Дозировка чувств

Проходит несколько дней. Или больше. Лололошка потерял счёт. Не потому, что не мог сосчитать - просто не видел смысла. Дни складываются в одну длинную, тягучую ленту, на которой почти нет отличительных знаков. Утро, гигиена, завтрак, таблетки, врач, свободное время, обед, снова свободное время, ужин, таблетки, вечер, ночь. Всё повторяется, как заезженная пластинка, игла которой застряла в одной и той же бороздке и не может вырваться. Но теперь есть отличие – это Джон. Он не приходит каждую ночь - Лололошка уже привык к этому. Иногда ночи проходят в тишине, и Ло лежит, глядя в потолок, и слушает, как бьётся его сердце. Иногда он слышит шаги в коридоре, мягкие, почти бесшумные, и его тело напрягается в ожидании. Шаги приближаются, замирают у двери, потом дверь открывается - медленно, без скрипа - и в палату проскальзывает высокая фигура в странной одежде. Джон всегда улыбается. Эта улыбка - широкая, странная, почти нечеловеческая - стала для Лололошки такой же привычной, как белый потолок над головой или скрип старой скамейки во дворе. Он уже не замечает её неестественности. Она просто есть. Часть Джона. Как его голос, как его глаза, как его маска. Ло смотрит на Джона, и в голове его - пустота. Но теперь эта пустота не пугает. В ней есть место для Джона. Для его улыбки. Для его дыхания. Для его странных вопросов и ещё более странных ответов. Ло не знает, каково это - быть счастливым. Он не помнит, чувствовал ли он когда-нибудь то, что другие люди называют счастьем. Может быть, в детстве, до того, как его привезли сюда. Может быть, после, но он не помнит. Счастье для него - это слово, которое не имеет веса, не имеет вкуса, не имеет запаха. Оно существует где-то за пределами его мира, за стеклом, через которое он смотрит на жизнь. Но Джон - Джон, кажется, счастлив всегда. Или не счастлив - Лололошка не уверен. Он не умеет читать чужие эмоции. Но улыбка Джона не исчезает даже тогда, когда он молчит. Даже тогда, когда его глаза становятся серьёзными, а дыхание - неровным. Улыбка остаётся. Как маска. Как часть его. Ло иногда думает об этом. О том, что значит - быть счастливым всё время. Это возможно? Или Джон просто притворяется? Или он не притворяется, а устроен иначе, чем другие люди? Ло не знает. Он не спрашивает. Он просто наблюдает. Проходит ночь. Другая. Третья. Лололошка уже научился чувствовать, когда Джон придёт. Это не объяснить словами - просто какое-то внутреннее знание, которое появляется откуда-то из глубины, из того места, где пустота встречается с чем-то ещё. Иногда он ложится в постель, закрывает глаза и сразу понимает: сегодня никто не придёт. И он засыпает - быстро, без снов, без ожидания. Иногда он лежит с открытыми глазами, смотрит на дверь и ждёт. Не потому, что хочет ждать - просто знает, что Джон придёт. И он приходит. Всегда. Ло ни разу не ошибся. Сегодня он тоже знает. Он сидит на кровати, поджав колени к груди, и смотрит на дверь. В палате темно - только слабый свет из коридора пробивается под дверью, оставляя на полу тонкую полоску. Ло смотрит на эту полоску и ждёт. Время течёт медленно, тягуче, как патока, но Лололошка не торопится. Он научился ждать. Он всегда умел ждать. Шаги. Мягкие, почти бесшумные. Ло узнаёт их сразу - не потому, что они громкие или особенные, а потому, что его тело реагирует на них раньше, чем сознание успевает обработать звук. Сердце бьётся чуть быстрее. Дыхание становится чуть глубже. Кожа на руках покрывается мурашками - или не покрывается, ему кажется. Дверь открывается. Джон проскальзывает внутрь, закрывает за собой, и его фигура возникает в полумраке - высокая, знакомая, почти родная. Он улыбается - Ло видит эту улыбку даже в темноте, потому что она светится. - Ты снова не спишь, - говорит Джон. - Да, - отвечает Лололошка. Это стало ритуалом. Джон приходит и говорит «ты снова не спишь», а Лололошка отвечает «да». Как будто они разыгрывают одну и ту же сцену каждую ночь, и ни один из них не устал от неё. Ло не устал. Ему нравится. Или не нравится - он не знает. Но он не хочет, чтобы это менялось. Джон садится на край кровати. Матрас прогибается под его весом, и Ло чувствует, как его тело чуть смещается в сторону Джона. Он не отодвигается. Он привык. Они сидят в тишине несколько минут. Джон не говорит ничего - просто сидит рядом, смотрит на Ло, улыбается. Ло смотрит на него в ответ. Он уже не чувствует неловкости от этого взгляда. Он привык. Глаза Джона - янтарные, блестящие, живые - больше не заставляют его отворачиваться. Они просто есть. Часть тишины. Часть ночи. - Как ты проникаешь в клинику? - спрашивает Лололошка. Вопрос выходит сам собой. Он думал об этом раньше - о том, как Джон проходит мимо охраны, мимо закрытых дверей, мимо медсестёр, которые дежурят ночью. Это невозможно. Но Джон здесь. Значит, возможно. Ло хочет понять. Джон поворачивает голову. Его улыбка становится чуть шире - или чуть загадочнее, Ло не уверен. - Хочешь знать? - спрашивает он. - Да. Джон откидывается назад, опираясь на руки, и смотрит в потолок. Потолок такой же, как в палате Лололошки - белый, с трещинами, с пятнами от сырости. Но Джон смотрит на него так, будто видит что-то другое - что-то, чего Ло не видит. - Камеры, - говорит он. - Они не работают в той части здания, где есть пожарная лестница. Уже давно. Никто не чинил. Никто не проверял. Наверное, забыли. Лололошка кивает. Пожарная лестница. Он знает, где это. Видел из окна - металлическая конструкция, прилепленная к стене, ржавая, с облупившейся краской. Он никогда не думал о ней как о пути внутрь. Для него это была просто часть здания, как стены, как крыша, как забор с колючей проволокой. - А охрана? - спрашивает Ло. Джон усмехается. Коротко, почти беззвучно. - Охрана спит, - говорит он. - Или курит на заднем дворе. Или смотрит телефон. Им скучно. Они не ждут гостей. Лололошка думает об этом. Охрана спит. Камеры не работают. Пожарная лестница ржавеет. И в этой дыре в безопасности, в этой