Дозировка чувств

С того дня что-то изменилось. Лололошка не мог сказать, что именно - не хватало слов, не хватало понимания, не хватало той внутренней системы координат, которая позволила бы ему измерить перемены и назвать их именами. Но он чувствовал. Впервые за долгое время - может быть, впервые вообще - он чувствовал разницу между тем, как было, и тем, как стало. Джон стал более навязчивым. Ло не знал, правильно ли это слово. «Навязчивый» - оно звучало почти осуждающе, как будто Джон делал что-то не то, что-то, что требовало защиты или сопротивления. Но Ло не хотел защищаться. Он не хотел сопротивляться. Он просто замечал: Джон стал чаще прикасаться к нему. Раньше прикосновения были редкими, почти случайными - пальцы, которые скользили по щеке, ладонь, которая замирала на затылке, объятия, в которых можно было утонуть. Теперь они стали частью каждого разговора, каждой тишины, каждой секунды, проведённой вместе. Джон гладил его по волосам. Лололошка не знал, что это может быть так приятно. Раньше он не задумывался о своих волосах - они были просто частью тела, такой же, как руки или ноги, которая существовала сама по себе, не требуя внимания. Но когда пальцы Джона касались его головы, скользили по каштановым прядям, запутывались в длинных волнистых локонах, - Ло чувствовал это. Чувствовал каждое движение, каждое лёгкое натяжение, каждое тепло, которое оставалось на коже после того, как пальцы уходили дальше. Джон гладил его лицо. Пальцами, ладонями, тыльной стороной кисти. Он проводил по бровям Лололошки - медленно, почти благоговейно, - по длинным ресницам, которые вздрагивали при каждом прикосновении. Он обводил контур скул, линию челюсти, подбородок. Он касался губ Ло - легко, почти невесомо, как будто боялся, что они сотрутся, исчезнут, если надавить чуть сильнее. Джон трогал его щёки. Лололошка чувствовал, как они горели под пальцами Джона. Не от температуры - от чего-то другого, от того, что разгоралось внутри, поднималось от груди к лицу, заставляло кровь бежать быстрее, а сердце - биться громче. Он знал, что краснеет. Он не мог это контролировать. Он даже не хотел. Джон смотрел на него, и в его глазах - янтарных, блестящих, живых - горело удовольствие. Ему нравилось видеть Ло таким. Нравилось, что его прикосновения вызывают эту реакцию. Нравилось, что Ло не может скрыть смущение, не может спрятать румянец, не может заставить сердце биться ровнее. Джон клал голову на плечо Лололошки. Это стало их ритуалом. Джон заходил в палату, снимал маску - теперь всегда снимал, как только дверь закрывалась, как будто за порогом оставался кто-то другой, а здесь, внутри, он мог быть собой - и садился рядом. Иногда на край кровати, иногда на пол, прислонившись к тумбочке. Но всегда в какой-то момент он клал голову на плечо Лололошки. Тяжело. Устало. Доверчиво. Ло чувствовал вес его головы, тепло его дыхания, которое касалось шеи, и это ощущение стало для него таким же привычным, как скрип старой скамейки во дворе или шум дождя за окном. И поцелуи. Джон целовал его. Не только в губы. Теперь они стали частью каждого вечера, каждой ночи, каждого разговора. Джон целовал его лицо. Всё лицо. Щёки - сначала одну, потом другую, потом снова первую, как будто он не мог остановиться. Нос - быстрый, почти щекотный поцелуй, который заставлял Ло жмуриться. Веки - когда Ло закрывал глаза, устав от яркого света или просто от того, что происходит вокруг. Уши - и от этого Ло вздрагивал, потому что шея и уши были самыми чувствительными местами, и каждое прикосновение губ Джона отзывалось мурашками, которые бежали по всему телу. Шею - медленно, тягуче, как будто Джон пробовал его на вкус, как будто хотел запомнить каждый миллиметр, каждую линию, каждый изгиб. Лололошка краснел. Он краснел всегда. С первого поцелуя, с первого прикосновения, с первого взгляда, который задержался слишком долго. Его щёки горели, уши становились розовыми, шея покрывалась пятнами, которые он не мог видеть, но чувствовал - как жар, как лёгкое покалывание, как что-то, что поднималось изнутри и не могло найти выхода. Он смущался. Он не знал, почему. Он не делал ничего постыдного. Он просто сидел или лежал, позволяя Джону делать то, что тот хотел. Но внутри него - там, где пустота - что-то сжималось и разжималось, как кулак, который пытается удержать что-то очень ценное и очень хрупкое. Ему хотелось отвернуться, спрятаться, закрыть лицо руками. Но он не мог. Или не хотел. Он не мог различить одно от другого. Сердце его билось чаще и быстрее. Лололошка слышал это сердце. Он никогда раньше не слышал его так отчётливо. Оно стучало где-то в груди, в горле, в висках, отдавалось в кончиках пальцев, в коленях, в каждой клетке тела. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум. Оно говорило на языке, которого Лололошка не понимал, но который заставлял его чувствовать - живым, настоящим, здесь и сейчас. Джону это нравилось. Лололошка видел. Джон не скрывал. Его глаза загорались каждый раз, когда Ло краснел. Каждый раз, когда Ло отводил взгляд, не выдерживая его пристального взгляда. Каждый раз, когда дыхание Ло сбивалось, когда его пальцы дрожали, когда его губы приоткрывались в беззвучном «ах». Джон улыбался - мягко, тепло, почти нежно - и его улыбка говорила гораздо больше, чем что-либо. Ло иногда думал, что Джон делает это специально. Что он целует его в самые чувствительные места нарочно, чтобы увидеть реакцию. Что он гладит его по волосам и лицу дольше, чем нужно, потому что знает - Ло будет смущаться, краснеть, отворачиваться. Что он смотрит на него так - пристально, не отрываясь, - потому что знает - Ло не выдержит, отведёт взгляд, и на его щеках заиграет тот самый румянец, который Джон так любит. И Лололошка не возражал. Впервые в жизни ему нравилось, что кто-то делает что-то специально для него. Даже если это «что-то» было таким странным, таким непривычным, таким сбивающим с толку. Ему нравилось, что Джон смотрит на него. Ему нравилось, что Джон хочет видеть его реакцию. Ему нравилось, что он может вызвать у Джона эту улыбку - мягкую, тёплую, настоящую. Проходил день. Потом другой. Потом третий. Лололошка начал замечать Джона днём. Это случилось не сразу. Сначала он просто сидел на скамейке во дворе, смотрел на деревья, на листья, которые шевелились на