Дозировка чувств

Утро приходит снова - такое же, как все предыдущие, но Ло просыпается с ощущением, что что-то изменилось. Он не может сказать, что именно. Воздух в палате тот же - прохладный, с лёгким запахом дезинфекции. Свет за окном тот же - серый, утренний, ещё не набравший силы. Тело то же - тяжёлое, чужое, с трудом подчиняющееся командам, которые он посылает из глубины пустоты. Но что-то всё-таки другое. Он лежит, глядя в потолок, и пытается понять, что именно изменилось. Мысли ворочаются медленно, как камни на дне реки - их много, они тяжёлые, но вода течёт поверх, не касаясь. Потом, посреди этого медленного ворошения, всплывает образ. Коридор. Тусклый свет. Маска. Улыбка. Джон. Лололошка закрывает глаза, и перед внутренним взором снова возникает фигура - высокая, широкоплечая, в странной оранжево-коричнево-чёрной одежде. Волосы, зачёсанные назад, падают на лоб отдельными прядями. Янтарные глаза, блестящие из-под маски. Голос - низкий, хрипловатый, певучий. «Я самый реальный из всех людей, которых ты видел тут». Джон. Его зовут Джон. Ло удивляется себе. Он не запоминает имена. Вообще. Медсестёр, врачей, других пациентов - они все для него либо «медсестра», либо «врач», либо «пациент». Иногда - «Эндрю», потому что Эндрю - друг. Но Джон. Это имя застряло в голове, как заноза. Или не как заноза - как камешек, который случайно попал в ботинок и теперь напоминает о себе каждым шагом. Только шагов нет. Есть только утро, потолок и это имя, которое не уходит. Лололошка открывает глаза. Садится на кровати. Голова кружится, но он уже привык. Он смотрит на дверь - ту самую, за которой вчера стоял Джон. Или не стоял. Или стоял, но только в его воображении. Было ли это реальным? Вчера врач сказал «галлюцинации». Сказал, что нужно увеличить дозировку. Сказал, что это поможет. Ло тогда почти поверил, что клоуна не было. Почти. Но потом Джон пришёл снова. И он говорил, и его дыхание касалось щеки Ло, и он назвал своё имя. Разве галлюцинации так делают? Лололошка не знает. Он никогда не изучал этот вопрос. Но ему кажется - нет, не кажется, он просто думает, - что галлюцинации не спрашивают, можно ли прийти ещё. Галлюцинации не представляются. Галлюцинации - это образы, тени, обрывки. А Джон был цельным. Слишком цельным для тени. Но если он не галлюцинация, то кто он? Откуда он взялся в закрытой клинике ночью? Как прошёл мимо охраны, мимо медсестёр, мимо закрытых дверей? Это невозможно. Врач сказал, что невозможно. Значит, всё-таки галлюцинация. Лололошка запутывается. Мысли идут по кругу, как колесо, которое вертится, но никуда не движется. Он решает не думать об этом. По крайней мере, сейчас. Сейчас нужно вставать, идти в умывальную, заправлять постель, завтракать, принимать таблетки, идти к врачу. Всё как всегда. Всё как обычно. Рутина, которая заполняет пустоту, не спрашивая разрешения. Он встаёт. Ноги находят тапки. Он идёт к двери, открывает её. Коридор пуст. Лампы дневного света горят ровным белым светом, заливая пространство стерильной чистотой. Лололошка идёт в умывальную, и его шаги звучат в тишине так же, как вчера и позавчера - мерно, однообразно, бесконечно. В умывальной никого. Лололошка подходит к раковине, открывает кран. Вода течёт - холодная, потом тёплая. Он моет руки, чистит зубы, умывается. Движения автоматические, доведённые до совершенства годами повторения. Он не думает о том, что делает. Тело знает само. Потом он идёт в душ. Сегодня он решает помыться - не потому, что хочет, а потому что так надо. Вода падает на плечи, на спину, на лицо. Он закрывает глаза и стоит неподвижно, позволяя воде делать своё дело. Мысль о Джоне возвращается. Она плавает в голове, как лист на воде - не тонет, но и не держится на поверхности. Просто есть. Ло выключает душ, вытирается, надевает чистую больничную пижаму. Потом идёт в палату, заправляет постель - одеяло ровно, подушка ровно, простыня без складок. Всё как всегда. Теперь - завтрак. Столовая встречает его запахом еды - тем же, что и вчера, и позавчера, и, наверное, всегда. Лололошка берёт поднос, становится в очередь. Каша, чай. Всегда каша. Всегда чай. Он садится за свободный стол и только тогда замечает, что Эндрю снова нет. Это становится привычкой - Эндрю нет на завтраке. Вчера он проспал. Позавчера тоже. Сегодня - опять. Ло не знает, спит ли Эндрю или просто не хочет есть. Он не спрашивает. Он просто ест один, медленно, механически, поднося ложку ко рту, жуя, глотая. И во время завтрака он снова вспоминает. Джон. Не образ, не мысль - имя. Оно приходит само, без приглашения. Ло замирает с ложкой в руке, глядя в тарелку с кашей, и думает. Думает о том, как странно, что он помнит это имя. Как странно, что оно не исчезло, не растворилось в белом шуме, как все остальные. Он помнит, как Джон произнёс его - медленно, пробуя на вкус. «Ло… Лололошка… Ло». Помнит, как его дыхание касалось щеки. Помнит, какими были его глаза - янтарными, блестящими, пристальными. Это было реально. Должно быть реально. Не может же галлюцинация оставлять такие следы? Но врач сказал - галлюцинации. Лололошка доедает кашу. Он не помнил, как ел. Время снова растянулось, потеряло форму. К нему подходит медсестра. Другая - не та, что вчера, и не та, что позавчера. Или та же. Лололошка не различает. Она протягивает ему стаканчик с таблетками. Горсть. Такая же, как вчера. Или больше. Он не считает. Он высыпает таблетки в рот, запивает водой. Горечь на языке. Потом открывает рот, позволяет медсестре проверить - под языком, за щеками. Пусто. - К врачу, - говорит она. Ло встаёт. Идёт по коридору. Дверь в кабинет открыта. Он заходит. Сегодня за столом сидит не тот врач, что вчера, и не тот, что позавчера. Этот - другой. Средних лет, с аккуратной бородкой и тёплыми карими глазами. Он смотрит на Ло не как на предмет, а как на человека. В его взгляде есть что-то, чего Ло не видел у других врачей - внимание. Настоящее, не дежурное. - Садись, Лололошка, - говорит он. Голос мягкий, спокойный. Ло садится на стул. Стул тот же - жёсткий, с прямой спинкой. Но сейчас он кажется чуть удобнее. Врач смотрит на него поверх бумаг. Не листает их, как вчерашний, не отводит взгляд. Смотрит прямо, открыто. - Мой коллега рассказал мне о твоих галлюцинациях, - говорит он. - Ты видел кого-то ночью. Клоуна. Лололошка кивает. Он не удивлён, что врач знает. Вчерашний, наверное, записал всё