бледнеть перед тем, как пройти в его кабинет – и это определённо успех. Тяжёлая дубовая дверь с золотой ручкой больше не страшила меня. Да, большая. Да, мрачная. Но за ней, если так подумать, никогда не происходило ничего плохого, а если не происходило ничего плохого – значит, бояться было просто глупо. А я ведь не глуп… Осознав, как по-детски прозвучала последняя мысль в собственной голове, я откашлялся, прикрыв рот кулаком, а затем поднёс кисть к глянцевой поверхности. Постучал костяшками, будто под метроном – «Тук. Тук. Тук». – Открыто! – ответили по ту сторону. Я даже почти привык. Повернул ручку и заглянул внутрь. Ничего не изменилось… только уходящие в потолок стопки толстых папок, вальяжно разлёгшиеся в шкафах, покрылись тонким слоем пыли. Неудивительно – у мистера Крауча не было времени их протереть. – А, Персиваль… – протянул начальник, завидев мою рыжую голову в дверях, – Заходи. Я покорно прошёл внутрь осторожной поступью, бесшумно прикрыв дверь, и, преклонив голову в уважительном жесте, обратился к мистеру Краучу: – Вы хотели меня видеть, сэр? – Да, хотел. – Он махнул кончиком пера, что сжимал в пальцах, куда-то вбок, – Сядь. Я не сразу понял, куда именно он приказал мне сесть. Проследил взглядом за направлением жеста. Гостевое кресло, что обычно располагалось точно напротив Крауча, повёрнутое к нему лицевой стороной, теперь стояло… сбоку от стола. Осознав изменение, я завис на секунду, невольно вскинув брови, а начальник же, заметив моё сомнение, стукнул острым кончиком пера по пергаменту и добавил чуть строже: – Садись, не стой в дверях. Сглотнув, я убрал руки за спину, дабы скрыть, как дрогнули пальцы, и послушно прошёл к столу, заняв указанное место. Теперь я сидел ближе, чем обычно, и даже мог уловить нотки парфюма, коим пользовался мистер Крауч… пользовался раньше, если быть точным. Аромат сирени, дерева и лёгкого мускуса, напоминающего запах ухоженной кожи (или это был запах самого Крауча?), часто сопровождал начальника на деловых встречах и мероприятиях… сейчас же он почти выветрился, удержавшись лишь на вороте рубашки – вероятно, тот просто решил исключить ритуал надушивания, отдав предпочтение чему-то другому. Постаравшись скрыть свой неприлично глубокий вдох, которым я пытался то ли нормализовать сбившееся дыхание, то ли уловить слабый запах духов, я распрямил спину, силясь ужаться в кресле, как губка, и осмелился поднять взгляд на мистера Крауча, до которого теперь мог дотянуться рукой, не прилагая никаких усилий. – По какой причине вы хотели меня видеть, с-сэр? – я отвесил себе мысленный подзатыльник за явную запинку на «С». Но начальник этого, видимо, не заметил. Он отложил перо в сторону и взялся за длинный пергамент, в котором – как я успел увидеть – что-то чертил, и стал неторопливо сворачивать его, удостоив меня своим тяжёлым взглядом. Я ощутил мурашки, пробежавшие по позвоночнику в момент внезапного осознания – что-то было не так. Я не был достаточно храбрым, чтобы всматриваться в глаза начальнику в обычное время – это, увы, было выше моих моральных сил… но на таком малом расстоянии увести взгляд на подбородок или лучше того – на галстук – просто не представлялось возможным. И сейчас я осознал, что взгляд у мистера Крауча совсем не такой, к какому я привык. За те несколько месяцев, что работаю под его началом, я понял, что смотрит начальник всегда точно в глаза, не отводя взгляд, словно читает содержимое души через тонкие просветы в зрачках. Сейчас же он не «читал», а осматривал, как осматривают товар, и, кажется, оценивал. Пробегался по кудрям, что я так и не смог подчинить своим представлениям о приличной причёске; по лицу, останавливаясь, кажется, на веснушках; далее – по груди, и останавливался на уровне живота, ведь остальную часть моего тела скрывал стол. – Я хотел обсудить с тобой кое-что, Персиваль. – Привычным, в отличие от взгляда, голосом оповестил тот, свернув пергамент и отложив его в сторонку. – Да, сэр? – откликнулся я, лишь чтобы не выглядеть как запуганный щенок. – Да… – ответил тот… чем снова меня смутил. Раньше он не отвечал таким образом на мои клишированные «Да, сэр?», просто продолжая то, о чём говорил изначально, будто вовсе меня не слышал, – Я долго думал, стоит ли вообще начинать этот разговор… но всё таки решил, что ты имеешь право знать свои шансы. «Шансы?» – я с трудом подавил желание облизнуть вмиг высохшие губы. Отчего-то тон, которым это было сказано, не внушал мне никакого утешения… Однако факт, что мистер Крауч счёл меня «достойным знать», слегка польстил. – Видишь