Река, что помнит кровь

      Возраст Тобирамы: 8–10 лет.       Территория клана Сенджу, северный лагерь.       После смерти матери прошло два года.       Дом, в котором мы жили, так и не восстановили до конца. Отец сказал, что нет смысла чинить то, что всё равно сожгут снова. Мы переселились в северную часть лагеря, в бараки, которые раньше использовались для размещения отрядов, возвращавшихся с фронта.       Здесь не было стен, помнивших тепло. Не было запаха материнских трав, которые она вешала под потолком. Здесь пахло деревом, металлом и мужским потом.       Я спал на верхней койке. Подо мной — Хаширама. Справа, через проход — отец, который просыпался раньше всех и уходил затемно. Я просыпался от скрипа его сапог и долго лежал с открытыми глазами, слушая, как шаги затихают вдали.       В доме напротив жили трое шиноби из клана Сарутоби, которые временно прибились к нашему отряду. Их глава, старик с седыми волосами и шрамами на обеих руках, иногда давал мне поручения: принести воды, наколоть дров, пересчитать запасы сюрикенов. Я выполнял их молча и быстро.       — Хороший мальчик, — говорил он соседям. — Глаза холодные, как у отца. Вырастет — страшным будет.       Я не знал, хороший это комплимент или плохой. Но я запомнил его слова.       Однажды утром, когда я сидел на крыльце и чистил свой единственный кунай, отец вернулся раньше обычного.       Он был не один.       За ним шла женщина. Молодая, с усталым лицом и тёмными волосами, собранными в тугой узел на затылке. Она держала за руку мальчика лет пяти, который таращился по сторонам круглыми глазами, и несла на руках свёрток.       Свёрток издавал звуки: тонкие, пронзительные, как у раненого птенца.       — Это Кана, — сказал отец, кивнув на женщину. — Она будет жить с нами.       Женщина поклонилась. Мальчик спрятался за её спину.       — А это, — отец указал на свёрток, — твой брат. Итама.       Я подошёл ближе. Женщина — Кана — развернула край ткани. Из свёртка на меня смотрело маленькое красное лицо с плотно зажмуренными глазами. Рот был открыт, и оттуда вырывался непрерывный, набирающий силу крик.       — Он всегда так кричит? — спросил я.       — Всегда, — устало ответила Кана.       Я посмотрел на её руки. Они были в мозолях. Не такие, как у отца — грубые, сбитые о рукоять меча. Другие: мозоли от стирки, от носки воды, от того, что держишь на руках кричащего младенца, потому что некуда его положить.       — Ты его мать? — спросил я.       Она помедлила с ответом. Отец посмотрел на неё, и она кивнула.       — Да.       Я не поверил, но промолчал.       Вару родился через два года после Итамы.       К тому времени Кана уже освоилась в нашем бараке, научилась не вздрагивать, когда ночью поднимали тревогу, и не плакать, когда привозили раненых. Она была тихой, незаметной, как и в первый день. Готовила еду, стирала одежду, следила, чтобы в доме всегда были сухие бинты и чистая вода.       Она никогда не называла Итаму «сыном». Всегда — по имени. И никогда не поправляла, когда кто-то из соседей называл её «женой Буцумы».       Она была не женой. Она была той, кто выжил. Как и все мы.       Вару родился в начале весны, когда снег только начал таять и воздух наполнился запахом мокрой земли. Он не кричал так громко, как Итама. Он появился на свет тихим, настороженным, будто сразу понял, что в этом мире лучше не привлекать к себе внимания.       Я взял его на руки, когда ему было несколько часов от роду. Он был лёгким, как птичье перо, и тёплым. Его кулачки были сжаты, как и у Итамы, но не в ярости, а в ожидании.       — Он будет тихим, — сказала Кана, наблюдая за мной. Её голос был тихим, почти шёпотом. Она всегда говорила так, будто боялась, что кто-то услышит. — Итама кричит, этот молчит. Два брата, а такие разные.       — Они будут сильными, — сказал я.       Кана посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или благодарность. Но она ничего не сказала. Только кивнула и отвернулась к печи.       Итама рос быстро.       В два года он уже ходил, хотя и неуверенно, постоянно спотыкаясь о собственные ноги. В три — научился говорить, хотя предпочитал не разговаривать, а кричать. Он кричал, когда был голоден, когда уставал, когда ему не нравилась еда, когда хотел, чтобы его взяли на руки. Он кричал так громко, что соседи затыкали уши.       Отец на это не обращал внимания. Он вообще редко обращал внимание на младших сыновей. Для него существовали только те, кто уже мог держать оружие. Остальные были расходным материалом, который либо выживет, либо нет.       Хаширама относился к Итаме и Вару иначе.       Он носил их на руках, когда Кане нужно было готовить. Он строил для них фигурки из дерева, заставляя молодые побеги изгибаться в причудливые формы — птиц, драконов, цветы, которых в этом краю никто никогда не видел. Итама визжал от восторга, хватая деревянных зверушек, а Вару просто смотрел, положив голову на колени Хашираме, и слушал, как старший брат рассказывает о мире, где нет войны, где реки текут чистыми, а дети не прячутся по ночам.       Я слушал эти рассказы краем уха, сидя в стороне и перебирая своё оружие.       — Ты слишком серьёзен, Тобирама, — говорил Хаширама, замечая мой взгляд. — Подойди. Подержи Итаму.       — Я занят.       — Ты всегда занят, — он не настаивал. Только улыбался своей мягкой, бесконечно терпеливой улыбкой. — Они вырастут, и ты пожалеешь, что не провёл с ними это время.       Я не отвечал. Я думал о том, что, когда Итама и Вару вырастут, у них не будет времени на игры. Мир, в котором они живут, не оставляет места для деревянных птиц и рассказов о чистой реке. Чем раньше они это поймут, тем больше шансов выжить.       Но однажды, когда Хаширамы не было рядом, а Кана отлучилась за водой, Итама подошёл ко мне сам.       Ему было тогда четыре. Он уже перестал кричать по любому поводу, но всё ещё был громким, резким, неусидчивым. Он подбежал ко мне, когда я сидел на крыльце и затачивал сюрикены, и остановился в шаге, глядя на мои руки.       — Что это? — спросил он, показывая на сюрикен.       — Оружие.       — Зачем оно?       Я посмотрел на него. В его глазах не было страха. Только любопытство. Чистое, незамутнённое, такое же, какое я видел в глазах Хаширамы, когда тот смотрел на лес.       — Чтобы защищать, — сказал я.       — От кого?       — От тех, кто хочет нас убить.       Он нахмурился. Слишком серьёзно для четырёхлетнего ребёнка.       — А кто хочет нас убить?       Я помолчал. Как объяснить ребёнку, что мир состоит из врагов? Что клан Учиха просыпается каждое утро с мыслью о нашей смерти, а мы просыпаемся с мыслью об их? Что его мать — не его мать, а просто женщина, которую отец привёл в дом, потому что от неё была польза?       — Я расскажу тебе, когда вырастешь, — сказал я.       — Я уже большой! — Он надул щёки и топнул ногой. — Я сильный! Я могу драться!       Я не удержался и усмехнулся. В первый раз за долгое время.       — Сильный, значит?       — Да!       Я положил сюрикен на землю, вытащил из ножен маленький кунай — тот самый, с которым я не расставался с семи лет — и протянул ему рукоятью вперёд.       — Держи.       Он взял. Неуверенно, обеими руками, но взял. Кунай был тяжёлым для него, и рукоять скользила в маленьких ладонях.       — Тяжёлый, — прошептал он.       — Оружие всегда тяжёлое, — сказал я. — Но со временем привыкаешь. Главное — никогда не направляй его на тех, кого хочешь защитить. Понял?       Он кивнул, не отрывая глаз от лезвия.       — Понял.       В этот момент из-за угла вышла Кана с ведром воды. Увидев Итаму с кунаем, она остановилась. Её лицо на секунду исказилось, но она быстро взяла себя в руки.       — Итама, отдай брату, — сказала она спокойно.       — Но он сам дал! — Итама прижал кунай к груди.       — Отдай.       Он нехотя протянул мне оружие. Я взял его, вытер лезвие о штанину и спрятал в ножны.       Кана подошла ближе. Она хотела что-то сказать, но передумала. Только посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.       — Ты думаешь, ему это нужно? — спросила она тихо, чтобы Итама не услышал.       — Ему это понадобится, — ответил я. — Чем раньше, тем лучше.       Она опустила глаза. Её руки, налившие воду, дрожали.       — Я не хочу, чтобы они стали такими, как вы, — прошептала она.       — Такими, как мы? — переспросил я.       — Такими, кто не умеет ничего, кроме войны.       Я хотел сказать ей, что она ошибается. Что Хаширама умеет мечтать. Что я умею считать и планировать. Что отец умеет командовать. Что мы все умеем что-то ещё, кроме убийства.       Но я посмотрел на свои руки. На мозоли на пальцах, оставленные бесконечными печатями. На шрамы от первого куная, который я сжимал так сильно, что лезвие порезало ладонь. На сухие пятна крови под ногтями, которые не отмывались даже после долгого мытья в реке.       Я не стал ей ничего говорить.       Вару рос в тени Итамы.       Если Итама был громким, быстрым, нетерпеливым, то Вару — тихим, медлительным, наблюдательным. Он мог часами сидеть на одном месте, глядя, как ветер качает ветки деревьев, или слушая, как старшие тренируются на поляне.       Он редко улыбался. Но когда улыбался — это было похоже на первый солнечный луч после долгой зимы: тёплый, неожиданный, и от него почему-то становилось легче дышать.       Я не знал, почему чувствую это. Может быть, потому что Вару напоминал мне мать, тем же спокойствием, той же тихой силой, которая не нуждается в крике и доказательствах.       Когда Вару исполнилось три, я начал брать его с собой на берег реки.       Это было моё место. Там, где река Накано поворачивала к горам, вода была чище, чем в низине. Не прозрачной, как говорил Хаширама, но уже не красной. Здесь можно было сидеть на камнях, смотреть на течение и не думать о войне.       Вару сидел рядом, свесив ноги в воду, и молчал. Он никогда не задавал вопросов. Просто был рядом.       — Почему ты привёл его туда? — спросил однажды Хаширама, заметив, что я ухожу с Вару.       — Ему нужно знать, что есть места, где нет крови, — ответил я.       Хаширама посмотрел на меня с удивлением. Потом улыбнулся.       — Ты становишься мягче, Тобирама.       — Нет, — ответил я. — Просто я не хочу, чтобы он вырос таким, как я.       Он не понял. Или сделал вид, что не понял. Но больше не спрашивал.       Когда Итаме исполнилось пять, а Вару — три, отец впервые взял их с собой на границу.       Не в бой. Просто посмотреть. Чтобы увидели, как выглядят укрепления, как строятся отряды, как пахнет воздух, когда в него входят кунаи.       Я хотел пойти с ними. Отец запретил.       — Ты нужен здесь, — сказал он. — Будешь тренироваться с Хаширамой. Ваше дело — стать сильнее. Их дело — научиться не мешать.       Я смотрел, как Итама, гордый и возбуждённый, бежит впереди отца, размахивая деревянным мечом, который я выточил для него на прошлой неделе. Вару шёл сзади, держась за руку Каны, и оглядывался на меня.       Я кивнул ему. Он кивнул в ответ.       Они вернулись через три дня.       Итама был бледным, но держался. Он не кричал. Он не плакал. Он подошёл ко мне, посмотрел в глаза и сказал:       — Я видел, как убивают.       — И что ты почувствовал? — спросил я.       Он подумал. Дольше, чем я ожидал.       — Я хочу научиться драться, — сказал он. — Чтобы защищать Вару.       Я положил руку ему на голову. Волосы у него были жёсткими, непослушными, как и он сам.       — Я научу тебя, — сказал я. — Но запомни: драться — это не самое главное. Главное — знать, когда нужно драться, а когда — уходить. Понял?       — Понял.       Вару в тот вечер не проронил ни слова. Он сидел в углу, обняв колени, и смотрел в одну точку. Кана пыталась накормить его, но он отворачивался от еды.       Я сел рядом с ним.       — Вару.       Он поднял на меня глаза. В них не было страха. Было что-то другое. Что-то, чему я не мог подобрать названия.       — Ты видел что-то, чего не должен был видеть, — сказал я.       Он кивнул.       — Это пройдёт, — сказал я. — Со временем. Но запомни: то, что ты видел, — это не весь мир. Есть места, где нет войны. Я покажу их тебе, когда ты подрастёшь.       — Когда? — спросил он. Голос был тихим, но твёрдым.       — Скоро.       Он снова кивнул и придвинулся ближе. Я не отстранился. Он прижался плечом к моему боку и закрыл глаза.       — Я хочу быть сильным, как ты, — прошептал он.       — Ты будешь сильнее, — сказал я.       Я не знал, правда ли это. Но я хотел, чтобы он в это верил.       В ту ночь я долго не мог уснуть.       Я лежал на верхней койке, слушая, как дышит во сне Хаширама, как ворочается отец, как где-то далеко перекликаются часовые. В соседней комнате спали Итама и Вару. Кана, наверное, ещё не ложилась — я слышал слабый звук её шагов.       Я думал о том, что сказал Хашираме. «Я не хочу, чтобы он вырос таким, как я».       Это была правда. Я не хотел, чтобы Вару или Итама стали тем, кем стал я. Не потому, что я плохой или хороший. А потому, что путь, который я выбрал, не оставляет места для тишины, для чистого неба над головой, для деревянных птиц, которые умеет делать Хаширама.       Я стал тенью в семь лет, когда вонзил кунай в шею взрослого мужчины. Я не помню, каково это — быть ребёнком. Я не помню, чтобы когда-нибудь играл, не думая о смерти. Я не помню, чтобы смотрел на облака и не просчитывал, сколько сюрикенов нужно бросить, чтобы сбить птицу.       Я не хотел этого для них.       Но я знал, что другого пути нет. В этом мире, в эпоху воюющих государств, дети либо становятся воинами, либо умирают. Выбора нет. Есть только иллюзия выбора.       Я закрыл глаза и представил себе реку, ту самую, где вода чистая, где нет крови, где можно сидеть на камне и ничего не бояться.       Я представил, что однажды приведу туда Итаму и Вару, и они увидят то, что я хочу им показать.       Я не знал тогда, что это никогда не случится.