щели между тем, как должно быть, и тем, как есть на самом деле, проскальзывает Джон. Каждую ночь. Или не каждую - но достаточно часто, чтобы Ло перестал удивляться. - А зачем ты сюда приходишь? - спрашивает Ло. Он не думал об этом вопросе. Он не планировал его. Но слова вылетают сами, и он не хочет их забирать назад. Ему правда интересно. Зачем Джону, который может быть где угодно - снаружи, на свободе, в мире, где нет таблеток и врачей, и запертых дверей, - зачем ему приходить сюда, в эту серую, скучную, пахнущую дезинфекцией клинику? Джон поворачивается к нему. Смотрит. Долго. Очень долго. Потом поднимает руку. Ло замирает. Он уже знает это движение. Джон будет касаться. Каждый раз, когда Лололошка задаёт вопрос, на который Джон не хочет отвечать словами, он касается. Это стало их языком - языком, у которого нет слов, но есть тепло и прикосновение. Ладонь Джона ложится на лоб Лололошки. Тёплая, сухая, чуть шершавая. Потом пальцы скользят вниз - к бровям. Медленно, очень медленно. Ло чувствует каждое движение, каждое прикосновение, каждую линию на коже Джона. Джон проводит пальцами по бровям Ло. По длинным ресницам, которые дрожат при каждом прикосновении. Лололошка моргает - рефлекторно, потому что пальцы слишком близко к глазам, но он не отворачивается. Он смотрит на Джона сквозь его пальцы, и в этом взгляде нет ничего, кроме спокойствия. - Ради тебя, - говорит Джон. Голос его тихий, почти шёпот. В этом шёпоте - что-то, чего Лололошка не может назвать. Нежность? Искренность? Ло чувствует, как внутри него - там, где пустота - что-то происходит. Не жар. Не холод. Что-то другое. Что-то, что заставляет его сердце биться быстрее, а кожу - покрываться мурашками. Щёки начинают гореть. Он знает это чувство - оно приходит каждый раз, когда Джон говорит что-то такое. Каждый раз, когда Джон смотрит на него так, будто он - единственный человек в мире. Каждый раз, когда Джон касается его лица. Лололошка не понимает, что значит этот жар. Он не помнит, чтобы когда-либо чувствовал что-то подобное. Может быть, в детстве, до клиники. Может быть, никогда. Но он знает одно: Джон замечает эту реакцию. И Джону это нравится. Ло видит по его глазам - они становятся ярче, живее, в них появляется что-то тёплое, почти ласковое. Джон доволен. Джон убирает руку, но не отодвигается. Остаётся близко - настолько близко, что Ло чувствует его дыхание на своих губах. - Ты краснеешь, - замечает Джон. - Знаю, - говорит Ло. - Тебе не нравится? - Не знаю. Джон улыбается. Улыбка его становится мягче - не такой широкой, не такой странной, более человеческой. Ло смотрит на эту улыбку и думает о том, что он никогда не просил Джона снять маску. Он вспоминает разговор с Эндрю. Тот самый, в первый день, когда Ло рассказал о клоуне. Эндрю тогда сказал: «Если он симпатичный, можешь оставить». И ещё: «Попроси снять маску». Лололошка тогда не понял, зачем. Он не знал, зачем ему видеть лицо Джона. Маска - это часть Джона. Как его улыбка, как его голос, как его странные движения. Лололошка привык к маске. Она не мешает. Она не пугает. Она просто есть. Но сейчас, глядя на Джона, на его глаза, на его губы, на то, как падает свет на белую поверхность маски, Ло вдруг думает: а что под ней? Какое у Джона лицо? Красивое? Страшное? Обычное? Он не знает. И никогда не спрашивал. Почему? Лололошка не знает ответа. Может быть, потому что ему всё равно. Может быть, потому что он боится. Может быть, потому что он не хочет нарушать то, что есть между ними - ту тихую, хрупкую гармонию, которая возникла из ничего и держится на чём-то, чего Ло не понимает. Он смотрит на маску. На оранжевые детали вокруг прорезей для глаз. На нарисованные изогнутые брови, которые создают впечатление вечной усмешки. На белый фон, который кажется слишком чистым для этого места. - Почему ты её не снимаешь? - спрашивает Ло. Ему правда интересно. Джон никогда не снимал маску. Ни разу. Даже когда они обнимались, даже когда Джон касался его лица, даже когда он клал монету на губы Лололошки - маска оставалась на месте. Как будто она приросла к его коже. Как будто она - часть его. Джон замирает. На секунду. Только на секунду. Его улыбка не исчезает, но становится неподвижной. Глаза за маской расширяются - Лололошка видит это, потому что смотрит очень внимательно. Потом плечи Джона начинают слегка подрагивать. Ло сначала думает, что Джону больно или холодно. Но потом понимает: он смеётся. Не вслух, не громко - просто плечи трясутся, и дыхание становится неровным, и Ло чувствует, как вибрация передаётся через матрас, через воздух, через расстояние между ними. - А надо? - спрашивает Джон. Он кладёт голову на руку - жест ленивый, почти кокетливый. Его глаза смотрят на Лололошку из-под маски, и в них нет ничего, кроме удовольствия. Ему нравится этот вопрос. Ему нравится, что Ло спросил. Ему нравится наблюдать за Ло - за его реакцией, за его молчанием, за его смущением. - Не знаю, - говорит Лололошка. Он действительно не знает. Он не знает, надо ли Джону снимать маску. Он не знает, хочет ли он сам этого. Он не знает, что изменится, если он увидит лицо Джона. Может быть, ничего. Может быть, всё. Лололошка не умеет предсказывать последствия. Он просто живёт в моменте, в каждом отдельном мгновении, не заглядывая вперёд. - Ты никогда не снимал, - добавляет он. Это не вопрос. Это факт, который Ло зафиксировал за всё время их встреч. Джон никогда не снимал маску. Даже когда они были одни. Даже когда в палате не было никого, кроме них. Даже когда Ло закрывал глаза, а Джон думал, что он спит. Маска оставалась на месте. Всегда. Джон наклоняет голову. Его улыбка становится мягче - не такой широкой, не такой странной. Ло не может объяснить, что именно изменилось, но он чувствует: что-то изменилось. Улыбка Джона стала… нежнее? Он не уверен. У него мало опыта с нежностью. - Тебе мешает? - спрашивает Джон. В его голосе нет вызова, нет насмешки. Есть только вопрос - тихий, почти робкий, хотя Лололошка