ли, Персиваль… – он повторил моё имя уже трижды… это ощущается очень странно, – Думаю, тебе как никому другому известно, что я всегда придерживаюсь определённых идеалов… и требую того же от своих работников. – Да, сэр. – Послушно поддакнул я, как делал всегда, стоило начальству заговорить. Крауч, удовлетворённый – как обычно – моим ответом, продолжил: – По этой же причине мало кто способен удержаться на месте моего помощника достаточно долго, чтобы получить хвалебные рекомендации из-под моего пера… Да, про это мне известно. Только в тех записях, что я обнаружил в Архиве (совершенно случайно!) было указано, что за последние десять лет начальник сменил, по меньшей мере, пятнадцать помощников – это почти по двум помощникам в год! Очень большая цифра, если сравнивать с остальными министрами, у которых один помощник мог работать вплоть до своей смерти… – Я вижу, как много ты трудишься и как старательно отдаёшься работе… – использованный им термин немного смутил, но я продолжил терпеливо слушать, – и я уверен, что ты легко справишься с более высокой и оплачиваемой должностью… – он тяжело вздохнул, намеренно выждав напряжённую паузу, и отвёл взгляд к окну, тоскливо нахмурив брови, – но вот проблема… Я сглотнул, даже не осознав этого. – Понимаешь… – продолжал начальник, отстукивая размеренный ритм пальцем по поверхности стола, – мне не нужен «мальчик на побегушках» – таких в Министерстве предостаточно. Мне не нужен посыльный – с этим справляются совы. Мне не нужен друг или советник… – невыносимо медленно он повернулся ко мне, сощурившись, словно оценивал реакцию… и, ох, она точно его позабавила – выглядел я не очень. Бледноватый, трясущийся, как осиновый лист, мальчишка, неотрывно пялящийся на него, как прокажённый на своего палача и архиерея в одном лице. – Мне нужен идеальный помощник, что будет готов помочь мне в любых моих потребностях. – Наконец, закончил он свой нескончаемо долгий монолог, и я осел в кресле, обессилев от напряжения. Кажется, в этот момент мыслительные процессы в мозгу ускорились в десятки раз. За секунду, в которую мистер Крауч успел лишь сделать очередной вдох, я сочинил с десяток ответов для любых развитий диалога. В частности, сейчас было бы очень кстати упомянуть мою самоотверженность и исполнительность… Эти качества даже были указаны в моём резюме! – Я п-понимаю, сэр, и я- – Нет, Персиваль. – Он резко осадил меня, и все придуманные ответы тут же вылетели из головы. Однако, завидев моё вмиг побелевшее лицо, тот заговорил снисходительнее, – Боюсь, ты не понял… я имел в виду, во всех моих потребностях… И прежде, чем я успел хотя бы осознать, что он вообще мог подразумевать под такой формулировкой, носок его туфли упёрся мне в голень и, подцепив штанину, игриво её задрал. Я с трудом подавил желание пнуть его в лодыжку. Это же просто смешно – пинать начальника за какой-то мелкий жест, что вполне может быть и, скорее всего, является случайным… но мне, почему-то, совсем не хотелось смеяться. Только уйти отсюда поскорее… Я сидел, даже не пискнув, словно удушенный котёнок, не зная, что ответить и как реагировать на то, что я слышал и ощущал… но мне и не нужно было отвечать – мистер Крауч с удовольствием продолжил, приняв моё молчание за настоящее понимание ситуации. – Я буду с тобой честен, Персиваль… – он вальяжно откинулся на спинку своего внушительного кресла, – Ты – единственный мой сотрудник, который подаёт огромные надежды во… – прервался на половине фразы, сделав глубокий вдох, словно ему вдруг стало не хватать воздуха (1), а взгляд его упал на оголённую область моей шеи, где подрагивал кадык, – …во всех областях, что мне требуются… Я сидел, не смея даже лишний раз вдохнуть, а носок туфли начальника мало того, что не сполз с моей голой кожи, так ещё и начал настойчиво поглаживать ту часть, что не была спрятана под одеждой. Как назло, именно сегодня я надел очень короткие носки… – Разумеется, такая должность будет оплачиваться гораздо лучше твоей нынешней… – Добавил мистер Крауч, заметив, как испуганно расширились мои зрачки… будто это должно было меня успокоить, – Но и обязанностей, соответственно, будет больше. Горло словно удавкой сдавили, ни слова выдавить не могу… После весьма продолжительной паузы, на протяжении которой моё сознание отказывалось признавать реальность и отчаянно силилось абстрагироваться, мистер Крауч заговорил сам, оценивающе сощурив веки, как зверь: – Мы с тобой ведь взрослые люди, Персиваль, и прекрасно всё понимаем… – он подался вперёд, наклонившись ближе к моему лицу, а я даже не нашёл