в бумаги. Они тут все записывают. Каждое слово, каждый вздох. - Ты хочешь рассказать мне об этом? - спрашивает врач. Ло думает. Рассказать? Вчера он рассказал, и ему не поверили. Или поверили, но назвали это галлюцинациями. Сегодня будет то же самое? Наверное. Но врач спрашивает. И Ло отвечает, потому что не видит смысла молчать. - Он пришёл снова, - говорит Ло. - Вчера ночью. Я вышел в туалет, а когда вернулся, он стоял у стены в моей палате. Врач делает пометку в блокноте. Не отрывая глаз от Лололошки. - И что он делал? - Говорил. Сказал, что он реальный. Сказал, что его зовут Джон. Врач на мгновение замирает. Потом продолжает писать. - Джон, - повторяет он. - Ты раньше слышал это имя? - Нет. - Ты видел его раньше? До того, как он появился в коридоре? - Нет. Врач кивает. Откладывает ручку, складывает руки на столе. - Лололошка, я должен тебе кое-что объяснить. В эту клинику невозможно проникнуть постороннему человеку. У нас есть охрана, есть пропускная система, есть ночные дежурные. Никто не мог войти в здание ночью. Никто не мог пройти по коридору, не будучи замеченным. Тот, кого ты видел - это не реальный человек. Это галлюцинация. Ло слушает. Слова врача звучат логично. Охрана, пропускная система, ночные дежурные - всё это есть. Он видел охранников у входа, видел, как они проверяют пропуска у посетителей. Джон не мог пройти мимо них. Не мог. И всё же. - Он сказал, что он реальный, - повторяет Лололошка. Врач мягко улыбается. В его улыбке нет насмешки, нет раздражения - только терпение. - Галлюцинации часто так говорят, - говорит он. - Они убедительны. Они кажутся настоящими. Но это всего лишь игра твоего сознания. Таблетки, которые ты принимаешь, помогут справиться с этим. Если ты будешь пить их регулярно, галлюцинации исчезнут. Джон уйдёт. Джон уйдёт. Эти слова почему-то застревают в голове. Не как угроза, не как обещание - как констатация. Джон уйдёт. Перестанет приходить. Исчезнет, как исчезают все галлюцинации, когда лечение работает. Ло не знает, хочет ли он этого. Он не говорит этого врачу, а просто кивает. - Хорошо, - говорит Лололошка. Врач смотрит на него ещё несколько секунд, потом снова берёт ручку, что-то пишет. - Я увеличу тебе дневную дозу, - говорит он. - И добавим ещё один препарат. Это должно помочь. Лололошка кивает снова. Врачи знают, что делают. Если говорят увеличить дозу - значит, так надо. Если говорят, что Джон - галлюцинация, значит, Джон - галлюцинация. Ло не спорит. Он вообще не спорит никогда. - Можешь идти, - говорит врач. Лололошка встаёт, выходит из кабинета. Дверь закрывается за ним. Он остаётся в коридоре один. Свободное время. Он идёт во двор, но мысли его не здесь. Они крутятся вокруг того, что сказал врач. «Это галлюцинация». «Никто не мог проникнуть в клинику». «Если будешь пить таблетки, он уйдёт». Ло думает об этом, и внутри него - нет, не внутри, где-то на границе сознания - появляется что-то. Просто… осознание. Врач сказал, что Джона нет. Но Ло помнит его дыхание на своей щеке. Помнит его голос. Помнит, как он выгибался в мостик, опираясь о стену. Разве галлюцинации умеют выгибаться в мостик? Разве галлюцинации пахнут мятой? Он не знает. Он выходит во двор, и свежий воздух касается его лица. Сегодня прохладно. Небо серое, низкое, облака висят почти над самой землёй. Ветер шевелит листья, и они шумят - тихо, убаюкивающе. Ло делает несколько шагов по дорожке и сразу видит Эндрю. Эндрю сидит на их скамейке - той самой, старой, потрепанной, с облупившейся краской. Но сегодня он выглядит иначе, чем вчера. Вчера он был сжатым, тихим, почти прозрачным. Сегодня он сидит прямо, его плечи расправлены, голова поднята. Он не смотрит в землю - он смотрит по сторонам, на деревья, на небо, на других пациентов, которые гуляют по дорожкам. В его позе нет вчерашней тяжести. Он снова стал собой - или почти собой. Когда он видит Лололошку, его лицо освещается улыбкой. Быстрой, яркой, как вспышка. - Ло! - кричит он, маша рукой. - Иди сюда! Ло идёт. Садится рядом. Скамейка скрипит под их весом, но этот скрип уже стал частью фона, таким же привычным, как шум ветра или голоса других пациентов. - Выспался? - спрашивает Эндрю, и в его голосе слышна та же живость, что и раньше. - А я да. Сегодня меня никто не будил. Я сам проснулся. Представляешь? Сам! Это первый раз за… не помню сколько. Может, за месяц. Или за два. Я даже испугался сначала, думал, что проспал всё на свете, а потом смотрю - а время ещё есть. И я полежал немного. Просто так. Потому что могу. Лололошка слушает. Эндрю говорит быстро, без остановки, перескакивая с темы на тему - о том, как ему надоели врачи, как они заставляют его делать то, чего он не хочет, как один из них вчера сказал, что ему нужно больше общаться с другими пациентами. - …и он мне вчера говорит, типа «вам нужно больше взаимодействовать с другими пациентами», - Эндрю повышает голос, изображая врача, и его лицо становится серьёзным, почти комичным в своей серьёзности. - А я ему - с кем? С тем парнем, который орёт ночью? Или с той женщиной, которая- - Ко мне приходит клоун, - перебивает Лололошка. Слова вылетают сами. Он не планировал говорить это. Не думал, что скажет. Но рот открылся, и звук пошёл, и теперь уже не остановиться. Пауза. Резкая. Как будто кто-то нажал на паузу в разговоре. Ветер продолжает шуметь, другие пациенты продолжают говорить где-то вдалеке, но между Лололошкой и Эндрю воцаряется тишина - плотная, почти осязаемая. Эндрю замирает. Его улыбка исчезает, лицо становится неподвижным. Он смотрит на Ло, и в его глазах - непонимание. Не страх, не удивление - просто непонимание. Как будто Ло сказал что-то на языке, которого Эндрю не знает. - …что? - переспрашивает он. - Ночью, - говорит Ло. Он не уточняет, что значит «ночью». Эндрю сам поймёт. Или не поймёт. Но Ло сказал, и назад уже не забрать. Эндрю моргает. Один раз. Второй. Потом его лицо медленно меняется - непонимание уступает место чему-то другому. Любопытству. Или не любопытству - попытке осмыслить услышанное. - Типа… в смысле клоун-клоун? - спрашивает он. - Да. - С носом? - Нет. Эндрю выдыхает. Коротко, почти смешливо. - Уже менее весело, - говорит он. Потом пауза. - Это шутка? - Нет. Эндрю щурится. Наклоняется ближе, вглядываясь в лицо Ло. Лололошка сидит неподвижно, не отводя взгляда. Он не шутит. Он вообще не шутит никогда. - Ты серьёзно? - спрашивает