ветру, на пациентов, которые гуляли по дорожкам. Эндрю сегодня не было - он либо спал, либо всё ещё сидел у врача, либо был в общей зоне, рисовал что-то в своём блокноте. Ло был один. Он смотрел на забор. Высокий, серый, с колючей проволокой сверху. Он смотрел на него каждый день, но никогда не видел ничего, кроме бетона и металла. А сегодня - сегодня он увидел тень. Она была за забором, за деревом, которое росло почти вплотную к ограждению. Тень была похожа на человеческую фигуру - высокую и знакомую. Лололошка замер. Его сердце пропустило удар - или не пропустило, ему показалось. Он прищурился, вглядываясь в тень, пытаясь разобрать детали. Дерево качалось на ветру, листья шелестели, тени танцевали на земле. Но одна тень не двигалась. Она стояла неподвижно, прислонившись к стволу, и смотрела. Ло узнал фигуру. Не лицо - его не было видно, потому что солнце светило с другой стороны, оставляя фигуру в тени. Не одежду - она терялась в пятнах света и тьмы. Не движение - он стоял неподвижно. Но Лололошка узнал. По тому, как он стоял. По тому, как его плечи были развёрнуты. По тому, как его голова была чуть наклонена. По тому, что внутри Ло - там, где пустота - что-то дрогнуло, узнало, отозвалось. Джон. Лололошка встал со скамейки. Медленно. Не отрывая взгляда от фигуры за забором. Он сделал шаг к забору. Второй. Третий. Фигура зашевелилась. Отклеилась от дерева. Сделала шаг назад - в тень, глубже, дальше, туда, где Лололошка не мог её разглядеть. Ло ускорил шаг. Ещё несколько метров - и он сможет увидеть. Ещё несколько секунд - и он узнает точно. Фигура скрылась за деревом. Лололошка подошёл к забору. Встал у самой ограды, вцепившись пальцами в холодный бетон, и посмотрел туда, где только что была тень. Пусто. Никого. Только дерево, только трава, только тени, которые качались на ветру, не имея формы. Он постоял так несколько секунд. Потом повернулся и пошёл обратно к скамейке. Сел. Посмотрел на забор. Фигура не появилась. Вечером Джон пришёл, как всегда. Дверь открылась, и он скользнул внутрь - высокий, бесшумный, с маской на лице. Но маска исчезла через секунду после того, как дверь закрылась, и Ло увидел его лицо - уставшее, но улыбающееся, с янтарными глазами, которые блестели в полумраке. - Ты приходил днём? - спросил Ло. Он не формулировал это как вопрос. Скорее, как утверждение, которое нуждалось в подтверждении. Он знал, что это был Джон. Он не сомневался. Но ему нужно было услышать это от него. Джон замер на секунду. Потом улыбнулся - мягко, чуть виновато, чуть довольно. - Я думал, ты не заметишь, - сказал он. Он подошёл к кровати, сел рядом. Его глаза сверкали - в них горело что-то тёплое, живое, почти детское. Ему нравилось, что Ло заметил. Ему нравилось, что Ло спросил. Ему нравилось, что он не остался незамеченным. - Зачем? - спросил Ло. - Что «зачем»? - переспросил Джон, наклоняя голову. - Зачем приходил? Джон посмотрел на него. Долго. Потом протянул руку и коснулся щеки Лололошки - легко, почти невесомо. Его пальцы были тёплыми, и Ло почувствовал, как кровь приливает к лицу, как щеки начинают гореть. - Мне нравится наблюдать за тобой, - сказал Джон. Просто. Как о чём-то очевидном. Как будто это было самым естественным в мире - стоять за забором в тени дерева и смотреть, как Ло сидит на скамейке, смотрит на листья, смотрит на небо, смотрит в пустоту. Ло не знал, что ответить. Внутри него - там, где пустота - что-то шевельнулось. Не страх, не тревога, не смущение - хотя смущение тоже было. Что-то другое. Тёплое. Уютное. Безопасное. Ему понравилось, что Джон смотрит на него. Ему понравилось, что Джон где-то рядом, даже днём, даже когда они не могут быть вместе. Ему понравилось, что он не один. С того дня Ло начал искать Джона взглядом. Днём, когда он сидел во дворе на своей скамейке. Когда Эндрю не было рядом - а Эндрю часто не было рядом, потому что он либо спал, либо сидел у врача, либо был занят чем-то ещё, - Лололошка смотрел на забор. На дерево, которое росло почти вплотную к ограждению. На тени, которые танцевали на земле. Он искал знакомую фигуру, знакомую тень, знакомое присутствие. Иногда он находил. Джон был там. Не всегда, но часто. Он стоял за забором, прислонившись к дереву, и смотрел. Без маски. Его лицо было видно - янтарные глаза, прямой нос, губы, которые чуть улыбались. Лололошка смотрел на него, и Джон смотрел на Лололошку. Они смотрели друг на друга через забор, через расстояние, через невозможность быть рядом. Каждый раз, когда Ло хотел подойти - встать со скамейки, сделать шаг, другой, третий, - Джон скрывался. Не сразу. Сначала он замирал на секунду, как будто давая Ло возможность запомнить его лицо, его глаза, его улыбку. Потом отступал в тень, за дерево, за ствол, за листву, и исчезал. Лололошка оставался стоять у скамейки, смотреть на пустое место, и чувствовать что-то - не разочарование, нет, что-то другое, что-то, чему у него не было названия. Иногда он не находил. Джона не было. Дерево стояло одиноко, тени двигались, ветер шелестел листьями, но знакомой фигуры за забором не было. Ло смотрел долго, очень долго, вглядываясь в каждую тень, в каждый просвет между ветками. Но Джона не было. Он не пришёл. Или пришёл раньше и ушёл. Или не смог прийти. Ло не знал. В такие дни он чувствовал себя странно. Не плохо. Не хорошо. Странно. Как будто внутри него - там, где пустота - что-то отсутствовало. Не то, чтобы пустота стала больше - она просто изменила форму. Стала более острой, более холодной, более заметной. Он ложился вечером в постель, смотрел в потолок и слушал, как дождь бьёт в стекло или как ветер шуршит листьями за окном, и не мог уснуть. Он надеялся. Он не знал, как назвать это чувство - это ожидание, которое не имело формы, которое не было ни приятным, ни болезненным, но было ощутимым, как тяжесть в груди или лёгкое давление на виски. Он надеялся, что Джон придёт. Сегодня. Сейчас. Через минуту. Иногда Джон приходил. Иногда - нет. И когда не приходил, Ло лежал в темноте, прижимая руки к груди, чувствуя, как бьётся сердце - медленнее, чем когда Джон рядом, но быстрее, чем когда пустота была полной. Он не знал, как назвать это чувство. Он не знал, что с ним делать. Он просто лежал и ждал. Утра. Следующего дня. Следующей ночи. А когда Джон приходил - а он приходил часто, почти