Река, что помнит кровь

      Мне было семь, когда я впервые убил человека.       До этого я видел смерть. Я нюхал её, слышал, чувствовал кожей. Но я никогда не был тем, кто её приносит, только тем, кто выживает после.       В тот день всё изменилось.       Мы шли к границе территории Сенджу. Отец получил сведения, что Учиха готовят наступление, и отправил разведчиков. Хаширама был с ним. Я оставался в лагере с тремя старшими шиноби, которым было поручено охранять детей.       Их было пятеро.       Они пришли на закате, когда солнце садилось за горы и лес наполнялся тенями. Учиха всегда любили нападать в сумерках. В их глазах сумерки — время, когда тьма и свет встречаются, и тот, кто видит лучше, получает преимущество.       Я был в доме, когда услышал первый крик.       На этот раз я не спрятался под крыльцом. Я выскочил через заднюю дверь и побежал в лес. Не от страха. По приказу. Один из старших шиноби успел крикнуть: «Беги к реке! Найди Хашираму!»       Я бежал. Ветки хлестали по лицу, корни путались под ногами. Я споткнулся, упал, разодрал колено и снова вскочил. Я бежал так быстро, как только мог.       Они настигли меня у старого дупла.       Я не знаю, откуда они взялись. Двое. В масках, с красными глазами, которые светились в темноте, как угли.       — Ещё один щенок Сенджу, — сказал один. Голос был спокойным, почти скучающим. — Быстро бегает для своего возраста.       — Жалкое зрелище, — ответил второй. — Буцума совсем распустил своих детей. Раньше они хотя бы умирали с достоинством.       Они не торопились. Для них я был не противником, а игрушкой. Развлечением перед возвращением в лагерь.       Я стоял, прижавшись спиной к дереву, и смотрел на них. Моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, они должны его слышать. Мои руки дрожали.       Отец учил: в бою нет места страху. Страх — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Страх замедляет движения, затуманивает разум, делает тебя уязвимым.       Я не мог заставить себя перестать бояться. Но я мог заставить себя действовать, несмотря на страх.       У меня был кунай. Один. Спрятанный в рукаве, там, где отец велел его носить. Я вытащил его и встал в стойку.       Они рассмеялись.       — Ты серьёзно, мальчик?       Я не ответил. Я смотрел на них, запоминая каждое движение. Как они стоят. Как держат оружие. Как распределяют вес.       Первый был самоуверен. Он шагнул вперёд, даже не вытащив меча. Он хотел схватить меня за шиворот, как нашкодившего котёнка.       Я позволил ему приблизиться.       В тот момент, когда его рука почти коснулась моего плеча, я упал. Не от страха. Я рассчитал падение. Я упал на колено, пропуская его руку над собой, и вонзил кунай ему в шею.       Отец учил: в шее нет костей, только мышцы, сосуды и дыхательное горло. Если войти под углом, снизу вверх, можно перерезать всё сразу.       Я не рассчитал силу. Кунай вошёл слишком глубоко, лезвие застряло в позвонке.       Он упал на меня — тяжёлый, мёртвый, с открытыми глазами, в которых всё ещё горел шаринган.       Я выдернул кунай. Он вышел с хрустом.       Второй смотрел на меня. Он больше не смеялся.       — Ты… — начал он.       Я не дал ему закончить. Я швырнул кунай ему в лицо. Не целясь. Я знал, что не попаду: Учиха слишком быстры для такого прямого броска. Он отклонился, и кунай просвистел мимо.       Но я не надеялся на бросок. Я надеялся на то, что он отвлечётся.       Я прыгнул.       Он был взрослым шиноби, опытным. Он должен был убить меня одним движением, но он смотрел на кунай, который пролетел мимо, и его взгляд на долю секунды сместился.       Этой доли хватило.       Я ударил его в горло. Не кунаем — у меня больше не было оружия. Я ударил пальцами. Отец показывал этот приём один раз, сказав, что он слишком сложный для ребёнка. Нужно попасть точно между позвонками, чтобы перебить спинной мозг.       Я попал.       Он упал на колени, хватая ртом воздух, но дыхание не приходило. Его глаза расширились. Шаринган погас.       