Эндрю, и в его голосе исчезает последняя нотка игривости. - Да. Пауза. Теперь она длиннее. Эндрю откидывается на спинку скамейки, смотрит куда-то в сторону, на деревья, на забор. Его лицо снова меняется - теперь он не весёлый, не грустный. Он сосредоточенный. Думающий. - Ладно… - говорит он наконец. Потом резко выпрямляется, проводит рукой по волосам - жест нервный, но не испуганный, скорее озадаченный. - И… он что делает? - Стоит, - говорит Лололошка. - Просто стоит? - Говорит. Эндрю смотрит на него. В его глазах появляется что-то новое - интерес. Не тот поверхностный интерес, с которым слушают сплетни, а настоящий, глубокий. - С тобой? - уточняет он. - Да. Эндрю смотрит на него уже иначе. Не шутит. Не улыбается. Просто смотрит - внимательно, серьёзно, как смотрят на человека, который только что сказал нечто, требующее осмысления. - И ты не боишься? - спрашивает он. - Нет, - говорит Ло. - Почему? - Нет причины. Эндрю кивает. Медленно, как будто обдумывая ответ. Потом снова смотрит в сторону, на деревья, на небо, на облака. Ветер треплет его волосы, и он не убирает их - просто сидит, позволяя ветру делать что хочет. - Слушай… - говорит он, и голос его становится тише, почти шёпотом. - Тебе таблетки меняли? Лололошка кивает. - Да. Вчера. Сегодня тоже. Эндрю снова кивает. Теперь его лицо становится озабоченным. Он проводит рукой по лицу, трёт подбородок, смотрит на Лололошку - но не в глаза, а куда-то в область груди, как будто пытается разглядеть что-то внутри. - Тогда это может быть… - он машет рукой, а потом показывает на висок - короткое, резкое движение, которое Ло видел раньше. В фильмах. В разговорах медсестёр. - Ну, ты понял. - Нет, - говорит Ло. Он не понимает. Или понимает, но хочет, чтобы Эндрю сказал словами. Эндрю вздыхает. Опускает руку. - Галлюцинации, - говорит он, и это слово звучит тяжелее, чем когда его произносил врач. Потому что врач - это врач, а Эндрю - друг. - Это могут быть галлюцинации. От таблеток. Или от… ну, от всего. Лололошка молчит. Он знает. Врач уже сказал ему это. Галлюцинации. Джон - галлюцинация. Но когда Эндрю говорит это, слова звучат иначе. Не убедительнее - просто иначе. Как будто Эндрю сам не до конца верит в то, что говорит. - Он трогал тебя? - спрашивает Эндрю. Ло чуть задумывается. Трогал? Джон был близко. Очень близко. Его дыхание касалось щеки Ло. Но это не прикосновение. Это просто дыхание. - Нет, - говорит он. Эндрю выдыхает. С облегчением? Лололошка не уверен. - Хорошо, - говорит Эндрю. - Это хорошо. Пауза. Эндрю смотрит на свои руки, которые лежат на коленях. Потом снова поднимает глаза на Ло. - Если начнёт - скажи, - говорит он. - Если он тронет тебя или сделает что-то ещё - скажи мне. Хорошо? - Хорошо, - говорит Лололошка. Тишина. Ветер шумит в листве. Где-то смеётся пациент - громко, неестественно, заливисто. Эндрю вдруг улыбается. Улыбка нервная, чуть натянутая, но настоящая. - Ну… - говорит он, и в голосе его снова появляется та лёгкость, которая была вчера потеряна. Он подмигивает Лололошке быстро, озорно. - Если он симпатичный, можешь оставить. Лололошка смотрит на него. Не понимает шутки. Или понимает, но не чувствует, что это смешно. Но он знает, что Эндрю пытается его развеселить. Или развеселить себя. Или просто заполнить тишину, которая становится слишком тяжёлой. - Я не видел его лица, - говорит Ло. Эндрю поднимает бровь. - Почему? - спрашивает он. - На нём была маска. На половину лица. - О… - Эндрю тянет гласную, и в этом звуке слышится понимание. - Ну тогда попроси снять. Лололошка думает об этом. Попросить Джона снять маску. Он не думал об этом раньше. Маска была частью Джона - такой же естественной, как его голос или его улыбка. Ло не задавался вопросом, что под ней. Но теперь, когда Эндрю сказал, он понимает, что это возможно. Можно попросить. И Джон, наверное, снимет. Или нет. Ло не знает. - Он странный, - говорит Лололошка. Эндрю смотрит на него. Улыбается - теперь уже не нервно, а мягко, почти тепло. - Ты тоже, - говорит он. Ло кивает. - Да, - говорит он. Это правда. Он странный. Он всегда был странным. Или не всегда - он не помнит. Но сейчас он странный, и это факт. Эндрю смотрит на него. Чуть дольше, чем обычно. В его взгляде есть что-то, чего Ло не может прочитать. Может быть, беспокойство. Может быть, что-то другое. - Ты стал ещё страннее, - говорит он. - Да, - соглашается Ло. И это тоже правда. Они сидят на скамейке ещё некоторое время. Эндрю снова начинает говорить - о врачах, о таблетках, о том, как ему надоело всё это. Он рассказывает о каком-то новом пациенте, который поступил вчера, о том, что тот весь день кричал, и никто не мог его успокоить. Рассказывает о том, что его мама обещала прислать посылку с новыми красками, потому что старые уже почти закончились. Рассказывает о том, что ему приснился странный сон, в котором он летал над клиникой и видел всё сверху - заборы, корпуса, дорожки, и ему было страшно, потому что он боялся упасть, но он не падал, просто летел и летел, и это было одновременно и страшно, и здорово. Ло слушает. Иногда кивает. Иногда говорит «да» или «нет». Но часть его сознания - та, что обычно пуста - занята другим. Джон. Мысль о нём не уходит. Она висит где-то на периферии, как облако, которое не рассеивается, даже когда ветер дует в другую сторону. Лололошка думает о том, что врач сказал - галлюцинация. Эндрю сказал - галлюцинация. Все говорят - галлюцинация. Но внутри Ло, там, где нет слов, есть что-то, что говорит иначе. Не голос. Не чувство. Просто… уверенность. Тихая, спокойная, непоколебимая. Джон реальный. Лололошка не знает, откуда берётся эта уверенность. Он не может её объяснить. Не может обосновать. Но она есть. День проходит как обычно. Обед - суп, каша, что-то ещё, Лололошка не смотрит. Таблетки - горсть, вода, проверка рта. Свободное время - снова двор, снова скамейка, снова Эндрю, который говорит без остановки. Всё как всегда. Но есть одно отличие. Ло чувствует. Не эмоцию - нет. Нечто другое. Тело, которое обычно было чужим и тяжёлым, сегодня кажется странным. Напряжённым. Как будто внутри него, под кожей, в мышцах, в костях, завелась какая-то энергия, которой раньше не было. Он не может её назвать. Не может её описать. Но она есть. Ему кажется, что на него смотрят. Он оглядывается. Несколько раз. Во дворе, в столовой, в коридоре. Оборачивается, смотрит по сторонам, но