каждую ночь, - Ло делал то, чего раньше никогда не делал. Сам. Не потому, что Джон просил. Не потому, что кто-то учил. Просто - потому что не мог иначе. Это случилось неожиданно. Они сидели на кровати, как всегда. Джон был без маски, его лицо было открытым, уставшим, но улыбающимся. Он рассказывал что-то - Лололошка не слушал, он смотрел. Смотрел на его губы, которые двигались, произнося слова, на его глаза, которые блестели в полумраке, на его руки, которые лежали на коленях, живые, тёплые, настоящие. Джон вдруг замолчал. - Сегодня ты особенно долго смотрел в одну точку, - сказал он. - Даже не моргал. Ты в порядке? Ло не ответил. Он не знал, что ответить. Он не знал, почему смотрит так долго. Не знал, что ищет в лице Джона. Не знал, что хочет найти. Он протянул руку. Не думая. Не планируя. Пальцы сами нашли рукав одежды Джона - оранжево-коричнево-чёрной, яркой, странной. Лололошка схватил его. Дёрнул. Чуть-чуть. Не сильно - так, что Джон даже не сдвинулся с места. Просто ткань натянулась под пальцами. Джон замер. - Что? - спросил он тихо. - Что такое? Ло смотрел на свою руку. На свои пальцы, которые сжимали рукав Джона. Он не знал, зачем это сделал. Не знал, что хотел сказать. Не знал, что хотел получить. - Не знаю, - сказал Лололошка. И это было правдой. Джон смотрел на него. На его лицо - бледное, с горящими щеками, с полуприкрытыми веками. На его руку - тонкую, почти прозрачную, с длинными пальцами, которые дрожали. Потом его глаза опустились к рукаву, который Лололошка всё ещё сжимал. Он смотрел на это место - там, где пальцы Ло встречались с тканью, - и его улыбка стала мягче, теплее, почти нежной. Лололошка отпустил рукав. Не потому, что захотел. Потому что понял, что держит его слишком долго. Потому что смущение накрыло его с головой, и ему захотелось спрятаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Он убрал руку и положил её на колено, сжав в кулак, как будто пытался удержать тепло, которое осталось на пальцах. Джон не сказал ничего. Он просто улыбнулся - шире, ярче, радостнее - и потянулся к Ло. К его лицу. Он целовал его щёки. Сначала одну - медленно, в самое яблочко, туда, где румянец был ярче всего. Потом вторую - так же медленно, так же нежно, оставляя на коже влажный, тёплый след. Ло чувствовал его губы - мягкие, живые, настоящие. Чувствовал, как кровь приливает к лицу, как щёки горят всё сильнее, как сердце начинает биться где-то в горле. Он хотел отвернуться. Правда хотел. Потому что смущение стало невыносимым, потому что жар поднялся от груди к голове, потому что ему казалось, что он сейчас загорится, рассыплется на пепел, исчезнет, и всё, что останется - это этот жар, это смущение, этот стыд, который не имел причин. Он попытался оттолкнуть лицо Джона. Рукой, легко и не сильно. Просто - прикоснулся к его щеке, попытался отодвинуть, отстранить, создать расстояние, в котором можно было бы выдохнуть, остыть, прийти в себя. Но у него не получилось. Джон не двигался. Или Лололошка не прилагал достаточно силы. Или не хотел прилагать. Он не знал. Он отвернулся. Повернул голову в сторону, спрятал лицо от губ Джона, от его дыхания, от его тепла. Его щека коснулась подушки - холодной, шершавой, спасительной. Он закрыл глаза. - Хватит, - сказал он. - Стой… Голос его был тихим. Не требовательным, не злым. Просто - усталым, сбитым. Он не знал, чего хотел на самом деле - чтобы Джон остановился или чтобы продолжал. Слова вырвались сами. Джон замер. Он прекратил целовать, отстранился - совсем чуть-чуть, настолько, чтобы видеть лицо Ло, его профиль, его закрытые глаза, его дрожащие ресницы. Ло чувствовал его взгляд - тёплый, внимательный, вопросительный. Потом Джон чуть рассмеялся. Тихо и почти беззвучно. Не насмешливо - скорее, удивлённо. Как будто он только что понял что-то важное, что-то, что меняло правила игры. Его улыбка стала меньше. Не исчезла - просто сжалась, стала более сдержанной, более серьёзной. - Ну хорошо, - сказал он и отодвинулся. Совсем. На расстояние, на котором они могли сидеть, не касаясь друг друга. На расстояние, на котором Лололошка мог дышать - полной грудью, не боясь, что его дыхание смешается с дыханием Джона, не боясь, что сердце выпрыгнет из груди. Джон смотрел в окно. За окном было темно. Дождя не было - сегодня небо было чистым, и луна светила сквозь тонкую вуаль облаков, оставляя на полу палаты бледные, призрачные пятна света. Джон смотрел на эти пятна, на луну, на небо, на что-то, чего Ло не видел. Лололошка смотрел на Джона. На его профиль - прямой нос, высокие скулы, губы, которые теперь не улыбались, а просто были. На его глаза - янтарные, но сейчас, в свете луны, они казались почти золотыми. На его волосы - тёмные, мягкие, падающие на лоб. Он не понимал. Он не думал, что Джон прекратит. Он сказал «хватит, стой», но не имел в виду это на самом деле. Или имел - он не знал. Он не знал, чего хотел. Он не знал, что правильно. Он не знал, что будет, если Джон продолжит. И что будет, если Джон остановится. Джон остановился. И Лололошка почувствовал разочарование. Оно пришло не сразу. Сначала была тишина. Обычная тишина, которая заполнила пространство между ними, как вода заполняет пустоту. Потом - пустота. Не та, к которой Лололошка привык. Другая. Более острая. Более холодная. Более заметная. Ему стало чего-то не хватать. Тепла, прикосновений, губ на своей щеке, дыхания на своей коже. Всего того, от чего он хотел спрятаться, от чего пытался отгородиться, от чего сказал «хватит». Теперь, когда этого не было, он понял, что это было нужно. Ему было нужно. Он не знал, зачем, не знал, почему, не знал, как это назвать. Но он знал, что сейчас, в этой тишине, в этом холоде, в этом расстоянии, ему чего-то не хватало. Чего-то, что было только что. Чего-то, что он прогнал сам. Лололошка смотрел на Джона. Джон смотрел в окно. Его плечи были опущены, голова чуть наклонена, пальцы лежали на коленях неподвижно. Он был здесь, рядом, но одновременно - далеко. Так далеко, как не был уже давно. Ло хотел сказать что-то, но не знал что. Хотел протянуть руку, коснуться его плеча, вернуть его, но не знал, как. Он просто сидел и смотрел. И думал о том, что впервые в жизни сказал «стой», но имел в виду «продолжай». И не знал, как это исправить. Ночь не уходит. Она застывает за окном, плотная, чернильная, без