сомневается, что Джон умеет робеть. Он спрашивает не потому, что боится ответа. Он спрашивает потому, что хочет знать. Хочет знать, что чувствует Ло. Хочет знать, мешает ли маска тому, что между ними. - Нет, - говорит Лололошка. И это правда. Маска не мешает. Она никогда не мешала. Ло привык к ней. Она стала частью Джона - такой же естественной, как его голос или его улыбка. Если бы Джон снял маску, Ло, наверное, удивился бы. Может быть, даже испугался. Не потому, что лицо под маской может быть страшным - а потому, что это было бы что-то новое. А новое пугает Лололошку. Или не пугает - он просто не любит перемен. Перемены требуют адаптации. А адаптация требует энергии, которой у Лололошки нет. Джон кивает. Медленно, как будто обдумывая что-то. Его улыбка становится чуть шире - не до прежних размеров, но достаточно, чтобы Ло заметил. - Хорошо, - говорит Джон. И больше ничего не говорит. Он встаёт с кровати. Ло следит за ним взглядом - за его плавными, бесшумными движениями, за тем, как его одежда шуршит при каждом шаге, за тем, как свет падает на его маску, создавая причудливые тени. Джон подходит к кровати с другой стороны. Садится. Близко. Так близко, что Ло чувствует тепло его тела через одежду. Джон обвивает руки вокруг тела Лололошки. Движение мягкое, почти нежное. Одна рука ложится на спину, другая - на талию. Джон притягивает Лололошку к себе, и Ло не сопротивляется. Он позволяет. Он привык. В первый раз, когда Джон обнял его, Ло не знал, что делать. Он стоял, как столб, с руками, висящими вдоль тела, и не понимал, зачем это нужно. Джон тогда засмеялся - не зло, не насмешливо, а тепло, почти ласково. И сказал: «Обними меня в ответ». Лололошка не понял, зачем. Но он поднял руки и положил их на спину Джона. Неуклюже, неловко, как робот, который пытается имитировать человеческое движение. Джон снова засмеялся, но не отстранился. Он подождал, пока Лололошка найдёт удобное положение, и только потом продолжил обнимать. С тех пор Ло научился. Он всё ещё делает это неумело - его движения всё ещё слишком медленные, слишком неуверенные, слишком механические, но он старается. Потому что Джону это нравится. Потому что Джон, когда они обнимаются, становится другим - тише, спокойнее, менее странным. Сейчас Джон кладёт подбородок на плечо Ло. Ло чувствует его дыхание - тёплое, ровное - на своей шее, на затылке, на ухе. Оно щекочет, и Ло хочется отодвинуться, но он не отодвигается. Он остаётся на месте, позволяя Джону делать то, что он хочет. Потому что это правильно. Потому что так надо. Потому что он не хочет, чтобы Джон остановился. Лололошка поднимает руки. Кладёт их на спину Джона - одну между лопаток, другую ниже, на поясницу. Движения его медленные, неуверенные, но они становятся всё более естественными с каждым разом. Он чувствует под пальцами ткань одежды Джона - странную, шуршащую, пахнущую чем-то сладким и чуть горьким одновременно. Под тканью - мышцы. Твёрдые, выступающие, живые. Лололошка проводит пальцами по спине Джона, ощущая каждый бугорок, каждую впадину, каждое движение мышц под кожей. Джон тихо смеётся. Ло чувствует вибрацию - она идёт от его груди, через плечо, через руки, через всё тело. Джон доволен. Ло знает это. И это знание греет его откуда-то изнутри - не жаром, не теплом, а чем-то средним. - Ты становишься лучше, - говорит Джон. Голос его приглушён - потому что он говорит в плечо Ло, потому что его губы почти касаются ткани больничной пижамы. - В чём? - спрашивает Ло. - В этом, - Джон чуть сильнее сжимает руки на спине Ло, показывая, что он имеет в виду. - Ты уже не как доска. Ло не знает, хорошо это или плохо. Он просто принимает это как факт. Он учится. Джон учит. И это, наверное, правильно. Джон начинает гладить его по спине. Движения медленные, ритмичные. От лопаток к пояснице, от поясницы к лопаткам. Ладонь у Джона тёплая, чуть шершавая, и каждое прикосновение оставляет на коже Лололошки след - невидимый, но ощутимый. Ло закрывает глаза. Он не знает, зачем закрывает. Просто так легче. Легче чувствовать. Легче не думать. Легче быть. Джон мычит. Лололошка сначала не понимает, что это. Какой-то звук - низкий, тягучий, без слов. Потом он узнаёт: это мелодия. Джон напевает что-то - песню, которой Ло не знает. Или знает, но не помнит. Мелодия медленная, грустная, но не тоскливая - скорее, убаюкивающая. Как колыбельная, которую поют детям перед сном. Лололошка слушает. Голос у Джона тягучий, озорной, и когда он поёт - или не поёт, а просто мычит, - он звучит иначе, чем обычно. Мягче, теплее, человечнее. Лололошка тоже начинает гладить Джона по спине. Повторяет его движения - от лопаток к пояснице, от поясницы к лопаткам. Пальцы его скользят по ткани, находят бугорки мышц, обводят их, запоминают. Он чувствует под пальцами напряжение - или не напряжение, а просто наличие. Джон сильный. Ло чувствует это. Сильнее, чем кажется. Сильнее, чем нужно. Он думает о том, что чувствует Джон, когда обнимает его. Ло худой. Он знает это. Видит в зеркале - выступающие ключицы, тонкие запястья, рёбра, которые проступают под кожей, когда он поднимает руки. Таблетки, отсутствие аппетита, пустота внутри - всё это сделало его тело таким. Хрупким. Почти прозрачным. Джон никогда не говорил об этом. Ни разу. Он не жаловался, что Лололошка слишком худой, что его рёбра впиваются в грудь, что в его объятиях нет силы. Он просто обнимает. Каждый раз. И не отпускает, пока сам не решит, что пора. Ло думает: Джону нравится? Или он просто терпит? Он не знает. Он не умеет читать чужие мысли. Он не умеет чувствовать чужие чувства. Но он хочет верить, что Джону нравится. Потому что если не нравится, то зачем он приходит? Зачем обнимает? Зачем гладит по спине и поёт колыбельные? Джон перестаёт мычать. Поднимает голову с плеча Ло и смотрит на него. Глаза его близко - очень близко. Ло видит в них своё отражение - маленькое, бледное, с полуприкрытыми веками. - Ты о чём-то думаешь, - говорит Джон. Он говорит так, будто уверен