в себе силы отодвинуться, – верно?... Вопрос, обращённый напрямую ко мне, ослабил ледяную хватку страха на гортани, и я, дрожаще кивнув, с болью выдавил из горла, как колючку репейника: – Д-да… – Хорошо. Я не смог осознать это «Хорошо». Мистер Крауч, в большинстве случаев, употреблял исключительно «Замечательно». Не «Хорошо»… Это разные вещи, тем более для человека привычки… – Можете возвращаться к работе. – Промурлыкал начальник, наконец-то убрав свою обувь с моей голени. Но ощущение давления с кожи не пропало. Зудило, жгло, мутило… Невидящим взглядом я уставился сначала на собственные ноги. Колени плотно сжаты – я и сам не помнил, когда так сильно стиснул их, поверх – мои собственные мокрые и дрожащие ладони, держащиеся за коленные чашечки, как за последнюю соломинку. Лишь убрав руки с брюк, я осознал, как больно ногти впивались в кожу. Наверное, там останутся полумесяцы… На ватных ногах я поднялся, будто впервые вставший на копыта жеребёнок – тело пробирала мелкая дрожь, каждая мышца ныла, моля о том, чтобы я лёг и больше никогда не вставал. Я лягу… но не здесь. Не здесь… Отступил от стола начальства, словно отходил от дикого зверя. Шаг. Второй. Третий. Медленно, как по тонкому льду… Всё это время Крауч даже не счёл нужным посмотреть на меня – заинтересовался (или сделал вид, что заинтересовался) разбросанными на столе документами и чашкой давно остывшего кофе. Такими темпами я добрался до заветной двери. Ладонь – ужасно тяжёлая, я даже ощутить её не мог – легла на золотую ручку, сжав её до боли в суставах, и медленно опустила… – Эй… Короткий звук, что мой начальник не позволил бы себе издать никогда – будто какой-то мальчишка подзывал собаку… но я повиновался – замер, как олень под дулом винтовки, и прислушался к голосу за спиной. – Загляни ко мне сегодня вечером, Перси… – я ощутил, как желудок скрутило тугим узлом от приторно сладкого обращения, – и мы обсудим твоё повышение. – Д-да… – проговорил я так тихо, что едва услышал самого себя, и вышел, с трудом переставляя ноги. Тяжёлая дверь захлопнулась за моей спиной. Теперь она меня пугала. Огромная, чёрная, как надгробная плита, и тяжёлая. Мне казалось, что она идёт волной, что приближается, что хочет раздавить… Я отошёл, от греха подальше, опираясь ладонью на стену. Не видел, смотрел ли кто-нибудь на шатающуюся хрупкую фигуру, бредущую по коридору, как наркоман по ночной улице. Не понимаю, как дошёл до мужского туалета. Не знаю, почему не рухнул в обморок… Меня вырвало в раковину. Трудно вспомнить, когда последний раз меня рвало… наверное, в детстве, когда близнецы подмешали мне в чай тошнотное зелье. Сотрудник, заставший меня, сгорбившегося над краном, и увидевший моё бледно-зелёное лицо, как у тухленького трупа, даже добродушно предложил сопроводить меня в больничное крыло… но я отказался. Это не Бартемиус Крауч. Осознание – такое простое, но такое ужасное – пронзило разум, точно швейная игла. Мерлин помилуй, это ведь было так очевидно! Резкая смена настроя, поведения, отношения к работе, нежелание появляться в Министерстве – это не последствия усталости… это просто был не он! Животное – похабное, грязное, ленивое, что трогало меня своей гадкой лапой и лапало своим мерзким взглядом, – был не мистер Крауч. Не тот строгий до мозга костей, сдержанный во всём, воспитанный в благородной семье мужчина, контролирующий каждое своё действие, взвешивающий каждое слово, лишь бы не нанести вред… Ни разу за эти три месяца мистер Крауч не обращался ко мне по имени, а иногда забывал и фамилию. Никогда не выделял среди прочих сотрудников, даже несмотря на то, как упорно я сам тянулся к дополнительной работе. Никогда не проявлял внимание такого рода, какого мне хотелось… Я фантазировал. Да, разумеется, я фантазировал, как мистер Крауч проявляет ко мне интерес. Как он «подбирается» ко мне, аккуратно – как и полагает законопослушному магу, чаще оставляет после работы, может, даже доверяет свои секреты… В свою защиту скажу: довольно трудно не начать симпатизировать мужчине, что метко попал во все мои представления об идеальном чинном министре и ровно так же идеально подошёл на роль потенциального партнёра. Опыт отношений у меня был лишь с Пенелопой Кристалл – когтевранкой, что появилась в моей жизни на пятом курсе обучения в Хогвартсе. Она привлекла моё внимание своим умом в первую очередь, а уже после – внешностью. Она, как и я, была достаточно усердной ученицей, чтобы получить звание старосты школы, и достаточно умелой лгуньей, чтобы о наших отношениях не знал никто из её кругов. Я, к