единой звезды, и кажется, что времени больше не существует - только эта комната, только эта кровать, только этот человек, который сидит рядом и смотрит в окно. Луна спряталась за тучами, свет фонарей едва пробивается сквозь щели в шторах, и в полумраке лица становятся тенями, а тени - лицами, и Ло уже не уверен, где заканчивается он и начинается этот странный, молчаливый, отстранённый Джон, который перестал улыбаться. Тишина давит. Не так, как раньше - не пустотой, не отсутствием звуков, а чем-то другим, чем-то, что Ло не может назвать. Она стала плотной, почти осязаемой, и Лололошка чувствует, как она ложится на плечи, на грудь, на веки, которые всё ещё горят после поцелуев, которые так внезапно прекратились. Джон не уходит. Он сидит на краю кровати, повернувшись к окну, и его профиль - прямой нос, высокие скулы, губы, которые наконец перестали улыбаться - кажется вырезанным из темноты. Он не двигается. Не говорит. Только дышит - ровно, глубоко, и Ло чувствует это дыхание, хотя между ними всё ещё есть расстояние. Небольшое. Но достаточное, чтобы Ло мог думать. Он думает о том, что сказал "хватит". О том, что Джон послушался. О том, что теперь ему чего-то не хватает. Это новое чувство. Оно не похоже на пустоту. Пустота - это отсутствие всего. А это - присутствие того, чего нет. Как будто внутри образовалась дыра, но не пустая, а заполненная чем-то, у чего нет имени. Ло не знает, как это назвать. Может быть, "жаль". Может быть, "хочу, чтобы продолжил". Может быть, что-то ещё, для чего у него нет слов. Он смотрит на Джона. На его спину - ссутуленную, напряжённую. На его руки, которые лежат на коленях неподвижно. На его волосы - тёмные, мягкие, падающие на лоб, потому что Джон забыл их убрать. Лололошка смотрит и чувствует, как внутри - там, где пустота - что-то шевелится. Не мысль. Не чувство. Что-то, что толкает его вперёд, заставляет двигаться, хотя он не понимает зачем. Пальцы сами цепляются за его рукав. Ло не планировал этого. Не думал. Рука двигается сама - медленно, почти неуверенно, но настойчиво. Пальцы находят ткань - оранжево-коричнево-чёрную, яркую даже в полумраке - и сжимают её. Не сильно. Чуть-чуть. Так, что Джон, наверное, даже не чувствует. Но он чувствует. Потому что замирает. Всё его тело становится неподвижным. Даже дыхание, кажется, останавливается. Он не оборачивается. Не спрашивает "что". Просто замирает, как зверь, который учуял что-то важное и боится спугнуть. - Не уходи, - говорит Ло. Голос тихий. Почти недовольный. Ло сам не узнаёт его - в нём появились нотки, которых раньше не было. Капризность? Требовательность? Он не знает. Он просто не хочет, чтобы Джон уходил. Не сейчас. Не после того, как он сказал "хватит". Не после того, как Джон послушался и отодвинулся, и теперь между ними образовалось это холодное, пустое пространство, которое Лололошка не знает, как заполнить. Пауза. Джон не двигается. Его плечи напряжены, голова чуть наклонена, и Ло видит, как бьётся жилка на его шее - быстро, неровно. Он ждёт. Или собирается с мыслями. Или просто даёт Ло время осознать, что он только что сказал. - Ты сказал "хватит", - говорит Джон. Голос его ровный, почти бесстрастный. Но Лололошка слышит - в нём есть что-то, чего раньше не было. Не обида, не злость, а что-то другое. Осторожность. Как будто Джон боится сделать не тот шаг, сказать не то слово, нарушить то, что между ними. Ло хмурится. Он не привык хмуриться. Его лицо обычно неподвижно - веки полуприкрыты, губы сжаты, брови расслаблены. Но сейчас брови сами собой сдвигаются к переносице, создавая на лбу маленькую складку. Он не знает, как это выглядит со стороны. Но знает, что чувствует - лёгкое раздражение, смешанное со смущением. Щёки всё ещё горячие, и этот жар не уходит, даже когда Джон не касается его. - Не это, - говорит Ло. - Тогда что? Джон поворачивается. Наконец. Его лицо - без маски - оказывается в нескольких сантиметрах от лица Ло. Глаза - янтарные, блестящие - смотрят прямо, пристально, почти пронзительно. Он ждёт ответа. Ему правда важно. Лололошка видит это - по тому, как напряжены его губы, как сужены зрачки, как чуть подрагивают пальцы на коленях. Пауза. Слишком длинная. Ло молчит. Он не знает, что сказать. Он сам не понимает, чего хочет. Не "хватит", но и не "продолжай". Что-то между. Что-то, у чего нет слов. Он чувствует, как краска снова заливает щёки, как уши начинают гореть, как шея покрывается пятнами, которых он не видит, но чувствует - как жар, как лёгкое покалывание. Он отворачивается. Не может смотреть. Потому что если будет смотреть, то увидит в глазах Джона ожидание, и это ожидание будет давить, требовать ответа, которого у Ло нет. Джон смотрит на него. Долго. Очень долго. Ло чувствует его взгляд на своём профиле - на щеке, на шее, на ухе, которое, наверное, сейчас пунцовое. Он знает, что выглядит глупо. Смущённым. Растерянным. Тем, кто не знает, чего хочет, но знает, что чего-то хочет. И потом он видит - краем глаза, потому что не может не смотреть, - как меняется лицо Джона. Улыбка возвращается. Медленно, как солнце из-за туч. Сначала чуть приподнимаются уголки губ, потом разглаживаются морщинки между бровями, потом глаза становятся мягче, теплее, живее. Джон улыбается - не широко, не странно, не хищно, а тихо, почти нежно. Как будто он только что получил то, что хотел. Как будто ему достаточно было этого - Ло, который краснеет, отворачивается, не может найти слов. - Ты всегда так краснеешь? - спрашивает Джон. Лололошка не отвечает. Он не знает, краснеет ли он всегда. Он не помнит себя до Джона. Может быть, краснел. Может быть, нет. Это не важно. Джон протягивает руку. Медленно и плавно, как будто даёт Ло время отодвинуться, отказаться, сказать "нет". Но Ло не отодвигается, он сидит неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как воздух становится плотнее, как каждая секунда растягивается в вечность. Пальцы Джона касаются его щеки. Тёплые, мягкие и лёгкие. Они не давят, не гладят - просто лежат, как бабочка, которая села отдохнуть. Ло чувствует каждый миллиметр соприкосновения, каждую линию на коже Джона, каждую маленькую шероховатость. Потом пальцы начинают двигаться - медленно, почти невесомо. Они скользят к подбородку, обводят линию челюсти, поднимаются к другой щеке. Джон поворачивает