никого не видит. Никто не смотрит на него. Пациенты заняты собой - кто-то разговаривает, кто-то ходит, кто-то сидит и смотрит в одну точку. Медсёстры проходят мимо, не обращая внимания. Охранник у ворот курит, отвернувшись. Но чувство не уходит. Оно остаётся - лёгкое, почти незаметное, но постоянное. Как будто кто-то стоит у него за спиной, на расстоянии, но достаточно близко, чтобы Лололошка ощущал его присутствие. Как будто чьи-то глаза следят за каждым его движением, за каждым вздохом, за каждым шагом. Ло оглядывается снова. Никого. Только деревья, ветер, серое небо и далёкие голоса. Но чувство не исчезает. Вечер наступает медленно, как патока, которая течёт по стеклу - тягуче, неохотно, с длинными паузами между каждым движением. Лололошка сидит на кровати, поджав колени к груди, и смотрит в окно. За окном - темнота. Не та, что была вчера и позавчера, а какая-то другая. Более глубокая. Более плотная. Как будто кто-то залил небо чёрной краской, и она ещё не высохла, всё ещё блестит, переливается, дышит. Он уже принял вечерние таблетки. Горсть, вода, проверка рта. Всё как всегда. Медсестра ушла, пожелав спокойной ночи - механически, без тепла, потому что так положено. Лололошка остался один. Сначала он лежал, глядя в потолок, потом сел, потому что лежать было неудобно. Или удобно - он не знал. Тело сегодня вело себя странно. Оно было тяжёлым, как всегда, но в этой тяжести появился какой-то новый оттенок. Напряжение. Ожидание. Ло думает о Джоне. Мысль приходит не сразу. Сначала она просто висит где-то на периферии, как облако, которое не решается ни приблизиться, ни отдалиться. Потом она становится чётче, яснее, ощутимее. Джон. Человек в маске, который появляется ночью и говорит странные вещи. Который назвал своё имя. Который спросил, можно ли прийти ещё. Лололошка думает о том, что сказал врач. Галлюцинация. Игра сознания. Таблетки помогут. Джон уйдёт. Ло думает о том, что сказал Эндрю. Тоже галлюцинация. От таблеток. Или от всего. Но внутри Лололошки, там, где нет слов, живёт уверенность. Тихая, спокойная, непоколебимая. Джон реальный. Ло не знает, откуда берётся эта уверенность. Он не может её обосновать. Не может объяснить даже самому себе. Но она есть. Она сильнее слов врача, сильнее логики, сильнее всего, что он слышал сегодня. И сегодня, возможно, он поймёт это точно. Сегодня Джон придёт - Лололошка чувствует это. Не знает, откуда взялось это чувство. Может быть, из тишины, которая сгустилась вокруг. Может быть, из воздуха, который стал каким-то другим - более плотным, более живым. Может быть, просто из надежды. Хотя надежды у Ло тоже нет. Но что-то есть. Что-то, что заставляет его сидеть на кровати, смотреть на дверь и ждать. Он ждёт. Минута. Две. Пять. Он не считает. Время течёт по-другому, когда ждёшь - оно растягивается, становится резиновым, теряет границы. Ло смотрит на дверь. Дверь закрыта. За ней - коридор, тусклый свет, тишина. И где-то там, в этой тишине, возможно, Джон. Или нет. Ло не знает. Потом он слышит шаги. Не такие, как у медсестёр. Шаги медсестёр - быстрые, деловые, уверенные. Они знают, куда идут, и идут прямо, не сворачивая. Не такие, как у других пациентов - те ходят медленно, неуверенно, иногда останавливаются посреди коридора, забыв, куда шли. Эти шаги другие. Мягкие. Почти бесшумные. Но Ло слышит их - потому что тишина вокруг стала слишком плотной, и любое движение в ней отдаётся эхом в его груди. Шаги приближаются. Медленно. Не торопясь. Как будто тот, кто идёт, знает, что его ждут, и не видит смысла спешить. Ло замирает. Не дышит. Смотрит на дверь. Шаги останавливаются прямо за дверью. Пауза. Длинная. Напряжённая. Ло слышит, как бьётся его сердце - или не бьётся, ему кажется, что бьётся. Он не знает. Он вообще плохо чувствует своё сердце. Потом дверь открывается. Медленно. Очень медленно. Как будто тот, кто её открывает, делает это нарочно - тянет время, наслаждается каждым мгновением. Ручка поворачивается, дверь со скрипом отходит в сторону, и в проёме появляется фигура. Высокая. Тёмные волосы, зачёсанные назад, несколько прядей падают на лоб. Белая маска с оранжевыми деталями, с прорезями для глаз, с нарисованными изогнутыми бровями. Янтарные глаза блестят в темноте. Улыбка - странная, широкая, не совсем человеческая - играет на губах. Джон. Лололошка не двигается. Он сидит на кровати, поджав колени, и смотрит на дверь. Джон заходит в палату, и его движения - плавные, бесшумные, почти кошачьи - создают ощущение, что он здесь не гость, а хозяин. Что он всегда здесь был, просто стоял в тени, ждал, когда Ло позовёт. Джон закрывает за собой дверь. Щелчок замка звучит в тишине как выстрел - резко, неожиданно. Потом он поворачивается, делает несколько шагов и останавливается в нескольких шагах от кровати. Не подходит ближе. Ждёт. Лололошка садится ровнее. Опускает ноги с кровати, ставит их на пол. Тапки холодные - или нет, он не чувствует. Он смотрит на Джона, и в голове его пусто. Не та пустота, которая была раньше - белая, беззвучная, бесконечная. Другая пустота. Напряжённая. Ожидающая. - Ты снова не спишь, - замечает Джон. Голос у него низкий, озорной даже, но сегодня в нём есть что-то новое. Теплота? Ло не уверен. Или просто усталость, или то и другое вместе. - Да, - отвечает Ло. Он не говорит, что ждал. Не говорит, что думал о Джоне весь день. Не говорит, что чувствовал на себе чей-то взгляд, оборачивался, но никого не видел. Он просто говорит «да». Потому что это правда. Он не спит. Джон здесь. Джон делает ещё шаг. Теперь он ближе. Ло видит, как падает свет на его маску, как блестят глаза, как двигаются мышцы на шее, когда он сглатывает. - Как день прошёл? - внезапно спрашивает Джон. Вопрос звучит неожиданно. Слишком обыденно для того, кто появляется ночью в психиатрической клинике в костюме клоуна. «Как день прошёл?» - так спрашивают друзья, коллеги, соседи. Так спрашивают люди, которым не всё равно. Или которым всё равно, но они хотят казаться вежливыми. Лололошка не знает, зачем Джон спрашивает. Но он отвечает. - Мне говорят, что ты галлюцинация, - признаётся он. Слова выходят ровно, без эмоций. Как констатация факта. Врачи говорят - галлюцинация. Эндрю говорит - галлюцинация. Все говорят - галлюцинация. Лололошка просто передаёт эту информацию, как передал бы прогноз погоды или расписание приёма пищи. Джон замирает. Его улыбка не исчезает, но