Река, что помнит кровь

      Моё первое воспоминание — не лицо матери, не голос отца, не тепло рук, держащих меня.       Моё первое воспоминание — звук.       Звон металла о металл. Крик. И запах.       Запах я помню лучше всего. Он впитался в меня раньше, чем молоко матери. Запах железа и гари. Запах реки Накано, которая, как я узнал позже, была красной не из-за глины в её берегах.       Мне было, наверное, три года, когда я впервые понял, что мир состоит из двух состояний: бой и затишье между боями. Тишина была страшнее криков. В тишине мы ждали.       В тишине приходила смерть.       Мать рассказывала, что я родился под обстрелом. Клан Учиха узнал, что жена главы Сенджу вот-вот родит, и устроил вылазку к нашим границам. Не чтобы убить, чтобы отвлечь. Пока мужчины стояли на линии фронта, отряд проник вглубь территории и сжёг три дома.       Отец вернулся через два дня. Он зашёл в комнату, посмотрел на меня, потом на мать и сказал только одно:       — Он выжил. Хорошо.       Для Буцумы Сенджу это было высшей похвалой. В те годы выживание само по себе считалось достижением.       Я был четвёртым сыном. До меня родились три брата, которых я почти не помню. Их лица стёрлись из памяти, остались только имена, которые отец произносил раз в год, в день поминовения. Каварама. Так я звал самого старшего. Потом были ещё двое, чьи имена я записал в семейный свиток, но не могу вспомнить их голосов.       Они умерли до того, как я научился говорить.       Хаширама был пятым. Мы с ним родились с разницей в четыре года, но в те годы разница в возрасте не имела значения. Важно было только одно: достаточно ли ты силён, чтобы держать кунай, и достаточно ли быстр, чтобы не умереть.       Я не помню момента, когда впервые взял в руки оружие. Мне кажется, оно всегда было со мной. Как вторая кожа. Как часть тела, которую не замечаешь, пока не попытаешься отрезать.       В четыре года отец начал учить меня складывать печати. Не техникам — просто складывать. Снова и снова. Двенадцать основных печатей. Пока пальцы не запомнят их лучше, чем лицо матери.       — В бою не будет времени думать, — говорил он. — Твоё тело должно знать, что делать, раньше, чем твой мозг осознает опасность.       Я запоминал. Я был хорошим учеником. Не таким одарённым, как Хаширама, который уже в шесть лет мог чувствовать чакру деревьев и заставлять ростки пробиваться сквозь камни. У меня не было его дара. У меня была дисциплина.       Я заставлял себя складывать печати по тысяче раз в день. Пока пальцы не начинали кровоточить. Пока мать не забирала меня в дом, чтобы перевязать руки.       — Ты слишком суров к себе, — говорила она.       — Если я не буду суров, я умру, — отвечал я.       Мне было пять лет.       В шесть лет я впервые увидел Учиха вблизи. До этого они были для меня чем-то вроде стихийного бедствия: наводнение или пожар в лесу. Ты знаешь, что они есть, знаешь, что они опасны, но не можешь их контролировать. Ты просто прячешься и ждёшь, пока буря утихнет.       В тот день буря пришла к нам домой.       Отец ушёл с отрядом на север, где заметили передвижение клана Хагоромо. В лагере остались женщины, старики и дети. Хаширама был где-то в лесу — он всегда пропадал там, даже когда ему строго запрещали выходить за пределы охраняемой зоны.       Я сидел на крыльце и перебирал сюрикены, которые отец оставил для тренировки. У меня их было три. Настоящие, с зазубринами на лезвиях, которые оставляли глубокие раны, если неправильно держать. Я учился метать их в деревянный щит, привязанный к старому дубу. Попадал раз из пяти.       Я услышал крик первым. Женский крик. Короткий, оборванный. Не крик страха — крик боли.       Я не побежал в дом. Отец учил: если слышишь крик, не беги на звук. Беги от звука. Оцени обстановку. Найди укрытие. Думай.       Я спрятался под крыльцом, сжался в комок среди грязи и сухих листьев. Сквозь щели между досками я видел ноги. Трое. Мужские. Быстрые.       Они вошли в дом. Я слышал, как они переворачивают мебель, как мать кричит что-то — не моё имя, не имя Хаширамы, а имя отца. Бесполезно. Отец был далеко.       Потом наступила тишина.       Один из них вышел на крыльцо. Я видел его сандалии. На подошвах была кровь. Материнская кровь. Я понял это по запаху. Запах железа и чего-то ещё, чего я не мог определить. Потом я узнал этот запах. Это запах страха.       Он стоял надо мной. Если бы он наклонился, если бы посмотрел в щели между досками, он бы увидел меня: белого, дрожащего, с зажатым во рту кулаком, чтобы не издать ни звука.       Он не наклонился.       Они ушли так же быстро, как пришли.       Я выбрался из-под крыльца, когда стемнело. В доме было тихо. Мать лежала на полу в своей комнате. Её глаза были открыты, но она меня не видела. Она уже ничего не видела.       Я не плакал. Я нашёл тряпку, закрыл ей лицо и пошёл искать Хашираму.       Нашёл его у реки. Он сидел на камне, обхватив колени руками, и смотрел на воду. Его лицо было мокрым от слёз, но он не издавал ни звука.       — Она умерла, — сказал я.       Он кивнул. Он уже знал. Он всегда знал, когда кто-то умирал. Его дар чувствовать жизнь был и проклятием.       — Я ничего не почувствовал, — прошептал он. — Я был слишком далеко.       Я сел рядом. Мы сидели так до рассвета. Не говорили. Не плакали. Просто смотрели на реку, которая текла, не останавливаясь, не замечая, что у двух мальчиков на её берегу больше нет матери.       Утром я сказал:       — Больше никто не умрёт.       Хаширама посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что мне стало страшно. Не за себя. За него.       — Все умирают, Тобирама, — сказал он тихо. — Все.       — Тогда я умру последним.       Я не знал, что это значит. Мне было шесть лет. Я не понимал, что даю клятву, которая будет определять каждый мой шаг до самого конца.       Но я её дал.       И никогда не нарушал.