в своих словах, будто знает, что Лололошка о чем-то действительно думает. - Да, - говорит Ло. - О чём? Ло молчит. Он не знает, как сказать. Как объяснить Джону, что он думает о своём теле, о том, нравится ли оно Джону, о том, почему Джон вообще приходит к такому, как он - пустому, худому, почти неживому. - Всё в порядке, - говорит Лололошка. Джон смотрит на него. Долго. Потом его улыбка становится мягче, и он снова опускает голову на плечо Ло. Закрывает глаза. - Если захочешь сказать - скажи, - говорит он. - Я послушаю. Ло кивает. Он не скажет. Не потому, что не хочет - потому что не знает, как. У него нет слов для того, что он чувствует. Или не чувствует. Он не знает. Они сидят в тишине. Джон гладит его по спине. Ло гладит Джона в ответ. Дыхание Джона становится ровнее, спокойнее. Он почти засыпает - или не засыпает, просто расслабляется, позволяя себе быть уязвимым в объятиях Лололошки. Ло смотрит на его маску. На белый фон, на оранжевые детали, на нарисованные брови. Он думает о том, что никогда не видел лица Джона. И не знает, увидит ли когда-нибудь. Может быть, нет. Может быть, Джон всегда будет носить маску - и днём, и ночью, и в клинике, и за её пределами. Может быть, маска - это и есть его лицо. Настоящее. Единственное. Ло закрывает глаза. Рядом - тепло. Чужое дыхание. Чужие руки на его спине. Чужая песня, которая затихла, но осталась в воздухе, в тишине, в каждом вздохе.

***

Этот день начинается не так, как обычно. Лололошка просыпается не от шагов медсестры, не от света, пробивающегося под дверью, не от привычного ощущения пустоты, которое встречает его каждое утро. Он просыпается от звука. От шума. От чего-то, что бьётся в стекло с такой силой, что, кажется, окно вот-вот не выдержит и рассыплется на тысячу осколков. Он открывает глаза. Потолок - тот же, белый, с мелкими трещинами в левом углу. Стены - те же, бледно-зелёные, выцветшие. Кровать - та же, узкая, с тонким матрасом, который давно потерял форму. Но свет за окном - другой. Не серый, не утренний, не тот, к которому он привык. Свет какой-то грязный, мутный, как будто кто-то налил в небо воду, и она замутилась, подняв со дна всю пыль и грязь. Ло садится на кровати. Ноги сами находят тапки, но он не встаёт. Он смотрит в окно. За окном - ветер. Он не просто дует - он бушует. Ло видит, как ветки деревьев извиваются, как в агонии, гнутся почти до земли, а потом снова выпрямляются, чтобы через секунду снова согнуться. Листья срываются с веток и летят куда-то в сторону, в серую мглу, исчезая из виду. Пыль поднимается с земли, кружится в воздухе, образуя маленькие смерчи, которые живут несколько секунд, а потом рассыпаются, не оставив следа. И дождь. Дождь идёт не сильный - Лололошка не видит сплошной стены воды, только частые капли, которые несутся по ветру почти горизонтально. Они бьют в стекло с резким, дробным звуком, как тысячи маленьких молоточков, и Ло чувствует, как этот звук отдаётся в груди - не болью, не дискомфортом, а просто присутствием. Дождь и ветер. Они здесь. Они говорят о чём-то, чего Ло не понимает. В палате холодно. Лололошка замечает это не сразу. Сначала он просто чувствует, что воздух стал плотнее, тяжелее, что одеяло, которое он откинул, больше не греет. Потом он замечает, что его дыхание становится видимым - маленькие облачка пара вылетают изо рта и тут же исчезают. Он смотрит на них несколько секунд, прежде чем до него доходит: в клинике отключили отопление. Или не отключили, но оно не справляется. Или справляется, но ветер выдувает тепло через каждую щель. Ло встаёт. Ноги в тапках мёрзнут - или не мёрзнут, он просто замечает, что пол стал холоднее обычного. Он идёт в умывальную, и коридор встречает его тем же холодом. Лампы дневного света горят, но их свет кажется тусклым, больным, как будто они тоже замерзли и светят из последних сил. Вода из крана сегодня холоднее, чем всегда. Лололошка моет руки, чистит зубы, умывается, и его пальцы немеют от холода, но он не ускоряется. Он делает всё с той же медлительностью, с той же механической точностью, как всегда. Холод - это просто факт. Как серое небо. Как ветер за окном. Как дождь, который продолжает бить в стёкла. Душ сегодня тёплый. Ло стоит под водой дольше обычного, позволяя теплу проникнуть под кожу, растопить холод, который успел пробраться внутрь. Вода падает на плечи, на спину, на лицо, и Ло закрывает глаза, слушая, как шум дождя за окном смешивается с шумом воды в душе. Он думает о Джоне. О том, придёт ли он сегодня в такую погоду. Или не придёт. Потому что на улице - буря, а Джон, наверное, не хочет мокнуть под дождём. Или хочет. Ло не знает. Он вообще мало знает о Джоне. Он выключает душ, вытирается, надевает больничную пижаму. Пижама тонкая, и холод сразу же находит путь к телу, обволакивает его, забирает тепло, которое дала вода. Лололошка не дрожит. Он просто становится чуть более неподвижным, чуть более медленным, чем обычно. Завтрак. Каша, чай. Каша остывает быстрее, чем обычно, и Ло ест её почти холодной. Он не замечает разницы. Каша всё равно не имеет вкуса. Эндрю снова нет - или он пришёл раньше, или не пришёл вообще. Ло не знает. Он просто ест, смотрит в окно на ветер и дождь и думает о том, что сегодня нельзя будет выйти во двор. После завтрака - таблетки. Медсестра протягивает стаканчик, Лололошка высыпает горсть в рот, запивает водой. Горечь на языке. Проверка - открой рот, под язык, за щёки. Пусто. Хорошо. Свободное время. Общая зона сегодня заполнена больше обычного. Погода не выпускает пациентов на улицу, и все, кому не сидится в палатах, собрались здесь. У окна - мужчина с пустым блокнотом. Он не пишет сегодня - просто смотрит на дождь, и его губы шевелятся, как будто он ведёт беззвучный разговор с кем-то, кого не видно. Женщина, которая всегда разговаривает сама с собой, сидит в кресле, укутавшись в одеяло, и её голос звучит тише, чем обычно, - дождь заглушает её слова. Парень, который не может усидеть на месте, ходит по комнате кругами, и его шаги звучат глухо на старом линолеуме. Ло садится на диван у стены. Диван старый, продавленный, пружины впиваются в спину, но он не обращает внимания. Он смотрит в окно. Дождь продолжается. Ветер не утихает. - Ло! – это Эндрю. Он входит в общую зону, оглядывается, находит Ло взглядом и идёт к нему, лавируя между стульями и пациентами. Садится рядом - диван протестующе скрипит под их весом. - Ну и погода, да? - говорит Эндрю, кивая в сторону окна. - Как будто кто-то разозлился на небо. Или на нас. Не знаю. Я такие дни ненавижу. От них тоскливо. Хочется залезть под одеяло и не вылезать. А ты? - Нормально, - говорит Ло. Эндрю смотрит на него, хмурится. - Ты всегда говоришь «нормально», - говорит он. - Даже когда всё не нормально. Даже когда мир рушится. Даже когда - ну, ты понял. Лололошка не отвечает. Он не знает, что сказать. Мир не рушится. Мир просто стал холодным и мокрым. И ветреным. Это не катастрофа. Это просто погода. Эндрю вздыхает, откидывается на спинку дивана, смотрит в потолок. Потом снова поворачивается к Ло. - Слушай, - говорит он. - Ты же знаешь, я раньше в школу ходил. Обычную. Ну, до того, как меня сюда отправили. И там… там меня не понимали. Вообще. Учителя говорили: «Эндрю, ты слишком эмоциональный», «Эндрю, возьми себя в руки», «Эндрю, нельзя так реагировать на мелочи». А я не понимал. Я не мог по-другому. Для меня это не было мелочами. Для меня всё было важным. Каждое слово, каждый взгляд, каждая оценка. Он замолкает, смотрит куда-то в сторону. Ло видит, как его лицо меняется - становится серьёзным, почти печальным. - Я мог быть счастливым утром, а к обеду уже хотел умереть. И они говорили: «Эндрю, что случилось?» А я не знал. Ничего не случилось. Просто мир стал другим. Или я стал другим. И я думал… я правда думал, что у всех так. Что все чувствуют это - эту волну, которая поднимается и опускается, и ты не можешь её контролировать. Разве нет? Он смотрит на Лололошку, и в его глазах - вопрос. Настоящий, не риторический. Ему правда важно знать. Ему правда важно, понимает ли Ло. Лололошка молчит. Он думает о том, что сказал Эндрю. О волне, которая поднимается и опускается. О чувствах, которые невозможно контролировать. Он не знает этого. У него нет волн. У него есть ровная линия - серая, без эмоций, без подъёмов и падений. Он не знает, каково это - быть счастливым утром и хотеть умереть к обеду. Он не знает, каково это - вообще хотеть умереть. Он не знает, каково это - чувствовать. Но он знает кое-что другое. Он знает Джона. Джон - не такой, как Эндрю. У Джона нет волн - или есть, но Ло их не видит. Джон всегда улыбается. Всегда выглядит довольным. Всегда кажется, что у него всё хорошо. Даже когда на улице буря. Даже когда он приходит мокрый и холодный. Даже когда его одежда промокла насквозь. Джон улыбается. Всегда. И Ло замечает кое-что ещё. Когда Джон приходит к нему - в палату, ночью, когда все спят, - он сначала выглядит… Лололошка не знает, как это назвать. Не напряжённым. Не грустным. Просто - другим. Более тихим. Более сдержанным. Но к концу их встречи, когда Ло уже почти засыпает, когда Джон сидит рядом или обнимает его, он становится другим. Более довольным. Более спокойным. Более… Лололошка не знает. Счастливым? Может быть. Он не уверен. Он не делает ничего особенного. Он просто сидит рядом. Иногда обнимает в ответ. Иногда молчит. Иногда отвечает на вопросы. И Джон становится счастливее. Лололошка не понимает, как это работает. - Ло? - Эндрю смотрит на него. - Ты слушаешь? - Да, - говорит Ло. - Я слушаю. - И что ты думаешь? Лололошка думает. Он думает о том, что не знает, каково это - быть как Эндрю. Он думает о том, что не знает, каково это - быть как Джон. Он думает о том, что он вообще мало что знает о чувствах. Но он знает одно: Джону хорошо с ним. Джон приходит к нему снова и снова. И уходит всегда более спокойным, чем пришёл. Это что-то значит. Ло не знает что. Но это что-то значит. - Я не знаю, каково это - когда волны, - говорит Ло. - У меня их нет. Эндрю смотрит на него. Долго. Потом кивает. - Да, я знаю, - говорит он. - Ты другой. Ты всегда был другим. С тех пор как я тебя знаю. Ты - как… как спокойное озеро. Без ветра. Без ряби. Без ничего. Я иногда завидую. Иногда - нет. Не знаю. Он замолкает, снова смотрит в окно. Дождь продолжается. Ветер не утихает. - А ты слышал, как они говорят про меня? - спрашивает он. - Медсёстры. Врачи. «Пограничное расстройство личности». Красиво звучит, да? Как будто я на границе чего-то. Границе между нормальным и ненормальным. Только я не знаю, где эта граница. И никто не знает. Лололошка слушает. Не перебивает. Он умеет слушать. Эндрю продолжает - о том, как ему надоело, что его чувства называют «симптомами», как ему надоело, что его счастье - это «гипомания», а его грусть - это «депрессивный эпизод». Как ему надоело, что всё, что он чувствует, раскладывают по полочкам, ставят диагнозы, лечат таблетками. - Иногда я думаю, - говорит Эндрю тихо, почти шёпотом, - что если бы я родился в другом мире, в другое время, меня бы не лечили. Меня бы просто… принимали. Таким, какой я есть. А здесь - нет. Здесь меня нужно исправлять. Ло смотрит на него. Он не знает, что сказать. Он не умеет утешать. Но он сидит рядом, и этого, кажется, достаточно. Время проходит. Дождь не прекращается. Ветер не утихает. Ло и Эндрю сидят на диване, и Эндрю говорит, а Ло слушает. О школе, о людях, о чувствах. О том, как он рисовал на уроках вместо того, чтобы слушать учителя, и как учительница называла его «безнадёжным». О том, как он влюблялся каждый месяц в кого-то нового, и как его сердце разбивалось каждый раз, потому что чувства были слишком сильными. О том, как он хотел стать художником, но теперь не знает, выйдет ли когда-нибудь отсюда. Лололошка слушает, и его мысли возвращаются к Джону. К его улыбке. К его теплу. К его глазам - янтарным, блестящим, живым. Придёт ли он сегодня? В такую погоду? Под таким дождём? Ло не знает. Но он