становится другой. Более жёсткой. Более опасной. Глаза за маской сужаются, и в них появляется что-то, чего Ло раньше не видел. Может быть, насмешку. Может быть, вызов. - Кто это говорит? - усмехается он. Голос его звучит ровно, но в этой ровности есть что-то, что заставляет воздух в палате сгуститься. Лололошка чувствует - нет, не чувствует, он замечает, - как изменилась атмосфера. - Врачи, - говорит Лололошка. - Эндрю. Джон наклоняет голову. Жест медленный, плавный, как у кошки, которая принюхивается к чему-то новому. - Кто такой Эндрю? - спрашивает он. - Друг, - говорит Ло. Просто. Без объяснений. Эндрю - друг. Этого достаточно. Джон смотрит на него несколько секунд. Его глаза - янтарные, блестящие - изучают лицо Ло, ищут что-то. Что именно - Ло не знает. Но он не отводит взгляда. Он смотрит в ответ, и его пустота встречается с хаосом Джона, и в этой встрече нет ни борьбы, ни страха. Есть только наблюдение. - Тогда… - Джон делает шаг к кровати. Один шаг. Плавный, бесшумный. Теперь он почти вплотную. Ло чувствует тепло его тела - или ему кажется, что чувствует. Границы снова размываются, и он не уверен, где заканчивается он и начинается Джон. Джон наклоняется, и его лицо - маска, улыбка, глаза - оказывается совсем рядом. Ло смотрит на него снизу вверх. Джон высокий - выше, чем Ло, или просто кажется выше из-за того, как он стоит, как наклоняется, как заполняет собой пространство. - Ты слишком близко… - говорит Ло. Голос его ровный, но в нём появляется что-то новое. Джон не отходит. - Я знаю, - говорит он. И в его голосе - уверенность. Он знает, что он слишком близко. Он знает, что так не делают. Он знает, что нормальные люди отступают, когда им говорят «ты слишком близко». Но Джон - не нормальный. И Ло - не нормальный. И это, кажется, то, что их объединяет. - Я могу доказать, что я реальный, - говорит Джон. Он не отходит. Наоборот. Наклоняется ещё чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Теперь Ло чувствует его дыхание. Тёплое. Неровное. Оно касается его щеки, его губ, его шеи. Ло не двигается. Он смотрит в глаза Джона - янтарные, блестящие, пристальные - и ждёт. Пауза. Тишина становится плотной, почти осязаемой. Лололошка слышит, как бьётся его сердце - или не бьётся, ему кажется, что бьётся. Он слышит дыхание Джона - оно становится глубже, быстрее. Он видит, как двигаются мышцы на его лице под маской - улыбка становится шире, напряжённее. Рука Джона поднимается. Резко. Быстро. Как будто он хочет сделать что-то, о чём сам ещё не до конца решил. Потом замирает у лица Лололошки. В нескольких сантиметрах. Лололошка видит пальцы - длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. На некоторых - следы краски. Оранжевой. Как на маске. - Можно? - спрашивает Джон. Голос его тише, чем обычно. Почти шёпот. В этом шёпоте - вопрос. Настоящий, не риторический. Он спрашивает разрешения. Он, который не спрашивал никогда - судя по тому, как он двигается, как говорит, как существует в этом мире. Он спрашивает у Ло. Можно ли коснуться. Ло смотрит на него. Несколько секунд. Тишина. Потом он говорит: - Да. И это всё. Джон касается пальцами щеки. Осторожно. Сначала - как будто проверяет. Как будто боится, что Лололошка исчезнет, растворится, окажется сном, который рассыплется от прикосновения. Пальцы у него тёплые. Сухие. Слегка шершавые. Они лежат на щеке Лололошки, не двигаясь, просто касаясь, и это касание - самое реальное, что Ло чувствовал за долгое время. Может быть, за всё время. Потом Джон проводит чуть сильнее. От скулы к подбородку. Медленно. Тягуче. Как будто он изучает лицо Ло пальцами, как слепой изучает лицо другого человека - внимательно, сосредоточенно, без спешки. Ло моргает. Он чувствует. Он действительно чувствует. Не через стекло, не на расстоянии, не как эхо - а прямо, напрямую. Тепло пальцев Джона на своей коже. Лёгкое давление. Шершавость подушечек. И это ощущение - такое простое, такое человеческое - пробивает пустоту, как луч света пробивает туман. - Тёплый, - говорит Лололошка. Голос его ровный, но в нём есть что-то новое. Удивление? Он не знает. Он просто констатирует факт. Джон тёплый. Живой. Настоящий. - Ты тоже, - говорит Джон. Он не убирает руку. Пальцы его замирают на подбородке Ло, и он смотрит. Долго. Очень долго. В его глазах - что-то, чего Лололошка не может прочитать. Интерес? Удивление? Пальцы смещаются. К виску. Медленно, почти невесомо. Лололошка чувствует, как они скользят по его коже, оставляя за собой след - невидимый, но ощутимый. Потом к линии челюсти. Джон обводит её пальцем, как художник обводит контур рисунка, проверяя, правильно ли легла линия. Ло не двигается. Он сидит неподвижно, позволяя Джону делать то, что тот хочет. Не потому, что не может сопротивляться - он мог бы. Он мог бы отодвинуться, отвести руку, сказать «хватит», но он не хочет. Впервые за долгое время - может быть, впервые вообще - он не хочет прерывать то, что происходит. Его дыхание становится чуть заметнее. Не потому, что он боится. Не потому, что он взволнован. Просто потому, что тело реагирует на прикосновение так, как должно реагировать. Автоматически. Без участия сознания. Джон замечает. - Ты странно реагируешь, - говорит он. - Как? - спрашивает Ло. - Никак. Джон усмехается. Коротко, почти беззвучно. Но усмешка эта не насмешливая - скорее удивлённая. Как будто он впервые встречает человека, который не кричит, не отшатывается, не замирает от страха, а просто… сидит, смотрит, дышит. - Понятно, - говорит Ло. И это «понятно» звучит почти нормально. Почти как у обычных людей. В нём нет ни вопроса, ни сомнения, ни вызова. Просто принятие. Джон вдруг резко отдёргивает руку. Как будто обжёгся. Движение быстрое, почти испуганное - хотя Ло сомневается, что Джон умеет бояться. Он отходит на шаг и смотрит. Его улыбка стала меньше, напряжённее. Глаза за маской расширены. - Я могу показать фокус, - говорит он. Голос его звучит ровно, но в нём есть что-то - желание переключить внимание, изменить атмосферу, сделать что-то другое, не такое интимное, как это прикосновение. Лололошка кивает. - Покажи. Джон достаёт из кармана что-то маленькое. Блестящее. Монету. Он держит её между пальцев, показывает Лололошке - вот, смотри, монета, обычная монета, ничего особенного. Потом подбрасывает. Монета взлетает в воздух, кувыркается, блестит в тусклом свете - и исчезает. Просто