Я стоял над ним, тяжело дыша. Мои пальцы были сломаны — я ударил слишком сильно, не рассчитал угол, сломал две фаланги. Боль пульсировала в руке, но я не обращал на неё внимания.       Он смотрел на меня. В его глазах не было ненависти, не было страха. Было удивление.       — Как… — прохрипел он.       Я не ответил. Я нагнулся, поднял его меч и, не колеблясь, вонзил ему в грудь. Чтобы он не мучился.       Это был первый раз, когда я убил человека.       Я не чувствовал ничего: ни гордости, ни отвращения, ни облегчения. Только пустоту, такую же, как после смерти матери — холодную, тягучую, бесконечную.       Я стоял среди двух трупов и смотрел на свои руки: на сломанные пальцы, на кровь, которая уже начала подсыхать на коже.       — Тобирама!       Я обернулся. Из леса выбегал Хаширама, за ним — отец и остальные.       Хаширама остановился, увидев тела. Его лицо побелело.       — Ты… — начал он.       — Они напали, — сказал я. Голос был ровным, чужим. — Я защищался.       Отец подошёл ближе. Он осмотрел тела, потом посмотрел на меня. В его глазах не было удивления, не было гордости. Только оценка.       — Хорошо, — сказал он. — Ты использовал их самоуверенность против них. Плохо рассчитал силу в первом ударе — кунай застрял. Если бы второй не отвлёкся, ты бы умер.       — Я знаю.       — В следующий раз не оставляй оружие в теле. Вытаскивай сразу. И не бросай кунай, если не уверен в попадании. Ты лишил себя единственного оружия.       — Я знаю.       Отец кивнул.       — Идём. Нужно обработать твои пальцы.       Он развернулся и пошёл к лагерю. Я двинулся за ним.       — Тобирама, — окликнул меня Хаширама.       Я остановился.       — Ты в порядке?       Я посмотрел на свои руки. На кровь, которая уже не была чужой. Она стала моей.       — Да, — сказал я. — Я в порядке.       Это была ложь. Но я уже научился врать. И врать хорошо.       Той ночью я не мог уснуть.       Я лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как пульсируют сломанные пальцы. Хаширама спал рядом, но его сон был беспокойным. Он ворочался, иногда вскрикивал во сне.       Я знал, что ему снятся кошмары. Ему всегда снились кошмары.       Мне не снилось ничего.       В какой-то момент я встал, вышел на улицу и сел на крыльце. Ночь была холодной. Небо — чистым. Звёзды горели ярко, как глаза убитых мной Учиха.       Я смотрел на них и думал.       Я думал о том, что отец был прав. Бой — это математика. Я просчитал всё правильно: их позицию, дистанцию, скорость, угол атаки. Я победил ещё до того, как вытащил кунай.       Я думал о том, что Хаширама был прав. Этот мир — безумие. Пятеро взрослых шиноби пришли убить детей, потому что дети носили имя Сенджу. И двое из них умерли от руки семилетнего мальчика, потому что недооценили его.       Я думал о том, что я чувствовал, когда вонзал меч в грудь последнего из них.       Ничего.       Абсолютно ничего.       И это было страшнее всего: не боль от сломанных пальцев, не ужас, когда они настигли меня у дупла, не отвращение к крови на руках.       Пустота.       Я сидел на крыльце до рассвета, глядя на звёзды, и пытался понять, нормально ли это — чувствовать пустоту после того, как забрал две жизни.       Я так и не нашёл ответа.       Но я нашёл другое. Я нашёл решение.       Если я буду достаточно сильным, если я стану достаточно быстрым, если я научусь просчитывать всё на десять ходов вперёд — я смогу защитить тех, кто остался: Хашираму, отца, тех немногих, кто ещё дышал под знаменем Сенджу.       Я не мог вернуть тех, кто умер. Но я мог сделать так, чтобы больше никто не умер.       Я дал себе эту клятву в ту ночь, сидя на крыльце, глядя на звёзды, сжимая сломанными пальцами рукоять куная, который я вытер о траву, но на котором всё ещё оставались следы крови.       Я не знал тогда, что это была первая из многих клятв, которые я дам себе. И что почти все они будут нарушены.       Но в ту ночь я верил.       Я верил, что если буду достаточно сильным, то смогу всё.