его лицо к себе. Осторожно. Нежно. Как будто боится сломать, разбить, рассыпать. Лололошка не сопротивляется. Он позволяет вести себя, позволяет Джону смотреть на него, позволяет этим тёплым пальцам касаться его кожи, которая всё ещё горит, всё ещё помнит каждый поцелуй. Ло смотрит на Джона. Брови у него всё ещё чуть нахмурены. Не потому, что он сердится - просто они застыли в таком положении, и он не может их расслабить. Складка между бровями стала глубже, и Лололошка чувствует её - маленькую, твёрдую, напряжённую. Джон замечает. Его пальцы поднимаются выше - от щеки к виску, от виска к бровям. Он касается левой брови - медленно, почти благоговейно. Проводит по ней от переносицы к виску, разглаживая складку, распутывая узел, который завязался где-то глубоко внутри. Потом - правой. Так же медленно. Так же нежно. Ло чувствует, как брови расслабляются. Как напряжение уходит. Как лицо становится мягче, спокойнее, открытым. Джон наклоняется и Лололошка чувствует его дыхание - тёплое, с лёгким мятным привкусом. Чувствует, как их лица сближаются, как расстояние между ними сокращается до нескольких сантиметров, до одного, до половинки. Поцелуй не такой, как раньше. Не быстрый, не лёгкий, не пробный. Другой. Странно нежный. Губы Джона касаются губ Ло мягко, почти застенчиво, как будто Джон боится, что Ло исчезнет, растворится, окажется сном. Они двигаются медленно - трутся, скользят, замирают, снова двигаются. В этом движении нет торопливости, нет требовательности, нет желания взять, завладеть, покорить. Ло чувствует вкус Джона - сладковатый, мятный, с лёгкой горчинкой. Чувствует его дыхание, которое смешивается с его дыханием, становится частью него. Чувствует тепло - не то, которое вспыхивает и горит, а то, которое растекается медленно, как растопленный мёд, заполняя каждую клетку, каждую щель, каждую пустоту. Дыхание сбивается, Лололошка не знает, в какой момент это случилось. Он дышал ровно - и вдруг понял, что воздуха не хватает, что лёгкие сжимаются, что сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать. Он делает вдох - через нос, потому что губы заняты, - и чувствует, как грудь поднимается, касается груди Джона, и это прикосновение - через ткань одежды - отдаётся где-то глубоко внутри, в том месте, которое Ло не знает, как назвать. Джон отстраняется. Медленно, осторожно. Его губы покидают губы Лололошки по миллиметру, по секунде, по вздоху. Он открывает глаза - Ло не заметил, когда он их закрыл, - и смотрит. Ло не говорит ничего. Он просто смотрит в ответ. В янтарные глаза, в которых отражается его лицо - маленькое, бледное, с горящими щеками. И чувствует, как жар возвращается - с новой силой, с новым оттенком, с новым пониманием. Ему нравится. Он не знает, как это называется. Не знает, правильно ли это. Не знает, что будет дальше. Но знает - ему нравится, когда Джон целует его. Даже когда он говорит "хватит". Даже когда отворачивается. Даже когда не может найти слов. Джон улыбается. Мягко. Тепло. Счастливо. И Ло понимает, что этого достаточно.

***

Следующий день встречает его серым небом и холодным ветром. Ло просыпается в семь, как всегда, идёт в умывальную, чистит зубы, умывается, принимает душ. Вода сегодня холоднее обычного, но он не замечает. Всё как всегда, всё как обычно. Таблетки - горсть, вода, проверка рта. Врач - тот, с бородкой и тёплыми глазами, - спрашивает о самочувствии, и Ло отвечает "нормально". Свободное время. Он выходит во двор, и ветер сразу же бьёт в лицо - холодный, влажный, пахнущий приближающимся дождём. Ло садится на свою скамейку - ту, старую, потрепанную, с облупившейся краской, - и смотрит на забор. Он не ищет Джона. Или ищет. Он сам не знает. Его взгляд скользит по деревьям, по кустам, по бетонной ограде, по тому месту за забором, где обычно стоит Джон, когда приходит днём. Сейчас там пусто. Только дерево, только тени, только ветер, который шевелит листья. Ло прищуривается. Подаётся чуть вперёд, вглядываясь в тень под деревом. Там кто-то есть? Или нет? Тени танцуют, свет падает пятнами, и Лололошка не может разобрать, где заканчивается ствол и начинается фигура человека. - Ты чего? Голос Эндрю вырывает его из сосредоточенности. Ло вздрагивает - не от испуга, а от неожиданности. Он не слышал, как Эндрю подошёл. Не заметил, как тот сел рядом. - Что? - говорит Ло, поворачиваясь к нему. Эндрю смотрит на него с удивлением. Его брови подняты, глаза расширены, голова чуть наклонена - выражение, которое Ло видел много раз. Эндрю удивляется, любопытствует, пытается понять. - Что ты там разглядываешь? - спрашивает Эндрю, кивая в сторону забора. Ло моргает. Поворачивается к забору. Потом обратно к Эндрю. Забор пуст, тени двигаются, дерево стоит одиноко. - Просто, - говорит Ло спокойно. Как будто ничего не произошло. Он не может сказать Эндрю про Джона. Джон просил не рассказывать. Сказал, что это "только наше". И Лололошка не хочет нарушать это обещание. Даже если Эндрю - друг. Даже если Эндрю, наверное, понял бы. Или не понял. Ло не знает. Эндрю смотрит на него. Долго. Потом протягивает руку и кладёт её на плечо Ло. Легко, по-дружески. Так, как делал всегда - без задней мысли, без напряжения, просто как жест, который говорит о поддержке. Ло дёргается. Не сильно, а совсем чуть-чуть. Но плечо его напрягается под ладонью Эндрю, и Ло чувствует, как его тело реагирует - не так, как раньше. Раньше прикосновения Эндрю были просто… прикосновениями. Тёплыми, дружескими, безопасными. А теперь - теперь каждое прикосновение напоминает о Джоне. О его пальцах на щеке. О его губах на шее. О его дыхании, которое смешивается с дыханием Ло. Эндрю убирает руку. Не сразу - через секунду, когда замечает, что Ло напрягся. - Ты стал странным, - говорит он. - Даже более странным. Ло не отвечает. Он не знает, что сказать. Он и сам знает, что стал странным. Но он не знает, как это объяснить. Не знает, хочет ли объяснять. Эндрю вздыхает, откидывается на спинку скамейки, смотрит в небо. - Ну ладно, - говорит он. - Молчи. Я привык. И начинает рассказывать о своём - о новом рисунке, о том, что врачи снова поменяли его таблетки, о том, что его мама обещала приехать на выходных. Ло слушает, кивает, иногда говорит "да" или "нет". Но часть его сознания остаётся у забора, у дерева, у тени, которую он не увидел.