исчезает. Не падает на пол, не отскакивает от стены, не закатывается под кровать. Исчезает. Как будто её и не было. - Где? - спрашивает Ло. - Нету, - говорит Джон, и в его голосе слышится довольство. Он доволен собой. Доволен фокусом. Доволен тем, что Ло смотрит и не отводит взгляда. Джон подходит ближе. Снова. Наклоняется. Очень близко. Теперь Лололошка чувствует не только его дыхание, но и запах - что-то сладковатое, мятное, с лёгкой горчинкой. Джон наклоняется так низко, что его лицо - маска - оказывается в нескольких сантиметрах от лица Ло. И вдруг - Он кладёт монету на губы Ло. Лололошка чувствует металл. Холодный, гладкий, с острыми краями. Монета лежит на его нижней губе, касаясь верхней, и это ощущение - такое странное, такое неожиданное - заставляет его замереть. - Здесь, - говорит Джон. Пауза. Ло медленно поднимает руку. Пальцы его дрожат - или не дрожат, он не уверен. Он снимает монету с губ, держит её между пальцами, смотрит. Обычная монета. Металлическая, блестящая, с каким-то рисунком, которого Ло не различает в темноте. - Ты мог положить в руку, - говорит он. - Не хотел, - отвечает Джон. - Почему? Пауза. Джон смотрит на него. Его улыбка становится мягче - совсем чуть-чуть, настолько, что Лололошка замечает это только потому, что смотрит очень внимательно. - Так интереснее, - говорит он. Тишина. Они снова близко. Слишком. Ло чувствует тепло Джона, слышит его дыхание, видит, как блестят его глаза в темноте. Но теперь он не говорит «ты слишком близко». Он просто смотрит. И молчит. Джон замечает. Это видно. По тому, как он замирает. По тому, как его тело становится напряжённым - мышцы на шее твердеют, плечи поднимаются, пальцы сжимаются в кулаки. По тому, как его уши - те, что видны из-под волос - становятся чуть краснее. Не сильно. Совсем чуть-чуть, но Лололошка видит. Он всегда замечает детали. - Ты привыкаешь, - говорит Джон. Голос его звучит ровно, но в нём есть что-то новое. Смущение? Лололошка не уверен. Он никогда не слышал смущения в голосе. Но если это оно, то оно звучит… тихо. Почти нежно. - Да, - говорит Ло. - Это хорошо, - говорит Джон. Пауза. Джон смотрит на него. Долго. Очень долго. Его глаза бегают по лицу Ло - по голубым глазам с полуприкрытыми веками, по длинным ресницам, по бледной коже, по губам, которые всё ещё помнят холод монеты. Он смотрит так, будто видит Ло впервые. Или будто пытается запомнить каждую чёрточку, каждую деталь, каждую тень. - Тогда… - говорит он тихо. Очень тихо. Почти шёпотом. - …я буду ближе. Он снова тянется. Медленно. Почти неохотно. Его рука поднимается, пальцы касаются плеча Ло - легко, почти невесомо, как крыло бабочки. Лололошка чувствует это прикосновение - оно такое же тёплое, как и до этого, но теперь в нём есть что-то ещё. Нежность? Он не знает. Джон не убирает руку. Он просто держит её на плече Ло, не двигаясь, не сжимая, не надавливая. Просто - держит. Как будто ему нужно убедиться, что Лололошка не исчезнет. Как будто ему нужно за что-то держаться в этом мире, где всё остальное - хаос и безумие. Лололошка не двигается. Он сидит, чувствуя вес руки Джона на своём плече, и в голове его - пустота. Но теперь эта пустота не пугает. Не давит. Она просто есть, и в ней есть место для Джона. Для его тепла. Для его дыхания. Для его присутствия. Джон не уходит. Он отводит руку, но не уходит. Он садится на пол рядом с кроватью, прислонившись спиной к тумбочке, и упирается головой в край матраса. Его волосы рассыпаются по простыне - тёмные, мягкие, с лёгким блеском. Лололошка видит их сверху, видит, как они падают на лоб, как пряди касаются края маски. Ло смотрит на него сверху. Джон закрыл глаза. Или нет - он прикрыл их, оставив узкую щёлочку, сквозь которую виден блеск янтарных радужек. Его улыбка стала меньше, спокойнее. Она не исчезла - просто стала другой. Более мягкой. Более человеческой. - Ты останешься? - спрашивает Ло. Голос его звучит ровно, но в нём есть что-то новое. Вопрос. Настоящий вопрос, а не просто констатация. Он хочет знать. Он хочет, чтобы Джон остался. Он не знает, почему. Не знает, зачем. Но хочет. Пауза. Джон открывает глаза. Смотрит на Лололошку снизу вверх. Его лицо - маска - теперь кажется менее угрожающим, менее странным. Просто лицо. Просто часть его. - Да, - говорит он. И это первое «да», которое звучит не как факт. А как выбор. Джон выбирает остаться. Он мог бы уйти - раствориться в темноте коридора, исчезнуть до следующей ночи. Но он остаётся. Сидит на полу, прислонившись головой к матрасу, и его дыхание становится ровным, спокойным. Лололошка ложится обратно. Он вытягивается на кровати, кладёт голову на подушку, смотрит в потолок. Потолок тот же - белый, с мелкими трещинами в левом углу. Но сейчас он кажется другим. Более близким. Или более далёким. Ло не уверен. Рядом - дыхание. Чужое. Не его. Оно звучит в тишине, как тиканье часов, которых нет, - мерно, спокойно, успокаивающе. Ло слышит каждый вдох, каждый выдох, каждую маленькую паузу между ними. Он не отодвигается. Он лежит, смотрит в потолок, и впервые за долгое время - может быть, за всё время - он не один в тишине. Рядом кто-то есть. Кто-то, кто выбрал остаться. Кто-то, кто касался его лица и говорил странные вещи. Кто-то, кто пахнет мятой и смотрит янтарными глазами из-под белой маски. Лололошка закрывает глаза. Дыхание Джона становится тише, спокойнее. Он засыпает - или просто закрыл глаза, Ло не знает. Но он здесь. Он рядом. И этого достаточно. Ло засыпает под звук чужого дыхания, и впервые его сон - не провал в пустоту, не исчезновение, не темнота без снов. Впервые в его сне есть кто-то ещё.