сожалению, последним качеством никогда не отличался. Изначально – хотя точнее будет сказать «Через три месяца после нашей первой встречи» – я впервые в жизни познал, что такое «любовная слепота». Крайне неприятное явление, если быть честным. Довольно быстро эта болезнь скосила меня вконец, и я стал считать Пенелопу идеалом девушки, снизошедшей до меня со своего небесного престола. Она была напориста, совсем как гриффиндорка – порой я сомневался, не ошиблась ли Шляпа, отправив её в Когтевран – собственно, именно она была инициатором всех наших свиданий. Посылала письма, ровно после заката, когда Оливер Вуд – мой сосед – уже смотрел пятый сон, храпя на всю башню. Подначивала на ночные прогулки по Хогвартсу, и несколько раз мне даже приходилось прятаться от Филча в кабинетах, замки которых я вскрывал, а после испытывать колющее чувство вины за нарушенный комендантский час и откровенно лживые нравоучения в глаза всем, кто пробовал хоть словом обмолвиться о нарушении школьного Устава. «Никто из учеников не имеет права нарушать комендантский час, даже старосты!» – я солгал в лицо собственному брату, Рону, когда краем уха услыхал, как тот довольно нескрытно ворчал про «вседозволенность старост». «Любой, кто попробует выйти из спальни после заката, будет отправлен драить котлы в кабинете профессора Снейпа! А ну, живо по кроватям!» – я так ни разу их и не драил. А жаль. Может, это помогло бы мне излечиться пораньше… «Эй! Я вас вижу, Малфой, Крэбб, Гоил! Вы оштрафованы на тридцать баллов каждый!» – я задолжал Хогвартсу не меньше пяти сотен баллов, в таком случае… Наш первый поцелуй также был её заслугой. Я же просто не имел таковой наглости, чтобы сметь отвлекать её от учёбы… или квиддича. Мои братья считают, что я невзлюбил квиддич из-за хрупкого телосложения, не приспособленного к спорту. Частично они были правы – я старался избегать того, чего не умею и чему даже не могу обучиться – но основная причина была совсем иной. Пенелопа души не чаяла в этом виде спорта, и говорила, в основном, именно о нём. Справедливости ради, точно так же я говорил лишь о законах, светлом будущем и Министерстве… И всё было бы ничего – влюблённость заставляла меня закрывать глаза на любые странности, даже если бы она метнула бладжер мне в лицо – но к концу обучения даже сквозь плотную розовую пелену я начал различать неприятные детали её увлечения. Например, её комната была завешана спортсменами – ловцами, вратарями… даже парой загонщиков. Конечно, я сам никогда не был там… но слух у меня хороший, а когтверанки любят поболтать друг о друге. У меня была её фотография – она сама подарила мне её – а вот моей у неё не было. Не потому, что мы не фотографировались вместе… она просто не сохраняла наши общие снимки. Бросала в кипу вместе с остальными фотографиями и забывала в пыльном углу. Один раз я спросил её об этом, она отмахнулась, и больше я не спрашивал. Я до последнего надеялся, что мне мерещиться. Что это просто я такой доставучий параноик и ревнивец, что я не уверен в себе, и что мои опасения не имеют под собой, ровным счётом, никакого обоснования… и в очередной раз ошибся. И до сих пор я даже не понимаю, должен я из-за этого горевать или радоваться – я не параноик и не ревнивец… но от этого ничуть не легче. Под конец обучения – после экзаменов С.О.В. и Ж.А.Б.А. – между нами состоялся довольно тяжёлый диалог, разбивший мои малиново-розовые очки стёклами внутрь. Оказалось, что Пенелопа не воспринимала меня как парня – как партнёра, то есть – с которым хотела бы провести свою жизнь. Она желала связаться с кем-то более «крутым», «спортивным» и… «более живым». В момент, когда она употребила последнее выражение, я его не понял. Да и не то чтобы я был в силах понять хоть что-то кроме саднящей мысли, воющей в голове раненным зверем: «Она бросает меня…». В конце концов, мы разошлись. Без скандала, без криков, без детского «Я столько для тебя сделал!» – я был выше этого. Больше я её никогда не встречал. Вроде, она теперь проходит курс лекаря в Больнице Святого Мунго… Бартемиус Крауч совместил в себе лучшие качества Пенелопы и искоренил её недостатки, чем меня и завлёк. Я давно понял, что в отношениях я совсем не инициатор – девушкам со мной всегда было ужасно скучно… Случалось даже, что ученики мельком обзывали меня «девчонкой» за мою нетерпимость к насилию и совсем не мужское телосложение. Пусть я никогда и не понимал, что значит «не мужское» телосложение у мужчины – это ведь с биологической точки зрения невозможно, у мужчины всегда телосложение мужское, различаются лишь морфы… Так или иначе, сначала я жутко сердился, потом старался игнорировать, а уже сильно позже начал задумываться над этим сам. Как раз тогда, когда осознал, что мои чувства к начальнику переходят границы допустимого. Мистер Крауч с самой нашей первой встречи заработал от меня ремарку «Ведущий», а я, соответственно – «Ведомый», и это даже не относилось к работе. Я ожидал, что даже если у меня получится заинтересовать его, он будет осторожен. Не станет давить, даст мне шанс отказаться и спокойно воспримет отказ, если таковой будет… но никогда не позволит себе столь низкие и грязные намёки, какие позволил тот, кто притворялся им последние четыре недели и три дня… Громкий гулкий «Бом-м-м» вырвал меня из мыслей. Я поднял взгляд на огромные позолоченные часы, расположенные почти под самым потолком, точно витраж в церкви. Восемь часов ровно – часовая и минутная стрелки застыли на одном делении, а тоненькая секундная задорно поскакала дальше. Пора идти домой… но не мне. Коллеги, потирая поясницы и болезненно стеная, поднимались со своих мест, выбрасывали пустые стаканчики из-под кофе в сетчатые мусорные вёдра и брались за портфели. Я же ещё глубже нырнул в пустые пергаменты, коими обложил себя, точно баррикадами, ещё в тот момент, как только вернулся к столу после встречи с мист… Подменышем. – Ты опять на сверхурочных, цапля? – с кривым смешком бросил один из возрастных коллег, подойдя к моей кабинке. – Да… – только и смог ответить я, бессмысленно чиркая какие-то кругляшки на бумаге. – Ты… – мужчина заметно растерялся, заметив моё пред истеричное состояние, – в норме? – Да… – повторил я. – Ты это… э-э… – краем глаза я увидел, как тот почесал затылок, – Если что, лекари дежурят всю ночь… Ты загляни к ним, ладно? Выглядишь не очень… – Да… Видно, он хотел сказать что-то ещё… но так и не решился. Махнув рукой, поправил лямку портфеля на плече и направился следом за уходящим потоком сотрудников. За десять минут Отдел опустел. Скоро погас и свет, облачив огромный зал, заставленный кабинками, во мглу. Я сидел в темноте, невидящим взглядом пялясь в стол, и слушал тихое тиканье секундной стрелки… «Пора идти…» – подумал я и шумно сглотнул. Не понимаю, на что я вообще надеялся… Конечно, я не собирался давать зверю то, чего он хочет… но и бросить всё на самотёк не имел права. Даже если сейчас я уйду домой, завтра всё равно буду должен вернуться, и снова столкнуться с Подменышем, и он наверняка снова вызовет меня в кабинет, и, скорее всего, тогда никакого цивилизованного разговора уже не будет… Я поднялся со стула… и тут же согнулся, силясь проглотить отвратительное чувство подскочившего до горла комка рвоты. Вот только этого ещё не хватало… К слову, с последнего приступа рвоты я так ничего и не ел. Неудивительно, что мне кусок в горло не лез, учитывая, в каком экзистенциальном болоте я барахтался и барахтаюсь до сих пор. Точно улитка без панциря – защититься нечем, а внешняя среда слишком агрессивна для хрупкого тела… Хотя нет, даже в таком тупике кое-что у меня осталось. Пальцы опустились на кожаный чехольчик, притаившийся под подолом пиджака на ремне. Пощупали рукоять. Терновник и сердечная жила дракона, одиннадцать с половиной дюймов. По словам Оливандера, что я запомнил на всю жизнь, – «Верный помощник для великих свершений». Ну что ж, моя верная Палочка, пришло время оправдать свою характеристику, да?... Крайне сложно шутить в такой ситуации. Иногда я завидую близнецам… Окажись они в такой ситуации, как бы они поступили?... «Окажись они в такой ситуации, их начальник был бы уже мёртв…» – шепнуло подсознание. Справедливо. Смотреть на огромную дубовую дверь в темноте оказалось даже хуже, чем при свете. Я едва ли различал надпись на золотой табличке, что теперь больше походила на грязную бронзу, и воображение услужливо подкидывало самые ужасные версии написания, вплоть до «Отдела междурёберного мяснического поручества» (2). Ну и пусть. С трудом заставил пальцы сжаться на позолоченной ручке – хоть и не стал спорить с подсознанием и искренней верой в то, что она точно оттяпает от меня кусочек, – и, приоткрыв небольшую щёлку, осторожно просунул внутрь голову, будто опасался, что её отрубят. Подменыш был там. Конечно же, он был там, ждал меня. Я увидел его… но ничего не сказал. Промолчал, как рыба. Я не буду звать его «Сэр», «Мистер Крауч» или как-либо ещё, как называл настоящего начальника… Но Подменыша это, видимо, даже не смутило. Петли заскрипели (настоящий Крауч требовал смазывать петли двери своего кабинета каждые три недели!), и он соизволил взглянуть на меня поверх какого-то распечатанного конверта. – Ах, Перси, это ты… – промурлыкал он, отбросив письмо в сторону, и вальяжно раскинулся в громоздком кресле. И опять, как в тот понедельник – пиджак расстёгнут, оголяя рубашку, а галстук свисает с шеи безвольной змеиной шкурой. Только если в тот раз этот образ вызывал недоумение, то сейчас – ничего, кроме противного зуда в желудке. Я не стал даже кивать – много чести. Просто прошёл внутрь, закрыв за спиной тяжёлую дверь. Пальцы дрожали, а вес волшебной палочки в чехольчике на поясе ощущался особенно ярко – будто то была не древесина с сердцевиной, а раскалённый магловский паяльник, засунутый мне в карман. Часы над дверью ожили, стоило мне только оказаться под ними. Глухой, чёткий, отмеренный как по метроному звук – «Тик… Тик…. Тик…». Пока что сравнительно медленный – секундная стрелка задавала ритм через скачок. Несколько щелчков мы молча изучали друг друга в слабом свете горящего за спиной Подменыша камина. Взгляд мужчины снова ощупал мою шею, которую я предусмотрительно прикрыл воротником, грудь, живот, и даже посмел опуститься в область паха и ног. Его пугающе широкоплечая тень ложилась на меня неподъёмным грузом, отчего подгибались колени… но я стоически выдержал эту похабную экзекуцию. – Итак… – наконец, заговорил он, подавшись вперёд, как зверь, – Ты подумал над моим предложением? Я думал, не переживай. Очень долго думал… – Да… Тиканье над моей головой ускорилось – «Тик. Тик. Тик», и ему вторил мой ненормально подскочивший пульс, грозящий лопнуть мне парочку сосудов. – Ты согласен?... Подменыш наклонился ещё ближе, сжимая в пальцах подлокотники кресла и не спуская взгляда с моих мечущихся глаз… и я не отводил взгляда – точно кролик пред лоснящейся мордой удава. Этот ответ дался куда тяжелее, чем первый. Я знал, что ничем хорошим это не закончится, знал, что пути назад не будет, знал, что сбежать не смогу… – …Да… Плечи «начальника», что до этого момента, как я не заметил, были напряжены, заметно расслабились. В неприятно интимном освещении я увидел, как он улыбнулся – ужасно неестественное положение губ для мистера Крауча и эмоции, коих он никогда не испытывал, или, по крайней мере, не выражал. – Я так рад это слышать, Перси… «Мерзко… Мерзко… Мерзко…» – скулил в голове напуганный зверь, а кишки скручивались узлами, будто из них что-то старательно вязали, как из мясистой пряжи. Он поднялся – не спеша, по-хозяйски, точно зная, что я никуда не денусь. Обошёл стол слегка крадучись – волком, подступающим к овце – и приблизился вплотную. Тени, осевшие на его лице, казалось, очерчивали скулы и затемняли глаза, отчего казалось, что я сплю. Просто тону в кошмаре, из которого не могу выбраться… но то – не сон, а не менее устрашающая реальность. Широкая ладонь легла на мою поясницу, сжав напряжённые мышцы цепкими пальцами, и я ощутил выжигающий жар даже через два слоя ткани, точно мне ставили клеймо на шкуру, как скоту. Вторая ладонь легла на бедро, и большой палец нахально залез под подол моего пиджака, подцепив край ремешка… «Мерзко! Мерзко! Мерзко!» Звук, издаваемый часами, теперь напоминал стрекотание сверчка. Огромного, гадкого, страшного сверчка с вывернутыми назад лапками. Зверь возвышался надо мной – разница в росте теперь была особо ярко ощутима – прожигая голодным взглядом моё мертвенно-бледное лицо. Должно быть, выглядел я крайне жалко – беспомощный, слабый и до дрожи напуганный… Внезапно ужасающая мысль – ледяная и склизкая, точно щупальце – выползла из задворок сознания: «А вдруг это – и есть настоящий мистер Крауч?». Вдруг я снова – как было с Пенелопой – оказался настолько ослеплён восхищением и ликованием, что не замечал очевидного лицемерия? Вдруг та картина, что я видел ежедневно несколько месяцев подряд – собранный, образованный, сдержанный и честный министр – было лишь притворство? За маской приличия скрывалась грязь, когтистые лапы и мерзкий язык, готовые обслюнявить, испачкать меня, как и, наверное, десяток молодых юношей и девиц до меня! Может, как раз те пятнадцать помощников, что он сменил за десять лет – были те, кто не согласился на его условия?