***

Дни идут. Ло замечает, что что-то меняется. Врачи смотрят на него иначе. Медсестры - тоже. Они перешёптываются, когда он проходит мимо, делают пометки в своих блокнотах, смотрят слишком пристально. Ло не знает, почему. Он ничего не сделал. Он просто есть. Один врач - тот, который тогда накричал на него про галлюцинации, который смотрит на пациентов как на предметы, а не как на людей, - останавливает его в коридоре после завтрака. Не приглашает в кабинет, не садится за стол - просто встаёт на пути, загораживая проход, и смотрит сверху вниз. - Лололошка, - говорит он. - Ты стал более возбуждённым. - Не знаю, - говорит Ло. Возбуждённым? Он не чувствует возбуждения. Он чувствует пустоту, как всегда. Но, может быть, со стороны это выглядит иначе. Может быть, его лицо стало более живым. Или глаза. Или движения. Он не знает. - Медсёстры говорят, ты перестал спать, - продолжает врач. - Ты ложишься, но не засыпаешь. Ворочаешься. Иногда выходишь в коридор. Пауза. Ло молчит. Он не знает, что сказать. Он действительно спит меньше - с тех пор, как появился Джон. Не потому, что не хочет спать. Просто ночи стали более… наполненными. Даже когда Джона нет, Лололошка лежит и ждёт. Слушает шаги, смотрит на дверь и думает. - Мы увеличим дозировку, - говорит врач. Ло кивает. Не спорит. Ну а зачем? Если врач считает, что это нужно, значит, это правильно. Врачи знают своё дело, Лололошка всегда верил в это. Верил, что таблетки помогают, что лечение делает его лучше. Вечером он принимает новые таблетки. Горсть больше, чем утром. Белые, розовые, жёлтые - он не различает, не запоминает. Он кладёт их в рот, запивает водой, открывает рот для проверки. Всё, как всегда. Всё как раньше. Ло ложится в постель и чувствует, как что-то меняется. Не сразу. Сначала просто тяжесть - в руках, в ногах, в голове. Потом - туман. Белый, густой, плотный, он заполняет сознание, вытесняя мысли, чувства, воспоминания. Ло смотрит в потолок и не думает ни о чём. О Джоне - тоже не думает. Не забыл. Просто - не думает. Мысли не приходят. Или приходят, но тонут в тумане, не успев сформироваться. Джон приходит, когда за окном уже глубокая ночь. Ло слышит шаги - мягкие, почти бесшумные, - но не поворачивает головы. Дверь открывается, закрывается. Джон проходит к кровати, садится на край. Ло чувствует, как матрас прогибается под его весом, как воздух становится чуть теплее. Джон снимает маску. Ло видит его лицо - уставшее, обеспокоенное, без улыбки. - Как дела? - спрашивает Джон. В его голосе - тревога. Негромкая, но отчётливая. Он не скрывает её. Или не может. - Как обычно, - говорит Лололошка. Голос ровный. Пустой. Ло сам не узнаёт его - он стал таким же, как до Джона. Монотонным. Бесцветным. Безжизненным. Джон смотрит на него. Слишком внимательно. Его глаза бегают по лицу Ло - по полуприкрытым векам, по бледным щекам, по губам, которые не двигаются. - Нет, - говорит Джон. - Не обычно. Ты другой, ты будто не тут. Он тянется к лицу Ло. Пальцы касаются щеки - нежно, осторожно, так же, как всегда. Ло чувствует это. Тепло. Мягкость. Лёгкое давление. И внутри - там, где туман, - что-то вздрагивает. Очень слабо. Почти незаметно. Щёки Лололошки розовеют. Джон выдыхает с облегчением. Как будто только что получил подтверждение, что Ло всё ещё здесь, что он не исчез, не растворился в этом белом тумане. - Ты меня пугаешь, - говорит Джон. Лололошка не отвечает. Он не знает, что сказать. Он не хотел пугать Джона. Он вообще не хотел ничего.

***

Но через пару дней становится хуже. Ло замечает это сам. Он сидит на кровати, смотрит в стену, и в голове его - ничего. Даже туман исчез. Просто - пустота. Идеальная, абсолютная пустота, такая же, как была до Джона. Может быть, даже глубже. Джон приходит, целует его, касается, гладит по волосам, по лицу, по рукам. Лололошка чувствует это - да, чувствует, - но внутри ничего не происходит. Нет жара. Нет учащённого сердцебиения. Нет желания оттолкнуть или прижаться ближе. Есть только пустота. - Почему ты такой тихий… - говорит Джон, и в его голосе - страх. Лёгкий, почти незаметный, но Ло слышит его. - Я всегда тихий, - говорит Лололошка. Это правда. Он всегда был тихим. Молчаливым. Отстранённым. Пустым. Джон - единственный, кто сделал его другим. - Нет, - говорит Джон, и его голос становится твёрже. - Сейчас ты будто исчезаешь. Он гладит Ло по волосам. Медленно, нежно, как гладят ребёнка перед сном. Ло чувствует это - тепло ладони, движение пальцев, лёгкое натяжение волос. Но он не тянется к прикосновению. Раньше он делал это - незаметно, почти бессознательно, но делал. Наклонял голову, закрывал глаза, позволял себе быть. Сейчас - нет. Он просто сидит, смотрит в стену, и его тело не реагирует. Джон замечает. Конечно, замечает, он всё замечает. - Не исчезай, - говорит он. Голос его тихий, почти шёпот. И в этом шёпоте - мольба. Настоящая, неподдельная, отчаянная. Ло слышит её, но не чувствует. Или чувствует, но не может ответить. - Я тут, - говорит Ло. - Нет, - говорит Джон, и его пальцы замирают в волосах Лололошки. - Ты не тут. Он убирает руку, отодвигается, смотрит на Ло долго, очень долго, как будто надеется, что Ло вернётся, если смотреть достаточно долго. Но Ло не возвращается. Он сидит, смотрит в стену, и пустота внутри него становится больше, плотнее, тяжелее. Джон уходит. Не прощаясь. Не сказав "спокойной ночи". Просто встаёт и уходит, и дверь закрывается за ним с лёгким щелчком. Ло остаётся один. Он ложится на кровать, закрывает глаза, и пустота накрывает его с головой, как тёплое, тяжёлое одеяло. Он не спит, но и не бодрствует. Он просто - есть. И этого, кажется, достаточно.

***

Джона нет несколько дней. Лололошка не считает. Он вообще перестал следить за временем. Утро, день, вечер, ночь - всё слилось в одну серую, тягучую ленту, на которой нет событий, нет лиц, нет голосов. Ло просыпается, идёт в умывальную, завтракает, принимает таблетки, сидит во дворе, ужинает, принимает таблетки, ложится в постель. И не чувствует ничего. Раньше, когда Джон не приходил, он чувствовал странное, тяжёлое чувство в груди. Не боль, нет - что-то другое. Тоска? Одиночество? Он не знал, как это назвать. Но это было. Это напоминало ему, что он живой, что он может чувствовать, даже если чувства эти неяркие, негромкие, почти незаметные. Сейчас - ничего. Только пустота. Такая же, как раньше, как до Джона, как до того, как он узнал, что можно краснеть, смущаться, хотеть быть ближе. Ло почти не думает о Джоне. Не забыл - просто не думает. Мысли о нём приходят и уходят, не задерживаясь, не оставляя следа. Это как смотреть на облака - они есть, они движутся, но они не твои. Они просто проходят мимо. Он принимает таблетки утром. Горсть. Вечером. Ещё одну горсть. Больше, чем раньше. Врач сказал, что это поможет. Поможет чему? Стать ещё более пустым? Ло не знает. Он не спрашивает. Он просто глотает.

***

В одно утро Ло просыпается не от шагов медсестры. Это странно. Раньше его всегда будили - в семь часов, ровно, с той же фразой "Лололошка, подъём". Медсестра приходила, открывала дверь, включала свет. Сегодня - тишина. За окном уже светло, но лампы не горят, и дверь закрыта, и никто не входит. Ло открывает глаза. Смотрит в потолок. Потом на дверь. Потом на окно. Внутренний будильник всё равно сработал. Его тело знает время даже тогда, когда сознание не может его определить. Он садится на кровати, спускает ноги на пол, находит тапки. В коридоре темно. Дежурные лампы не горят, и Ло идёт почти на ощупь, ведя рукой по стене. Стена холодная, шершавая, знакомая. Он знает каждый сантиметр этого коридора, каждую трещину в штукатурке, каждое пятно на линолеуме. Издалека доносится шум. Лололошка останавливается. Прислушивается. Голоса - много голосов. Они говорят одновременно, перебивая друг друга, и в этом шуме Ло не может разобрать слов. Но он узнаёт интонации - испуг, удивление, тревогу. Что-то случилось. Ло идёт на шум. Как по инерции. Ноги сами несут его в ту сторону, откуда доносятся голоса, и он не сопротивляется. Голоса становятся громче. Ло сворачивает за угол и видит - у кабинета врача собралась толпа. Медсёстры, санитары, несколько пациентов. Все они столпились у двери, заглядывают внутрь, перешёптываются, охают, ахают. Лололошка подходит ближе. Его не замечают - все слишком заняты тем, что происходит за дверью. - Он повесился, - говорит кто-то. Голос шепчущий, испуганный. - Ночью, наверное. Никто не слышал. - Какой ужас. Он же был таким… таким… Слова доносятся до Ло, не задерживаясь. Он протискивается между людьми - медленно, бесшумно, почти незаметно. Никто не обращает на него внимания. Он подходит к двери и заглядывает внутрь. Сначала он видит только беспорядок. Бумаги разбросаны по полу, стул опрокинут, на столе - разбитая кружка. Потом его взгляд поднимается выше. Балка. Под потолком. Ржавая, толстая, встроенная в бетон. От неё тянется верёвка - толстая, серая, грубая. Она обмотана вокруг балки несколько раз и завязана узлом. На верёвке висит тело. Врач. Тот самый, который накричал на Ло про галлюцинации. Который увеличил дозировку. Который смотрел на пациентов как на предметы. Он висит, слегка раскачиваясь, и его лицо - серое, опухшее, с высунутым языком - смотрит куда-то в сторону. Глаза открыты. В них нет ничего. Лололошка смотрит на него. И не чувствует ничего. Ни страха. Ни отвращения. Ни жалости. Только странное, далёкое чувство дежавю. Как будто он уже видел это. Не этого врача, не эту верёвку, не эту балку - а само событие. Саму смерть, которая приходит не от болезни, не от старости, а от своей собственной руки. Вокруг шепчутся. "Это нервный срыв". "Он был таким подавленным в последнее время". "Наверное, не справился с работой". "Самоубийство, определённо самоубийство". Ло слушает эти слова и не верит. Потому что он знает. Не фактами. Не доказательствами. Не логикой. Знает - внутри, там, где пустота. Знает, что это не самоубийство. Знает, кто это сделал. Знает, почему. Джон. Лололошка отворачивается от тела и уходит. Никто не замечает его ухода. Он идёт по коридору, и его шаги звучат в тишине - ровно, спокойно, размеренно. Он не чувствует ничего. Но где-то глубоко, на самом дне пустоты, что-то шевелится. Не мысль. Не чувство. Просто - понимание. Или принятие. … Вечером, после отбоя, дверь палаты открывается. Лололошка не спит. Он ждёт. Не зная, что ждёт. Но когда он слышит шаги - мягкие, почти бесшумные, - его тело не напрягается, сердце не бьётся быстрее, дыхание не сбивается. Он просто лежит, смотрит в потолок и знает - это Джон. Джон заходит в палату. Закрывает дверь. Снимает маску. В полумраке его лицо выглядит странно. Не усталым, не обеспокоенным, не тревожным - каким-то другим. Более острым. Более напряжённым. В глазах - блеск, который Ло не может прочитать. Возбуждение? Или что-то ещё, для чего у него нет слов. Джон подходит к кровати, садится на край. Не обнимает, не целует, не касается - просто сидит и смотрит на Ло. Ло смотрит в ответ. И спокойно, даже не формулируя это как вопрос, спрашивает: - Это ты сделал? Джон улыбается. Не широко, не странно, не хищно - тихо, почти застенчиво. Его улыбка - как обещание, как признание, как ответ, который не требует слов. Он берёт ладонь Ло в свою. Рука Джона - тёплая, сухая, с длинными пальцами. Ладонь Ло - холодная, тонкая, почти прозрачная. Джон сжимает её осторожно, как будто боится сломать, потом подносит к своему лицу и прижимает к щеке. Лололошка чувствует тепло его кожи, биение пульса где-то под пальцами. - Теперь он не будет тебя трогать больше, - говорит Джон. Тихо, почти шёпотом. Как будто говорит сам с собой. Лололошка моргает. Несколько секунд он смотрит на Джона - на его лицо, на его глаза, на его улыбку, которая не исчезает даже сейчас, даже после того, что он сделал. И внутри Ло - там, где пустота - что-то происходит. Не страх. Не ужас. Не отвращение. Что-то другое. Тяжёлое, странное, почти болезненное. - Ты убил его, - говорит Ло. Это не вопрос. Это констатация. Факт, который не требует доказательств. - Он мешал, - говорит Джон. Голос его становится тише. В нём появляются нотки раздражения - не на Лололошку, на того, кого больше нет. На того, кто осмелился встать между ними. - Он делал тебя пустым. Джон смотрит на Ло, и в его глазах - не раскаяние, не сожаление, не страх перед последствиями. Только уверенность. Он знает, что поступил правильно. Он не сомневается. - Мне это не нравилось, - добавляет он. Лололошка молчит. Он смотрит на Джона, и в голове его - пустота. Не та, которая была от таблеток - белая, плотная, непроницаемая. Другая. Скорее ожидающая. Она не заполнена мыслями, но готова принять их. Джон ждёт. Он смотрит слишком внимательно - прищурившись, чуть наклонив голову, как кошка, которая наблюдает за добычей. Он ждёт чего-то. Реакции, слова, жеста. Чего угодно, что скажет ему, что Ло не отвернулся, не испугался, не хочет, чтобы он ушёл. - Ты боишься? - спрашивает он. Тишина. Ло думает. Правда думает. Он пытается найти внутри себя страх - то чувство, которое заставляет людей кричать, убегать, прятаться. Он ищет его в пустоте, в которой обычно ничего нет. Но страх не приходит. Только тяжёлое, странное ощущение под рёбрами - не боль, не дискомфорт, а что-то среднее, что-то, у чего нет имени. - Нет, - говорит Ло. Пауза. Очень долгая. Джон замирает, его лицо становится неподвижным, даже дыхание, кажется, останавливается. Он смотрит на Ло, как будто пытается понять, говорит ли тот правду. Может ли человек не бояться того, кто убил другого человека? Ло смотрит в ответ. Не отводит взгляда. Не краснеет. Не смущается. Его глаза - голубые, с полуприкрытыми веками, с длинными ресницами - смотрят на Джона спокойно, ровно, без страха. И вот тут Джон впервые заметно расслабляется. Не сразу. Сначала его плечи опускаются - на миллиметр, на два. Потом разжимаются пальцы, которые всё ещё держат ладонь Ло. Потом выравнивается дыхание, которое, оказывается, было прерывистым, неровным, почти паническим. - Хорошо, - говорит Джон. Только одно слово. Но в нём - всё. Облегчение. Благодарность. Обожание. Он смотрит на Ло, и в его глазах загорается что-то тёплое, мягкое, почти нежное. Джон касается его лица рукой. Очень осторожно. Как будто Ло сделан из стекла, и одно неосторожное движение может разбить его на тысячу осколков. - Он больше тебя не тронет, - говорит Джон. Ло закрывает глаза на секунду. И вдруг понимает. Это было ради него. Не ради мести. Не ради удовольствия. Не ради справедливости. Ради него. Джон убил человека, потому что этот человек делал Ло пустым. Потому что этот человек вставал между ними. Потому что этот человек мешал Ло чувствовать - чувствовать тепло, прикосновения, смущение, жар, всё то, что Джон разбудил в нём. От этой мысли внутри становится тяжело. Но не плохо. Странно. Как будто кто-то поставил на пустоту тяжелый груз, и пустота прогнулась, но не сломалась. В ней появилось что-то новое - не заполнение, а возможность заполнения. Место, куда можно положить что-то важное. Лололошка открывает глаза. Джон всё ещё смотрит на него. Всё ещё слишком внимательно. Слишком открыто. Как будто он снял не только маску с лица, но и все остальные маски - те, что скрывают душу, страхи, сомнения. Как будто теперь от Ло зависит что-то важное. Как будто Лололошка - центр его мира. - Ты бы сделал это снова? - тихо спрашивает Ло. Пауза. - Да, - говорит Джон. Сразу. Без сомнений. Без колебаний. Без попытки смягчить ответ, сделать его менее страшным. Он смотрит на Ло, и в его глазах - нет ни капли сомнения. И именно это почему-то заставляет Ло опустить взгляд. Он не может объяснить почему. Не может назвать это чувство. Но он чувствует, как тепло разливается по груди, поднимается к шее, к щекам, к ушам. Щёки снова становятся тёплыми - не от страха, не от смущения, а от чего-то другого. От того, что кто-то готов убить ради него. - Ты странный, - говорит Ло. Джон тихо смеётся. Негромко, почти беззвучно. Его плечи вздрагивают, голова наклоняется, и он проводит рукой по волосам - жест, который Ло видел много раз, но который сейчас кажется другим. Более свободным. Более лёгким. - Я знаю, - говорит Джон. Он смотрит на Ло с улыбкой - мягкой, тёплой, счастливой. И Ло смотрит на него в ответ, чувствуя, как тяжесть под рёбрами становится меньше, как пустота заполняется чем-то новым, как внутри появляется место, где можно хранить это - знание, что кто-то готов убить ради него. Лололошка не знает, правильно ли это. Не знает, что с этим делать. Не знает, как жить с этим. Но он знает, что не хочет, чтобы Джон уходил.