***

Дни начинают складываться в новую рутину. Лололошка просыпается, и первое, что он чувствует - это не пустота, не тяжесть тела, не белый шум в голове. Первое, что он чувствует - это отсутствие. Рядом пусто. Там, где ночью было дыхание, чужое, тёплое, ровное, - теперь только воздух, остывший за ночь, и свет, пробивающийся сквозь щели в шторах. Ло открывает глаза, смотрит на край кровати, где вчера лежали тёмные волосы, рассыпанные по простыне. Никого. Только лёгкая вмятина на матрасе - или ему кажется. Может быть, это след от его собственной головы. Может быть, Джона и не было. Но он был. Ло знает. Он помнит тепло пальцев на своей щеке, помнит голос, низкий, с хрипотцой, который шептал странные вещи. Помнит, как засыпал под звук чужого дыхания. Джон был. А теперь его нет. Ушёл. Как и в прошлый раз. Исчез до следующей ночи - или не до следующей, потому что Джон приходит не каждую ночь. Ло уже заметил. Иногда он просыпается утром и точно знает, что Джон приходил - по смутному ощущению тепла, по воздуху, который кажется чуть другим, по той тишине, которая после него становится мягче. Иногда он просыпается и не знает. Может быть, приходил, может быть, нет. Он не помнит. Сны и явь переплетаются, и граница между ними становится всё тоньше. Но Ло больше не пытается понять, где грань. Он просто принимает. Как принимает утренний подъём в семь часов, как принимает холодную воду из-под крана, как принимает кашу без вкуса и таблетки, которые медсестра высыпает ему в ладонь. Джон приходит - хорошо. Не приходит - тоже хорошо. Или не хорошо, но Ло не знает, как назвать то, что он чувствует, когда ночью не слышит шагов в коридоре. Может быть, это то, что другие люди называют «грустью». Может быть, это что-то другое. Он не разбирается. Проходит день. Потом другой. Потом третий. Утро. Ло просыпается, идёт в умывальную, чистит зубы, умывается, принимает душ. Вода течёт по лицу, по плечам, по спине, и он закрывает глаза, позволяя ей делать своё дело. Иногда, под шум воды, ему кажется, что он слышит голос - низкий, озорной, который говорит что-то, чего он не может разобрать. Но когда он выключает душ, в умывальной тихо. Только капли падают с крана, отмеряя время, которое здесь не имеет значения. Завтрак. Каша, чай. Эндрю снова нет. Лололошка ест один, медленно, механически, и думает о Джоне. Не о том, придёт ли он сегодня - Ло перестал гадать. Он просто думает. Вспоминает. Как Джон сидел на полу, прислонившись головой к матрасу, и его волосы рассыпались по простыне. Как он доставал монету из кармана и подбрасывал её, и она исчезала в воздухе, чтобы потом появиться на губах Ло. Как его пальцы касались щеки - осторожно, почти невесомо, как будто он боялся, что Ло исчезнет, если надавит сильнее. Таблетки. Горсть, вода, проверка рта. Лололошка открывает рот, позволяет медсестре заглянуть под язык, за щёки. Пусто. Всё как всегда. Он идёт к врачу - сегодня тот, с бородкой и тёплыми глазами. Врач спрашивает, как самочувствие. Ло отвечает «нормально». Врач спрашивает, были ли галлюцинации. Ло отвечает «нет». Это неправда. Но Ло больше не рассказывает. Он понял: врачи не верят. Они говорят «галлюцинации», повышают дозировку, смотрят на него с жалостью или раздражением. Джон - не галлюцинация. Ло знает это точно. Но доказывать не хочет. Не видит смысла. Свободное время. Двор, скамейка, деревья. Эндрю приходит не сразу - он задерживается у психолога или у врача, Ло не спрашивает. Они сидят рядом, Эндрю говорит, Лололошка слушает. Эндрю снова стал собой - ярким, громким, быстрым. Он рассказывает о новых рисунках, о том, что мама прислала посылку с красками, о том, что какой-то пациент вчера ночью опять кричал, и никто не мог его успокоить. - А ты слышал? - спрашивает Эндрю. - Нет, ты, наверное, спишь. Ты всегда спишь. Как убитый. Я иногда завидую. Вот я ложусь, а в голове - каша. Мысли, мысли, мысли. А ты - раз, и всё. Отключился. Прям как робот. Лололошка не отвечает. Он не спит так хорошо, как думает Эндрю. Он просто не помнит своих снов. Или помнит, но не знает, как отличить сон от яви. Но он не говорит этого. Он просто кивает. Вечер. Ужин, таблетки, гигиена. Ло чистит зубы, смотрит на себя в зеркало. В зеркале - его лицо. Голубые глаза, длинные ресницы, тени под глазами. Бледная кожа, сухие губы. Волосы, которые вечно лезут в глаза. Он смотрит на себя и не узнаёт. Или узнаёт, но не придаёт значения. Это просто лицо. Оболочка. Внутри - пустота. Но теперь в этой пустоте иногда появляется что-то. Не мысль, не чувство - просто присутствие. Джон. Его образ, его голос, его пальцы на щеке Ло. Ло ложится в постель. Закрывает глаза. Ждёт. Джон приходит не каждую ночь. Ло уже привык. Иногда он просыпается утром и знает, что Джон был - по странному ощущению в груди, по воздуху, который кажется чуть другим, по тому, как тишина вокруг становится мягче. Иногда он не знает. Но сегодня - он чувствует - Джон придёт. Он просто лежит, смотрит в потолок, слушает тишину. Шаги в коридоре. Мягкие, почти бесшумные. Лололошка узнаёт их сразу. Не как медсестра, не как пациент - как Джон. Дверь открывается медленно, без скрипа. Джон проскальзывает внутрь, закрывает за собой, и его фигура возникает в полумраке - высокая, в странной одежде, которая шуршит при каждом движении. - Ты не спишь, - говорит он. Не вопрос. Констатация. - Нет, - отвечает Ло. Джон подходит к кровати. Не садится на пол, как в прошлый раз, а останавливается рядом, смотрит сверху вниз. Ло смотрит на него снизу вверх. В темноте глаза Джона блестят - янтарные, пристальные, живые. - Как день прошёл? - спрашивает Джон. Ло думает. День прошёл как всегда. Каша, таблетки, врач, двор, Эндрю. Всё то же, что и вчера, и позавчера, и всегда. Но есть одно отличие. - Я никому не рассказывал о тебе, - говорит Лололошка. Джон замирает. Его улыбка - странная, широкая - становится чуть мягче. Глаза за маской сужаются, но не в прищуре, а в чём-то другом. Удовольствие? Ло не уверен. - Хорошо, - говорит Джон. Он садится на край кровати. Матрас прогибается под его весом, и Ло чувствует, как его тело чуть смещается в сторону Джона. Не сильно. Совсем чуть-чуть. Но это заметно. - Почему ты никому не рассказал? - спрашивает Джон. В его голосе нет любопытства. Скорее - проверка. Он хочет услышать ответ, который уже знает. Или хочет услышать, что Лололошка скажет. Ло смотрит на него. Несколько секунд. Потом говорит: - Потому что они не верят. Они говорят, что ты галлюцинация. - А ты веришь им? - Нет. Джон улыбается. Теперь улыбка его становится шире, почти до ушей. В ней есть что-то хищное, но не опасное - скорее, довольное. - А я просил тебя? - спрашивает он. - Я просил не рассказывать? Лололошка думает. Нет, Джон не просил. Он никогда не просил. Он просто появлялся, говорил, уходил. Но между ними было что-то, что не нуждалось в словах. Какое-то понимание. Какая-то тихая договорённость, которая возникла сама собой, без обещаний и клятв. - Нет, - говорит Ло. - Ты не просил. Джон наклоняется. Теперь он ближе. Лололошка чувствует его дыхание - тёплое, с лёгким мятным привкусом. Пальцы Джона поднимаются, касаются волос Ло. Очень легко. Почти