… Если в школьные годы наихудший исход представляло лишь разбитое сердце, то в мире взрослых ставки возрастали в разы, и я точно не был готов заплатить ту цену, которую мне озвучили… Хищное дыхание прошлось по моей оголённой шее – я и сам не заметил, как ладонь, что до этого лежала на моей пояснице, одёрнула защищающий кожу воротник – порывом сухого пустынного ветра, обогнув дрогнувший кадык и облизав нервно бьющуюся артерию. Пот покатился крупными ледяными каплями по затылку. «МЕРЗКО! МЕРЗКО! МЕРЗКО!» Зверь склонил голову, втянув воздух носом, словно волк, и шумно сглотнул скопившуюся во рту слюну. Я смотрел на него, когда он почти прильнул губами к голой шее, но совсем ничего не видел – сознание будто заволокло туманом, и я отказывался мириться с происходящим. Этого быть не может, ну не бывает так! Не может… Сделать ничего не могу, тело словно из камня, даже пальцем пошевелить не получается, так страшно… Зверь разомкнул губы, и высунул кончик языка, как собака, готовая приняться за брошенную кость… . . . Внутри черепной коробки что-то коротко, но звонко щёлкнуло, точно маленький тумблер. Что-то поменялось… Тело, что казалось покрытым инеем, вдруг оттаяло, залившись волной удушающего жара, но, отнюдь, не возбуждённого. Огонь поднялся в брюшине, облизав кишки… но это было не больно. Зрачки расширились, закрыв собою радужку – я ощутил это мельчайшими мышцами по периметру глазного яблока – как у дикого зверя, коих я видел в учебниках. Ладони сжались в кулаки, ногти впились в кожу до режущего пощипывания. Руки налились свинцом, точно кувалды, но мне совсем не составило труда их поднять. Разумеется, даже после нескольких лет я не мог забыть, что значат эти ощущения… но также не мог вспомнить, когда в последний раз испытывал такую дикую ярость. Может, когда старшекурсник толкнул Джинни на лестнице… Отличительная черта семьи Уизли – вспыльчивость. Мои братья могли «взрываться» несколько раз на неделе, я же не был способен всерьёз взбеситься даже при всём желании и концентрации. Это не было чем-то контролируемым, как, например, зевание. Не было чем-то, что можно было вызвать определённым алгоритмом действий, в отличие от плача или чиха. Напротив – своевольная, убийственно красивая и разрушительная, Ярость приходила сама и уходила по-английски. Меня она не любила… или наоборот – любила настолько горячо, что оставляла в покое большую часть времени, а посещала лишь в моменты крайней необходимости? Так или иначе, я не мог ошибиться. Я знал, что делать. Однажды я уже закрыл глаза на опасения, и поплатился. Ставки выросли, и я их не упущу… Возможно, именно это магловские психологи называют «инстинктом самосохранения». Я отпрянул на шаг, так и не позволив скользкому языку зверя коснуться моей покрытой потом кожи. В его глазах – уже потемневших от прилива мерзкой жажды – вспыхнул очевидный вопрос… а я молча занёс руку. Кулак встретил его щёку с неприятным сухим шлепком, как рыбой об пол. Если быть честным, я никогда не дрался. Видел, как дрались мои братья в коридорах Хогвартса, как отец дрался с Малфоем во «Флориш и Блоттс», но сам – никогда. Это удивительно больно. Костяшки заныли после столкновения с твёрдой челюстью и покраснели. Когда Чарли у меня на глазах махался со слизеринцем на последнем курсе, со стороны это выглядело куда легче... Крови же, однако, не было – значит, всё не так плохо. Импульс от удара прошёлся по всей конечности и метнулся в плечо, как если бы я налетел локтем на угол. Неприятно… но Подменыш свалился, как подкошенный, на белоснежный ковёр и схватился за место удара одной рукой, издав непонятный звук, чем-то схожий с оборванным лаем. Времени на размышления о природе происхождения вскрика не было. Я выхватил свою палочку неправильно – не пальцами, как перо, а будто неумелый мясник схватился за ручку тесака – но не мог иначе. Дрожащие сухожилия не позволили бы мне удержать рукоять в положенной «изящной» позе. – Остолбеней! – в ушах зазвенело от собственного крика, а башенки из запылившихся папок опасно скосились набок, заскрежетав бумагой. За секунду я увидел, как Подменыш резко вскинул голову, и ощутил, как его дикий, нечеловечий взгляд впился в моё лицо, точно гадюка… а затем потуплено потускнел, осветившись алой вспышкой, и тело окончательно растянулось на полу, бессильно обмякнув, как кукла. Я это сделал. Я. Это. Сделал. Он лежал на полу у моих ног. Галстук безвольно сполз с шеи, умастившись в стороне. Лацканы пиджака, что и до этого были распахнуты, перекосились, как оборванные крылья. Часы стали затихать вровень с моим дыханием – «Тик-Так. Тик. Так… Тик… Так…», пока не умолкли совсем. Я стоял, стискивая палочку с такой силой, что резьба врезалась в кожу. Осознал я это лишь через несколько минут полного ступора. Переложил палочку в другую руку… но легче не стало. Я смотрел лишь на размеренно вздымающуюся грудную клетку оглушённого зверя, не веря собственным глазам. Наверное, это был самый смелый поступок в моей скучной канцелярской жизни… или самый тупой. Впрочем, одно другого не исключает. Поднял голову и заводил взглядом по кабинету, толком не понимая, что ищу… и зацепился за стол. Я помнил его кристально чистым, геометрически верным, где всё на своих местах… сейчас же это было похоже на место работы художника или, прости Мерлин, моего отца – разбросанные документы неизвестного происхождения, пустые свитки, исписанные какими-то каракулями на мотив работы, перо вне подставки и измазано чернилами… и письмо, которое Подменыш крутил в руках до моего прихода. Зацепка, полагаю? На негнущихся ногах дошёл до стола, оперевшись на поверхность одной рукой, а во вторую подхватил конверт, вытряхнув записку. Сощурился, вчитываясь в текст… «Приветствую. Веди себя естественнее, а то выдашь нас раньше времени. Не буянь – старик бы себе такого не позволил. И не твори ничего «весёлого»! Это опасно! Не забудь вечером раздобыть ещё волос. Я сам к этому мерзавцу и на пушечный выстрел не подойду» Как это понимать? Покрутил конверт – адресат подписан просто «Барти», подписи отправителя нет, обратного адреса нет, странный контекст… что за чертовщина? Отшвырнул конверт. Должно быть что-то ещё, более весомое… Точно – шкафчики стола. Будучи в здравом уме и рассудке, я бы ни за что не позволил себе даже глазком туда заглянуть… но сейчас обстоятельства не позволяли быть уважительным. (Я вырубил его в его же собственном кабинете, о чём может быть речь вообще?). Резко дёрнул шкафчик на себя, едва не вырвав его из пазов – руки не слушались, а мышцы, кажется, стали сильнее, чем раньше. Звяканье стекла не утешило, ударило по ушам, заставив меня отпрянуть, как от змеи, и отойти от разгорающегося позади меня пламени, чтобы не закрывать свет… Шкафчик оказался забит отнюдь не документами, а гранёными флаконами с тёмно-синей жидкостью, которую я вполне мог принять за чернила… если бы не бледно-серый перелив, блуждающий по ней, точно лоскуты тумана. Что это? Дрожащие пальцы не сразу подчинились, подхватив один из лежащих сверху флаконов и тут же едва не выронив его на пол. Поднёс к огню камина. Субстанция плотная, почти не просвечивает, блестит, словно в неё намешали золотую пыль… но это означает лишь наличие златоглазок в составе. И я даже не понимаю, хорошо это или плохо. Так я и стоял, пялясь в танцы серебристых змей в тёмных пучинах, и почти слышал, как скрежетали шестерёнки в собственном мозгу. Думай, думай, думай… Я не был уверен в этом ни на грамм – да я ни в чём не был уверен последние несколько часов! – но всё равно вырвал клочок собственных кудрей, не заметив боли. Протолкнул в узкое горлышко флакона и задержал дыхание. Стоило рыжему локону упасть в мутную жидкость, как он тут же растворился, точно в кислоте, и жидкость разделилась надвое. Часть тёмно-синей жижи обратилась в светло-оранжевый, а её серые прожилки приобрели переливающийся золотистый цвет. Охровая часть поднялась под самое горлышко, точно масло над водой, а чернильная осталась у донышка. Бинго! Оборотное зелье! Профессор… кхм. Северус Снейп на последних курсах поведал нам, что смешение двух частиц от двух разных людей в одном оборотном зелье даёт грязную смесь из двух обличий. Обычно цвет готового зелья, в котором уже заключена чья-то личина, чистый. Может, тёмный, может, светлый, с лёгкими переливами и градиентами… но чистый. Грязный – смеси нескольких цветов, зачастую даже несовместимых друг с другом, и искажение консистенции – дают лишь гибриды, и употреблять их в питьё категорически запрещается… да я и не горел таковым желанием, если быть честным. Теперь у меня было доказательство. Целый шкафчик доказательств. А ещё тело… но это вторичная проблема. Осталось лишь подождать полчаса-час, пока Подменыш приобретёт свою истинную форму, затем поднять тревогу, созвать мракоборцев во главе с мистером Скримджером и… Я не сразу заметил, как по-вежливому тихо открылась дверь кабинета. Тяжёлая трость ударила в пол, и мужчина, лицо которого обрамляла львиная рыжая грива, застыл на месте, едва не выпустив их рук упитанную папку. Жёлтые глаза под линзами очков с тонкой оправой медленно очертили лежащее на полу тело, и меня, стоящего у стола с флаконом оборотного зелья в руках. А в завершение сцены одна из бумажных башен таки не устояла и навернулась на пол, следом за Подменышем, взметнув в воздух десятки документов разной степени давности и важности. Мы уставились друг на друга, как два кретина, не зная, что сказать. Ну… по крайней мере, теперь мне не придётся бежать за мракоборцами... -------------------------