надеется. Или не надеется - он просто ждёт. Вечер наступает рано. Из-за туч темнеет быстрее обычного, и уже к пяти часам за окном становится почти ночь. Лололошка ужинает, принимает таблетки, чистит зубы. Всё как всегда. Но холод никуда не уходит. Он остаётся - в воздухе, в стенах, в полу. Ло ложится в постель, укрывается одеялом, но оно почти не греет. Он лежит, смотрит в потолок, слушает, как дождь бьёт в стекло. Он думает, что сегодня Джон не придёт. Погода слишком плохая. Ветер слишком сильный. Дождь слишком холодный. Джон, наверное, остался там, где тепло и сухо. Или он не остался - он вообще не из тех, кто остаётся. Ло не знает. Он просто чувствует, что сегодня будет тишина. Только дождь и ветер. И больше ничего. Он закрывает глаза. И слышит шаги. Тихие. Мягкие. Но сегодня они звучат иначе - чуть более тяжёлые, чуть более мокрые. Как будто тот, кто идёт, промок насквозь и теперь его обувь хлюпает при каждом шаге. Ло открывает глаза. Смотрит на дверь. Дверь открывается. На пороге стоит Джон. Ло видит его сразу - всю его высокую фигуру, его странную одежду, его маску. Но сегодня Джон выглядит иначе. Его волосы, обычно зачёсанные назад, теперь мокрые и тяжёлые, падают на лоб, на маску, на глаза. Они прилипли к коже, и Ло видит, как с них капает вода. Одежда Джона - оранжево-коричнево-чёрная, яркая, почти вызывающая тоже промокла. Ткань облепила тело, стала тёмной, почти чёрной в тех местах, где вода пропитала её насквозь. На плечах - блеск капель. На руках тоже. Но улыбка. Улыбка на месте. Не такая широкая, как обычно - чуть меньше, чуть сдержаннее. Но она есть. И в ней - что-то, чего Лололошка не видел раньше. Предвкушение. Как будто Джон шёл сюда через бурю, через дождь, через холод, и вот он здесь, и момент настал, и он доволен. Доволен, что дошёл. Доволен, что Ло не спит. Доволен, что они снова вместе. - Снова не спишь, - говорит Джон. Голос его звучит ровно, но Ло слышит в нём лёгкую певучесть - от холода, от ветра, от долгой дороги. Он закрывает дверь и идёт к кровати. Шаги его - мокрые, хлюпающие - оставляют на полу следы. Лололошка смотрит на эти следы и думает о том, что пол теперь станет грязным, и завтра медсестра будет ругаться. Или не будет. Ему всё равно. - Да, - говорит Лололошка. Джон подходит к кровати. Садится на край, не задумываясь о том, что его мокрая одежда может намочить простыни, Лололошка тоже садится, чуть откидывая одеяло. Он даже не смотрит - он просто садится, как всегда, как будто ничего не изменилось. Но всё изменилось. Он мокрый. Он холодный. Ло чувствует холод, исходящий от него, даже на расстоянии. Джон обвивает руки вокруг талии Лололошки. Движение такое же мягкое, как всегда, но сегодня в нём есть что-то новое. Отчаяние? Жажда тепла? Ло не знает. Он просто чувствует, как Джон прижимается к нему всем телом - мокрым, холодным, тяжёлым. Ткань его одежды холодная и влажная, она прикасается к пижаме Ло, и Ло чувствует, как холод проникает сквозь ткань, достигает кожи, заставляет мурашки бежать по спине. Холодно. Ло вздрагивает - рефлекторно не потому, что испугался, а потому что тело реагирует на холод быстрее, чем сознание успевает обработать сигнал. Но он не отстраняется. Он поднимает руки и кладёт их на спину Джона - тоже обнимает, тоже прижимается. Пальцы его чувствуют мокрую ткань, холодную кожу под ней. Джон дрожит? Или не дрожит - Ло не уверен. Но он чувствует, как напряжены мышцы Джона, как он сжимает его в объятиях, как будто боится, что Лололошка исчезнет, если он ослабит хватку. - Холодно… - говорит Ло. Джон ничего не отвечает. Он только сильнее прижимается, утыкаясь лицом в плечо Ло, и Лололошка чувствует его дыхание на своей шее. Тёплое. Такое тёплое по сравнению с холодным телом. Дыхание Джона - единственное тёплое, что есть в нём сейчас. Оно контрастирует с холодом одежды, с холодом кожи, с холодом воздуха в палате. Ло закрывает глаза и слушает это дыхание - ровное, глубокое, живое. Потом - прикосновение. Губы Джона касаются шеи Лололошки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Как лапки бабочки, которая села на кожу на секунду и тут же улетело. Ло дёргается. Не от боли, не от страха - от неожиданности. От того, что это прикосновение - другое. Не такое, как прикосновения пальцев. Не такое, как объятия. Что-то новое. Что-то, к чему он не привык. Что-то, что заставляет его тело реагировать быстрее, чем он успевает понять, что происходит. - Стой… - говорит Лололошка. Голос его звучит тише, чем обычно. В нём нет команды - скорее, просьба. Растерянность. Он не знает, что происходит. Он не знает, что делать. Он хочет, чтобы Джон остановился - или не хочет. Он не понимает. - Тише, - шепчет Джон. Голос его - тихий, мягкий, почти ласковый. В нём нет давления, нет приказа. Есть только просьба - поверить, расслабиться, не сопротивляться. Ло замирает. Он не отодвигается. Он не говорит «нет» снова. Джон снова прикасается губами к его шее. Теперь дольше. Губы его - тёплые, мягкие - скользят по коже, оставляя за собой след - влажный, горячий, живой. Лололошка чувствует это прикосновение всем телом - не только в том месте, где губы Джона касаются его шеи, а везде. От макушки до пят. Как будто его тело - это струна, и Джон ударил по ней, и она зазвенела, запела, задрожала. Дыхание Ло сбивается. Он не помнит, чтобы с ним такое было раньше. Он не помнит, чтобы его сердце билось так быстро. Он не помнит, чтобы кожа горела от одного прикосновения. Он чувствует себя странно. Как будто он - это он. Как будто его тело - это его тело. Как будто он не за стеклом, не на расстоянии, не в пустоте. Он здесь. Весь. От кончиков пальцев до корней волос. И к нему прикасаются. И он чувствует это. По-настоящему. Тепло усиливается, оно поднимается откуда-то из груди, разливается по шее, по лицу, по ушам. Щёки Ло горят - он знает это, чувствует это. Он знает, что краснеет. Он не может это контролировать. Он отворачивает голову, пытается уйти от губ Джона, от его дыхания, от его тепла. Но не уходит. Не может. Или не хочет. Джон замирает. Отстраняется - совсем чуть-чуть, чтобы видеть лицо Лололошки. Его глаза - янтарные, блестящие - смотрят на Ло из-под мокрых волос, и в них - внимание. Пристальное, острое, изучающее. - Ты странно реагируешь, - говорит он. - Не знаю… - Голос Ло тише обычного. Сбитый. Он не узнаёт свой голос. Он не знает, что с ним происходит. Джон наблюдает. Несколько секунд. Его улыбка становится мягче, теплее. Потом он медленно поднимается выше. От шеи к подбородку. От подбородка к губам. Останавливается. Очень близко. Так близко, что Ло чувствует его дыхание на своих губах - тёплое, неровное, живое. Лололошка открывает глаза. Он не помнит, когда закрыл их. Но теперь он смотрит. Прямо на Джона. На маску. Белую, с оранжевыми деталями. На глаза, которые блестят в полумраке. На губы, которые так близко. Джон медленно поднимает руку. К лицу. К маске. Пальцы его замирают на секунду - на краю белой поверхности, у края оранжевой детали. Ло видит, как его пальцы дрожат. Или не дрожат - ему кажется. Джон смотрит на Ло. Ло смотрит на Джона. Джон снимает маску. Медленно. Осторожно. Как будто делает что-то важное. Как будто открывает дверь, за которой - всё. Он снимает маску, и Ло видит его лицо. Тишина. Лололошка смотрит. Не отрываясь. Слишком долго. Он не может отвести взгляд. Он не хочет. Перед ним - лицо. Настоящее. Живое. Джон красивый, Ло не ожидал этого. Не потому, что думал, что Джон будет страшным - он просто не думал об этом вообще. Но теперь, когда он видит, он понимает: да, красивый. Неправильной, странной красотой - той, которую трудно описать словами. У него изогнутые глаза. Даже без маски они выглядят так, будто он улыбается - в них есть что-то тёплое, мягкое, почти детское. Янтарные радужки блестят, и в них плескаются какие-то искры - удовольствия, радости, предвкушения. Глаза живые. Настоящие. Они смотрят на Ло, и Лололошка чувствует этот взгляд всем телом. Нос прямой, с высокой переносицей - правильный, почти античный. Брови - тёмные, чуть изогнутые, они придают лицу выражение внимательности, почти нежности. Скулы высокие, но не резкие, и на них - лёгкий румянец, который Ло замечает не сразу, но замечает. Кожа бледная, но не больная - просто не видевшая солнца, как у всех, кто живёт в клинике или приходит сюда по ночам. И губы. Губы, которые так долго были единственной видимой частью его лица. Теперь Ло видит их в контексте - как часть целого. И они выглядят иначе, мягче, теплее. На них - улыбка, но не та, широкая, странная, почти хищная, к которой Ло привык. Другая улыбка. Тихая. Почти застенчивая. Ло смотрит на него - на Джона без маски - и понимает: теперь он точно знает, что Джон реальный. Не галлюцинация, не игра сознания, не таблетки. Реальный человек с лицом, с кожей, с глазами, в которых плещется что-то живое, настоящее. - Ты… - говорит Лололошка, но не договаривает. Слова застревают в горле. Тепло внутри усиливается, поднимается от груди к лицу, и Ло чувствует, как горят щёки, как горят уши, как горит шея. Он отворачивается. Не может смотреть. Потому что, если будет смотреть дальше, случится что-то, чего он не понимает, чего он не может контролировать. Он закрывает лицо ладонью. Прячется. Как улитка в раковину. Как ребёнок, который испугался темноты. - Что? - Голос Джона тихий, мягкий. В нём - интерес. Не насмешка, не давление - просто любопытство. Ему правда интересно, что Лололошка хотел сказать. - Ничего, - говорит Ло. Слишком быстро. Слишком резко. Он не узнаёт свой голос - он стал выше, тоньше, страннее. Он отворачивается, но не уходит. Не может. Джон наклоняется ближе. Его лицо - теперь без маски - оказывается совсем рядом. Ло чувствует его дыхание, чувствует тепло его кожи, чувствует запах - дождь, ветер, и что-то ещё, сладкое, мятное, своё. - Смотри, - говорит Джон. - Нет, - говорит Лололошка, но это «нет» слабое. Оно звучит не как отказ, а как просьба дать ему время. Как признание того, что он боится, но не знает чего. Пальцы Джона касаются его запястья. Тёплые, мягкие. Они аккуратно, почти нежно убирают руку Ло от лица. Не с силой - просто убирают, освобождая место для взгляда. Ло снова смотрит на лицо Джона, в его глаза, на его губы, на его скулы, на которых играет румянец, на его волосы, мокрые, тяжёлые, падающие на лоб. Он смотрит и не может отвести взгляд. Не сразу. Только через несколько секунд, когда понимает, что смотрит слишком долго, слишком пристально, слишком… Он отводит взгляд. Но не полностью. Смотрит куда-то в сторону - на плечо Джона, на его шею, на капли воды, которые всё ещё стекают с волос. Пауза. Джон наклоняется. Касается губ Лололошки. Легко. Быстро. Как порыв ветра, который прилетает неизвестно откуда и улетает неизвестно куда. Это не поцелуй - это намёк на поцелуй. Прикосновение. Вопрос, заданный губами. Ло замирает полностью. Он не двигается. Не дышит. Не моргает. Он чувствует - тепло. Мягкость. Лёгкое давление, которое длится меньше секунды, но отдаётся во всём теле, как удар колокола. Губы Джона были на его губах. Это случилось, это реально. Тепло вспыхивает с новой силой. Ло чувствует, как сердце пропускает удар - или не пропускает, ему кажется. Он не знает, он ничего не знает, он только чувствует - жар, который поднимается откуда-то из глубины, из того места, где пустота встречается с чем-то живым, и заполняет всё тело, каждую клетку, каждый сантиметр кожи. Джон отстраняется и смотрит. Его глаза - янтарные, блестящие - смотрят на Лололошку с ожиданием. Он ждёт. Он хочет знать, что Ло чувствует. Хочет знать, было ли это правильно. - Теперь? - спрашивает он. Ло моргает. Несколько раз. Он пытается собрать мысли, но они разбегаются, как испуганные птицы. Он пытается понять, что произошло. Он пытается понять, что он чувствует. Но слов нет. Есть только жар, только сбитое дыхание, только сердце, которое колотится где-то в горле. - Странно… - говорит он. - Плохо? - спрашивает Джон. Пауза. Лололошка думает. Плохо? Нет. Не плохо. Странно - да. Необычно - да. Впервые - да. Но плохо? Нет. Не плохо. - Нет, - говорит Ло. И это честно. Джон улыбается. Улыбка его становится мягче, теплее, человечнее. Он снова наклоняется. Поцелуй - дольше. Теперь не просто прикосновение, а что-то большее. Губы Джона двигаются - медленно, осторожно, изучающе. Они скользят по губам Лололошки, и Ло чувствует каждое движение, каждое изменение давления, каждую маленькую паузу между одним прикосновением и следующим. Ло не отвечает сначала. Он не знает, как, он никогда этого не делал. Его губы остаются неподвижными, и он просто принимает - то, что даёт Джон. Позволяет ему делать то, что он хочет. Не сопротивляется. Не отвечает. Просто - есть. Но через секунду что-то меняется. Ло чуть подаётся навстречу. Неловко, почти незаметно. Так, что, наверное, только Джон может это почувствовать - лёгкое движение, маленький шаг в его сторону. Пальцы Ло сжимаются на одежде Джона - не сжимают, просто находят опору, держатся за что-то, чтобы не упасть, не раствориться, не исчезнуть. Смущение не уходит. Оно становится сильнее. Слишком много ощущений. Слишком много тепла. Слишком много Джона - его дыхания, его губ, его языка, который чуть касается нижней губы Ло, и от этого касания всё тело пронзает током. Ло не знает, что делать. Он не знает, правильно ли это. Он не знает, должен ли он отвечать. Но он не отстраняется. Он остаётся. Позволяет. Джон отодвигается. Медленно, нехотя. Его губы покидают губы Ло по миллиметру, по секунде, по вздоху. Он открывает глаза, Ло не заметил, когда он их закрыл, и смотрит. Они остаются близко - так близко, что Ло видит каждую ресницу Джона, каждый блик в его глазах. - Ты красный, - говорит Джон. Ло сразу отворачивается. Не может смотреть. Потому что если он будет смотреть, то увидит в глазах Джона что-то, что заставит его краснеть ещё сильнее. Он смотрит в стену, в окно, в потолок - куда угодно, только не в лицо Джона. - Нет, - говорит он. - Да, - говорит Джон. Пауза. Джон не отодвигается. Он ждёт. Он знает, что Лололошка посмотрит снова. И Ло смотрит. Не может не смотреть. Его взгляд возвращается к лицу Джона - как будто его притягивает магнитом, как будто он не может сопротивляться. - Это не плохо, - говорит Джон. Лололошка молчит. Он знает, что это не плохо. Но он не знает, как это назвать. Не знает, что делать с этим чувством - жаром, который разливается по телу, не знает, почему его сердце бьётся так быстро, не знает, почему ему хочется одновременно и отодвинуться, и прижаться ближе. Он смотрит на Джона. На его лицо - без маски, открытое, уязвимое, на его глаза, в которых - нежность, на его губы, которые всё ещё близко, всё ещё помнят вкус поцелуя. Ло сам едва заметно наклоняется ближе. Неосознанно. Не планируя. Его тело двигается само - как будто оно знает что-то, чего не знает его сознание. Он наклоняется к Джону, и это движение - маленькое, неуверенное, почти робкое - говорит больше, чем любые слова. Это произойдет снова? Джон тихо усмехается. Не насмешливо - тепло, радостно, удивлённо. Он видит, что Лололошка наклоняется. Он понимает, что это значит. И он снова целует Ло. Коротко. Быстро. Как обещание. Как ответ на вопрос, который Ло не задал вслух. Поцелуй длится всего секунду - губы Джона касаются губ Лололошки, замирают на мгновение, потом отстраняются. Но этой секунды достаточно. Ло чувствует - тепло, мягкость, вкус - сладковатый, мятный, с лёгкой горчинкой. Он запоминает это чувство. Убирает его в ту часть себя, где живут самые важные вещи - те, которые не исчезают, даже когда пустота наступает. Джон отодвигается. Смотрит на Ло. В его глазах - восхищение. Чистое, искреннее, почти детское. Он смотрит на Ло так, будто видит его впервые. Будто он - чудо, которое нельзя объяснить. Будто Ло - самый важный человек в его мире. Ло замечает румянец на лице Джона. Он не сразу понимает, что это. Сначала ему кажется, что это блики света, отражение чего-то, игра теней. Но потом он видит - нет, это румянец. На скулах Джона, на его щеках, даже на ушах - розовый, тёплый, живой. Джон краснеет. Так же, как Лололошка. Может быть, чуть меньше. Может быть, так же. Ло не знает. Но он видит - Джону тоже жарко. Джону тоже неловко. Это открытие заставляет Ло чувствовать себя… легче. Он не один в этом странном, новом, пугающем чувстве. Джон тоже здесь. Джон тоже краснеет. Джон тоже не знает, что делать, хотя притворяется, что знает. Джон кладёт подбородок на плечо Ло. Устало и довольно. Как кот, который наконец нашёл тёплое место и не хочет уходить. Он закрывает глаза, и его дыхание становится ровнее, спокойнее. Ло чувствует, как бьётся сердце Джона. Сильно. Быстро. Почти так же, как у Ло. Ло чувствует это сердце - не слышит, не видит, а чувствует. Через ткань одежды, через кожу, через рёбра. Толчки - чёткие, живые, настоящие. Сердце Джона бьётся, и Лололошка впервые понимает: Джон не просто человек. Джон - живой. Такой же живой, как он сам. У него есть сердце, оно бьётся и бьётся быстрее, чем обычно - из-за холода? Из-за дороги? Из-за Ло? Лололошка не знает. Но он чувствует, как его собственное сердце откликается. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум. В унисон. Почти. Лололошка никогда не чувствовал своего сердца так отчётливо. Оно всегда было там - где-то в груди, работало, не спрашивая разрешения. Но Ло не замечал его. Оно было частью фона, белого шума, который не привлекает внимания. А теперь - теперь он чувствует каждый удар. Каждый толчок. Каждое движение крови по венам. Сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди, оставив в груди пустую, тёплую дыру. Ло закрывает глаза. Рядом - Джон. Тёплый. Живой. Без маски. С румянцем на щеках. С сердцем, которое бьётся в унисон с его сердцем. Дождь продолжает бить в стекло. Ветер не утихает. В палате холодно. Но Лололошка не чувствует холода. Он чувствует только тепло - Джона, своё, их общее, которое растёт, заполняет пространство, вытесняет пустоту.