аккуратно. Как будто он трогает что-то хрупкое, что может рассыпаться от одного неосторожного движения. - Не рассказывай, - говорит он. - Никому. - Почему? - спрашивает Ло. Пальцы скользят чуть ниже. К виску. Замирают. Лололошка чувствует, как сердце начинает биться чуть быстрее. Не от страха. Не от тревоги. Что-то другое. Что-то, чему у него нет названия. Кровь приливает к щекам, и Лололошка понимает, что краснеет. Он не краснел. Никогда. Или не помнит, чтобы краснел. Но сейчас его щеки горят, и он не может это контролировать. - Потому что это только наше, - говорит Джон. Пальцы его замирают на виске Лололошки, и Ло чувствует каждую подушечку, каждую линию, каждую царапинку на коже Джона. Он чувствует, как бьётся пульс под этими пальцами - или это его собственный пульс, он не знает. Границы снова размываются, и Ло не понимает, где заканчивается он и начинается Джон. - Они всё равно не поймут, - продолжает Джон. - И будут мешать. Пауза. Лололошка смотрит на него. В темноте глаза Джона кажутся огромными, почти нечеловеческими. Янтарные, блестящие, пристальные. Ло не может оторваться. - Как? - спрашивает он. - Как будут мешать? Джон чуть улыбается. Но глаза остаются внимательными. Слишком внимательными. Как будто он видит Ло насквозь - сквозь кожу, сквозь кости, сквозь пустоту, которая живёт внутри. - По-разному, - говорит он. Тишина. Джон проводит пальцем по щеке Лололошки. Медленно. От виска к скуле, от скулы к подбородку. Касание такое лёгкое, что Ло почти не чувствует его - но чувствует. Он чувствует каждое движение, каждое прикосновение, каждую секунду, когда пальцы Джона скользят по его коже. - Мне нравится, когда ты… такой, - говорит Джон. - Какой? - спрашивает Ло. - Спокойный, - говорит Джон. Пауза. Пальцы замирают на подбородке Лололошки. Джон смотрит на него, и в его взгляде есть что-то, чего Ло не может прочитать. Нежность? Желание? - Когда ты не делишь меня с ними, - говорит Джон. Ло смотрит на него. Он не понимает. Не делит? Как можно делить человека? Джон - это Джон. Он приходит ночью, сидит на краю кровати, касается его лица, говорит странные вещи. Он не принадлежит врачам, не принадлежит Эндрю, не принадлежит никому, кроме самого себя. Но Лололошка понимает, что Джон имеет в виду что-то другое. Что-то, что скрыто за словами, за улыбкой, за маской. - Я не делю, - говорит Ло. Пальцы задерживаются на его лице чуть дольше, чем нужно. Джон не убирает руку. Он держит её на щеке Лололошки, и Ло чувствует тепло, которое разливается по коже, проникает внутрь, туда, где пустота, и заполняет её. Не полностью. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы Ло заметил. - И не надо, - говорит Джон. Пауза. Он смотрит на Ло. Долго. Очень долго. Потом убирает руку, но не отодвигается. Остаётся близко. Настолько близко, что Ло чувствует его дыхание на своих губах. - Хорошо? - спрашивает Джон. Лололошка не отвечает сразу. Он смотрит в глаза Джона - янтарные, блестящие, живые - и чувствует, как что-то внутри него меняется. Не пустота. Не отсутствие. Что-то другое. - Хорошо, - говорит он. Джон улыбается. На этот раз мягче. Не хищно, не странно - просто улыбается, как обычный человек. И в этой улыбке Лололошка видит что-то, чего не видел раньше. Не маску. Не игру. Что-то настоящее. - Скажи, что не будешь, - говорит Джон. Лололошка смотрит на него. - Не будешь рассказывать. Не будешь делиться. Не будешь делать того, что просит не делать. - Я не буду рассказывать, - говорит Лололошка. Пауза. Джон ждёт. Его глаза не отрываются от лица Ло. - Ещё, - говорит он. - Я не буду, - повторяет Ло. Тишина. Джон медленно убирает руку. Но остаётся близко. Так близко, что Лололошка чувствует, как его сердце бьётся - или это сердце Джона? Он не знает. Он не может различить. - Вот так правильно, - говорит Джон. Пауза. Он наклоняется чуть ближе. Почти касается лбом лба Ло. Но не совсем. Между ними остаётся миллиметр - или меньше. Ло чувствует тепло, исходящее от Джона, чувствует его дыхание, чувствует, как воздух между ними становится плотным, почти осязаемым. Лололошка не понимает, почему ему становится жарко. Не от температуры - от чего-то другого. Что-то внутри него сжимается и разжимается, как сердце, которое бьётся где-то не в груди, а в горле, в висках, в кончиках пальцев. Ему хочется отвернуться, отодвинуться, сделать что-то, чтобы это чувство прекратилось. Но он не может. Он не может оторваться от глаз Джона - янтарных, блестящих, пристальных, скрытых за белой маской. - Тогда ты будешь только со мной, - говорит Джон. Очень тихо. Почти как что-то очевидное. Как утверждение, которое не требует доказательств. Как факт, который существует сам по себе, независимо от того, верит в него кто-то или нет. Лололошка моргает. Он не знает, что значит «только со мной». Он не знает, как это - быть с кем-то. Он не знает, как это - быть. Но когда Джон говорит эти слова, внутри него - там, где пустота - что-то откликается. - Да, - говорит Ло. И это звучит спокойно. Без сомнений, без колебаний, без попытки понять, что именно он обещает. Просто - да. Джон закрывает глаза на секунду. Как будто этого достаточно. Как будто он услышал то, что хотел услышать, и теперь может успокоиться. Его дыхание становится ровнее, плечи расслабляются, улыбка становится мягче, почти нежной. Потом он открывает глаза. Смотрит на Ло. Улыбается. - Спокойной ночи, Лололошка, - говорит он. И встаёт. Движение плавное, бесшумное. Он отходит от кровати, и Ло чувствует, как холодный воздух заполняет пространство, которое только что было занято теплом Джона. Ему хочется сказать «не уходи». Или не хочется. Он не знает. Он просто смотрит, как Джон идёт к двери, открывает её, скользит в темноту коридора. - Спокойной ночи, - говорит Ло. Но дверь уже закрылась. Джон ушёл. Лололошка остаётся лежать. Смотрит в потолок. Потолок тот же - белый, с мелкими трещинами в левом углу, но сейчас он кажется другим. Более близким или более далёким. Лололошка не знает. Он думает о том, что сказал Джон. «Тогда ты будешь только со мной». Что это значит? Ло не знает. Лололошка закрывает глаза. Дыхание Джона ещё звучит в ушах - ровное, спокойное, близкое. Или ему кажется. Он не знает. Но это не важно. Он засыпает, и впервые за долгое время - может быть, за всё время - он не думает о том, что что-то было не так. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть.