Дозировка чувств

Тишина в клинике стала другой. Лололошка замечает это не сразу - он вообще замечает перемены с опозданием, как будто сигналы идут к нему через толщу воды, теряя скорость, остроту, смысл. Но даже он чувствует: что-то изменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее, как перед грозой, хотя за окном уже несколько дней стоит ясное небо и светит солнце, и на дворе - начало лета, хотя этого никто, кажется, не замечает. Медсёстры и санитары перешёптываются. Они собираются маленькими группками в коридорах, у сестринского поста, в столовой, когда думают, что пациенты не смотрят. Их голоса - тихие, быстрые, встревоженные - сливаются в общий гул, из которого Ло иногда вылавливает отдельные слова. "Следствие". "Допросили". "Не ожидали". "Говорят, он был в депрессии". "Кто бы мог подумать". Пациенты тоже притихли. Не все - некоторые по-прежнему кричат ночью, разговаривают сами с собой, раскачиваются на стульях. Но их стало меньше. Или Ло кажется. Тот парень, который обычно бегал по коридору, теперь сидит в углу общей зоны и смотрит в одну точку. Женщина, которая разговаривает с невидимым собеседником, стала говорить тише - её голос теперь почти не слышен за закрытой дверью. Эндрю всё ещё говорит. Много и быстро. Но в его голосе появились нотки, которых раньше не было. Не страх - скорее, любопытство, смешанное с тревогой. Он строит теории, он не может молчать. - Я тебе говорю, это не просто самоубийство, - шепчет он, когда они сидят в общей зоне, потому что во двор снова не выпустили - холодно, хотя Ло видел в окно солнце. - Слишком странно. Он же не выглядел подавленным. Ну, не больше, чем обычно. Ты его видел? Он всегда был таким… не знаю… уверенным? Грубым? Такие не вешаются. Лололошка молчит. Он сидит на диване, смотрит в окно, и в голове его - пустота. Не та, которая была от таблеток - плотная, белая, непроницаемая. Другая. Ожидающая. Она не заполнена мыслями, но готова принять их. И одна мысль приходит снова и снова, как камешек, который скатывается с горы и останавливается только у подножия. Джон. Он знает. Он точно знает, что это сделал Джон. Джон сам это подтвердил. - Некоторые видели, как он вешался, - продолжает Эндрю. - Ну, в смысле, тело нашли. А некоторые думают, что его убили. Представляешь? Убили в психушке. Как в дешёвом детективе. Он смеётся - невесело, натянуто. - А ты что думаешь? Лололошка поворачивает голову. Смотрит на Эндрю. На его лицо - оживлённое, любопытное, чуть испуганное. Эндрю ждёт ответа. Ему важно мнение Ло. Он считает Лололошку умным. Или просто хочет, чтобы кто-то разделил с ним эту странную, тревожную игру. - Не знаю, - говорит Лололошка. Он не может сказать правду. Джон просил не рассказывать. "Это только наше", - сказал он. И Лололошка не хочет нарушать это обещание. Не потому, что боится. Просто - не видит смысла. Что изменится, если Эндрю узнает? Ничего. Врач не воскреснет. Джон не перестанет приходить. Ло не перестанет чувствовать этот странный жар в груди, когда Джон касается его. - Странно всё это, - говорит Эндрю, откидываясь на спинку дивана. - Я думал, в таких местах ничего не происходит. А тут - раз, и труп. Прямо как в кино. Лололошка не отвечает. Он смотрит в окно, на солнце, которое светит так ярко, что кажется, будто никакой трагедии не случилось, но трагедия случилась. И Ло знает, кто её устроил. Ради него. Потому что "он делал тебя пустым". Потому что "мне это не нравилось". Ло не понимает. Что значит "пустым"? Джон так говорил будто боялся потерять Лололошку. Но он не умирал. Не покидал клинику. Не исчезал. Он был тут - каждый день, каждую ночь, каждую минуту. Он пил таблетки, ел кашу, сидел на скамейке, смотрел на деревья. Он был здесь. Он никуда не уходил. Но Джон говорит "не исчезай". Говорит, как будто Ло может исчезнуть. Как будто он уже наполовину исчез, и Джон пытается удержать его, ухватиться за край, за рукав, за прядь волос, чтобы он не провалился в пустоту окончательно. Лололошка не понимает, но не спрашивает. Он просто принимает. Как принимает таблетки, холодную воду, молчание врачей, которые больше не задают вопросов. Как принимает ночи, которые стали единственным временем, когда он что-то чувствует. Джон приходит не каждый вечер. Но когда приходит, Лолошка уже ждёт. Он сидит на кровати, поджав одну ногу под себя, и смотрит на дверь. Не напряжённо - спокойно, как смотрят на стену или в окно, когда за ним ничего нет. Просто - смотрит. Ждёт. Зная, что дверь откроется. Когда - не знает. Но знает, что откроется. Дверь открывается. Джон проскальзывает внутрь, закрывает за собой, снимает маску. Его лицо - уставшее, но улыбающееся. В глазах - тепло, которое Лололошка научился узнавать. Не сразу. Он не сразу понял, что этот блеск означает "я рад тебя видеть", Но теперь знает. Ло переводит взгляд на него. Просто смотрит. - Ты опоздал, - говорит Ло. Голос ровный, спокойный. Он не обижен, не расстроен. Просто констатирует факт. Как будто говорит "сегодня холодно" или "каша безвкусная". Джон усмехается. Улыбка становится шире, хитрее, и в ней появляется что-то, чего Ло не может прочитать - удовольствие, удивление, что-то ещё. - Ты следишь за временем? - спрашивает Джон. - Нет. - Тогда откуда знаешь? Лололошка задумывается. Пару секунд. В голове - пустота, но в этой пустоте есть ощущение. Ощущение того, что Джона не было дольше, чем обычно. Он не смотрел на часы - их нет в палате. Он не считал минуты, он просто знал. Как знает, когда за окном начинается дождь, даже если не видит капель. Как знает, когда Эндрю грустит, даже если тот улыбается. - Просто опоздал, - говорит Лололошка. Джон тихо смеётся. Коротко, почти беззвучно. Его плечи вздрагивают, и он проводит рукой по волосам - жест, который Ло видел много раз, но который сейчас кажется ему особенно живым, особенным. Он подходит ближе и садится рядом. Слишком близко. Как всегда. Лололошка чувствует тепло его тела, слышит его дыхание, видит, как блестят его глаза в полумраке. Джон не спрашивает, можно ли сесть так близко. Он просто садится. Потому что они уже давно прошли ту стадию, когда нужно спрашивать. Несколько секунд они молчат. Тишина - не неприятная, не давящая, а привычная и тёплая. Ло чувствует, как она ложится на плечи, как окутывает их обоих, создавая пространство, в котором нет места ничему, кроме них двоих. - Эндрю сегодня снова рассказывал теории, - говорит Ло. Джон поворачивает голову. Его брови чуть приподняты - интерес, смешанный с лёгким весельем. - О чём? - спрашивает он. - О враче. Улыбка Джона становится чуть шире. Не торжествующей - скорее, задумчивой. Как будто он ожидал этого. Как будто ему интересно, что говорят люди, хотя он уже знает ответ. - И какие? - спрашивает он. - Что его убили. - Мм. Джон не вздрагивает. Не меняется в лице. Не отводит взгляд. Он просто произносит это короткое "мм" - с лёгкой усмешкой, как будто речь идёт о погоде или о том, что на завтрак дали кашу. - Но сам он не верит, - добавляет Лололошка. - Правильно делает, - говорит Джон. Лололошка косится на него. Не поворачивает голову - просто переводит взгляд. Изучает лицо Джона - спокойное, улыбающееся, без тени сомнения или раскаяния. - Почему? - спрашивает Ло. - Потому что люди редко видят то, что происходит на самом деле, - говорит Джон. Лололошка не совсем понимает ответ. Слово "редко" врезается в сознание, остаётся там, как заноза, которую не видно, но чувствуешь каждый раз, когда двигаешься. Люди редко видят правду. Они видят то, что хотят видеть. Или то, что могут вынести. А правда - слишком тяжёлая. Её можно спрятать, накрыть другой правдой, попроще. "Самоубийство" - это проще, чем "убийство". "Нервный срыв" - проще, чем "я убил его ради тебя". Ло кивает. Не потому, что понял. Потому что не хочет спрашивать снова. Тишина снова повисает между ними. Не неприятная, а привычная. Лололошка чувствует, как Джон рядом, как его дыхание становится ровнее, как его плечо касается плеча Ло, и это прикосновение - через ткань одежды - согревает. Джон запускает пальцы в его волосы. Медленно и осторожно. Как будто он перебирает что-то хрупкое, что может рассыпаться от одного неловкого движения. Пальцы скользят по каштановым прядям, путаются в длинных волнистых локонах, оттягивают их, отпускают, снова перебирают. Ло чувствует это - каждое прикосновение, каждое лёгкое натяжение, каждое тепло, которое остаётся на коже после того, как пальцы уходят дальше. Он прикрывает глаза. Не от усталости. Не от сонливости. Просто - потому что приятно. Потому что в этом движении, в этом ритме, в этом тепле есть что-то успокаивающее, что-то, что заставляет пустоту внутри сжиматься, уступая место другому ощущению - нежности, безопасности, покоя. Лололошка чуть наклоняется к рукам Джона. Неосознанно и не планируя. Его голова сама поворачивается, сама тянется туда, где пальцы Джона перебирают волосы, где тепло ладони касается кожи, где есть что-то, что не даёт ему исчезнуть. Джон замечает. Конечно, замечает. Он всё замечает. - Ты снова пустой, - говорит он. Голос его тихий, почти шёпот. В нём нет обвинения - есть тревога. Тихая, глубокая, которую Джон пытается скрыть, но не может. - Не знаю, - говорит Лололошка. Он и правда не знает. Пустой он или нет? Иногда ему кажется, что пустота уходит, отступает перед теплом, которое приносит Джон. Иногда - что она возвращается, становится больше, плотнее, тяжелее. Он не знает, как это измерить. Не знает, что считать "пустым", а что - "полным". - Таблетки? - спрашивает Джон. - Наверное. Пальцы в волосах на секунду замирают. Замирают, как будто время остановилось, как будто воздух в палате стал слишком плотным, чтобы сквозь него можно было двигаться. Ло чувствует этот миг - застывший, хрупкий, почти болезненный. - Я их ненавижу, - говорит Джон. В его голосе - не просто недовольство. Ненависть. Настоящая, глубокая, та, которая заставляет людей делать страшные вещи. - Почему? - спрашивает Лололошка. - Они делают тебя скучным. Ло моргает. Скучным. Он никогда не думал о себе в этом слове. Пустым - да. Тихим - да. Странным - да. Но скучным? Он не знает. Может быть, со стороны он выглядит скучным. Человек, который не смеётся, не плачет, не злится, не радуется. Который сидит на скамейке, смотрит на листья и молчит. Скучный. - Эндрю говорит наоборот, - говорит Ло. - Эндрю идиот. Лололошка фыркает. Звук вырывается сам собой. Не смех - нет, что-то более короткое, более тихое, более удивлённое. Как выдох, который вдруг стал звуком. Ло сам не ожидал этого. Он не помнит, чтобы когда-нибудь издавал такие звуки. "Фырканье" - это не для него. Для него - молчание, кивки, короткие "да" и "нет". Но сейчас - фыркнул. Джон удивлённо смотрит на него. Его глаза расширяются - совсем чуть-чуть, настолько, что Ло замечает это только потому, что смотрит очень внимательно. Улыбка замирает на губах, а потом начинает расти - медленно, удивлённо, радостно. - Это что сейчас было? - спрашивает Джон. - Не знаю, - говорит Ло. Он и правда не знает. Это было похоже на фырканье, на смешок, на что-то, чего он раньше не делал. Что-то, что вырвалось из него без разрешения, без контроля, без понимания. - Повтори, - говорит Джон. - Нет... Ло отворачивается. Не может смотреть на Джона. Потому что знает - если посмотрит, то увидит эту улыбку, эти глаза, это удивление, и тогда снова захочет фыркнуть. Или засмеяться. Или сделать что-то ещё, чего он никогда не делал. Джон смеётся. На этот раз - открыто, громко. Его смех заполняет палату, растекается по стенам, по потолку, по полу, по одеялу, по кровати. Он смеётся так, будто услышал что-то невероятно смешное, хотя Ло сказал только "нет". Но для Джона этого достаточно. Для Джона достаточно всего, что делает Лололошка. Даже "нет". Лололошка смотрит на него краем глаза. На его смеющееся лицо - без маски, без защиты, без притворства, на его глаза, которые блестят, на его губы, которые растянулись в широкой, искренней улыбке, на его щёки, которые стали чуть розовее. Именно тогда Лололошка замечает. Что-то тёмное на воротнике. Сначала он думает, что это тень. Луна светит сбоку, свет падает на Джона неравномерно, и на его шее, на воротнике его яркой одежды, лежит тень - тёмная, неровная, подозрительная. Ло смотрит на неё несколько секунд, не понимая, что его беспокоит. Потом Джон поворачивает голову. Свет падает иначе. И пятно становится видно лучше. Оно не исчезает - наоборот, становится ярче, чётче. Красное и засохшее. Не тень. Лололошка переводит взгляд на маску. Маска лежит на тумбочке, где Джон оставил её, войдя в палату. На ней - такие же пятна. Тёмные и бурые. Кровь. - У тебя кровь, - говорит Лололошка. Джон замолкает. Смех обрывается. Не резко - плавно, как будто кто-то убавил громкость, и звук растаял, растворился в тишине. Джон смотрит на Лололошку, моргает. Потом опускает взгляд на свой воротник, на маску, на свои руки. - А, - произносит он. Лололошка смотрит на него, на пятна, на спокойствие Джона, которое не колеблется, не дрожит, не пытается притвориться тем, чем не является. - Ты ранен? - спрашивает Ло. - Нет. - Тогда чья? Пауза. Джон пожимает плечами. Слишком спокойно. Слишком безразлично. Как будто речь идёт не о чужой крови, а о капле дождя, которая случайно попала на одежду. - Не важно, - говорит он. Лололошка смотрит на него. В голове - пустота, но в этой пустоте всплывает что-то, похожее на воспоминание. Недавнее. Врач, висящий на верёвке. Серое лицо. Открытые глаза. А теперь - кровь на воротнике Джона. Не того врача. Кого-то другого. Или того же? Лололошка не знает. - Для тебя всё не важно, - говорит Ло. - Нет. Джон поднимает взгляд. Его глаза - янтарные, блестящие - смотрят на Лололошку прямо, открыто, без тени сомнения. - Ты важен, - говорит он. Лололошка замолкает. Как всегда после таких фраз. Когда Джон говорит что-то слишком прямое, слишком искреннее, слишком тяжёлое, Ло теряет слова. Он не знает, что ответить, не знает, как ответить. Он просто чувствует, как щёки становятся теплее, как кровь приливает к лицу, как сердце начинает биться чуть быстрее. - А кровь? - спрашивает Ло. Голос его чуть тише, чем обычно. - Просто кровь, - говорит Джон. - Ты кого-то убил? Пауза. Очень короткая. - Возможно, - говорит Джон. Буднично и спокойно. Как будто речь идёт о погоде - "возможно, будет дождь", "возможно, похолодает". Лололошка хмурится. Не от страха, не от отвращения - от непонимания. - Возможно? - переспрашивает он. Джон пожимает плечами. Жест лёгкий, почти небрежный. - Это было не важно, - повторяет он. И только сейчас Лололошка понимает. По-настоящему понимает. Не умом - телом, кожей, тем местом под рёбрами, которое всегда было пустым, а теперь заполняется чем-то новым. Джон не пытается скрыть правду. Не оправдывается. Не объясняет. Для него действительно важно только одно - это Лололошка. Остальное - фон. Остальное - шум. Остальное - не важно. Джон снова тянется к Лололошке. Касается его щеки. Пальцы - тёплые, мягкие - скользят по коже, останавливаются у уголка губ. Как будто разговор уже закончен. Как будто крови не было. Как будто Ло не задавал вопросов. - Не думай об этом, - говорит Джон. - Почему? - спрашивает Ло. - Потому что ты всегда начинаешь выглядеть грустным. - Я не грущу, - говорит Ло. Это правда. Он не помнит, как это - грустить. Может быть, раньше, до клиники, до таблеток, до пустоты, но сейчас - нет. Он не грустит, он ничего не чувствует. Кроме… кроме того, что чувствует рядом с Джоном. - Хорошо, - говорит Джон. Он наклоняется ближе. Утыкается лбом в плечо Ло. Необычно тихий и необычно уязвимый. Обычно Джон - тот, кто движется, говорит, смеётся, касается. А сейчас он просто сидит, прижавшись лбом к плечу Ло, и его дыхание становится ровнее, глубже, спокойнее. - Просто не исчезай, ладно? - говорит он. И вот эта фраза звучит странно. Почти тревожно. Потому что сказана слишком серьёзно. Слишком искренне. В голосе Джона нет привычной усмешки, нет лёгкости, нет игры. Только что-то тяжёлое, настоящее, почти отчаянное. Лололошка не понимает. Что значит "не исчезай"? Он здесь. Он никуда не уходит. Он лежит на этой кровати каждую ночь, он завтракает, обедает, ужинает, он принимает таблетки, он живёт. Но Джон говорит так, будто Лололошка может раствориться, испариться, исчезнуть навсегда, и Джон останется один. Лололошка не понимает, но не спрашивает. Он сглатывает. Горло сухое, и глоток даётся с трудом. В груди - что-то тёплое, тяжёлое, почти болезненное. Он не знает, как это называется. Может быть, это то, что другие люди называют "чувствами". Джон поднимает взгляд. Его глаза блестят в лунном свете. Лунный свет падает на его лицо - бледное, острое, красивое. Кожа кажется ещё бледнее, чем обычно. Джон смотрит на Ло, и в его взгляде - всё. Любовь? Желание? Страх? Ло не знает. Он не умеет читать чужие взгляды. Но он знает одно: он не может отвести глаз. Джон тянется к его губам. Поцелуй начинается медленно и мягко. Губы Джона касаются губ Ло, и Лололошка чувствует их тепло, их мягкость, их вкус - сладковатый, мятный, с лёгкой горчинкой, которая стала такой привычной, такой родной. Джон обнимает его за талию. Джон притягивает Ло к себе, и тот не сопротивляется. Он позволяет, он всегда позволяет. Потому что, когда Джон обнимает его, пустота внутри становится меньше, а что-то другое - тёплое, живое, настоящее - занимает её место. Руки Ло тянутся к плечам Джона неуверенно, медленно. Пальцы находят плечи Джона, сжимаются на ткани его одежды, и Ло чувствует, как напряжены мышцы под тканью, как бьётся пульс где-то под пальцами. Сердце колотится. Ло чувствует каждый удар. Свой - громкий, быстрый, почти болезненный. И Джона - через грудь, через одежду, через кожу. Два сердца бьются в унисон, почти, и Ло не знает, где заканчивается его тело и начинается тело Джона. Он чувствует, как двигаются губы Джона. В привычном темпе - медленно, нежно, изучающе, но сегодня в этом движении есть что-то другое. Какая-то настойчивость. Как будто Джон торопится, как будто боится, что время уходит, как будто ему нужно успеть что-то важное, прежде чем наступит утро. Губы Джона двигаются, и Ло чувствует, как его дыхание сбивается, как грудь поднимается и опускается чаще обычного, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Тепло становится сильнее. Горячее. Оно поднимается от груди к лицу, к ушам, к шее, заставляя кожу гореть. Потом руки Джона залезают под пижаму Лололошки. Ло чувствует это - прикосновение пальцев к голой коже, не через ткань, не через одежду. Просто - кожа к коже. И это ощущение такое сильное, такое яркое, такое настоящее, что Ло дёргается. Не потому, что ему больно. Не потому, что он испугался. Просто - слишком много. Слишком сильно. Слишком ново. Но Джон не выпускает его из поцелуя. Его губы не отрываются от губ Лололошки, и Лололошка чувствует, как поцелуй становится глубже, требовательнее, настойчивее. А руки продолжают блуждать по его телу. Пальцы скользят по талии - худой, с выступающими рёбрами, - поднимаются выше, к груди, останавливаются на рёбрах, потом снова спускаются вниз, к животу, к бокам. Лололошка чувствует себя странно. Более странно, чем когда-либо. Внутри него - там, где пустота, - разгорается что-то горячее. Не жар, который он чувствовал раньше, когда Джон целовал его или гладил по лицу. Что-то другое. Более глубокое. Более сильное. Более пугающее. Поцелуй углубляется. Губы Джона двигаются быстрее, и Лололошка чувствует язык - лёгкое, осторожное прикосновение к нижней губе, и от этого прикосновения всё тело пронзает словно током. - Мхх-х… Звук вырывается из горла сам собой. Лололошка не планировал его, не хотел. Но воздух вышел, задев голосовые связки, и получилось что-то среднее между стоном и мычанием. Лололошка хмурится. Брови сдвигаются к переносице, создавая на лбу маленькую складку. Он не понимает, что с ним происходит, не понимает, почему его тело ведёт себя так странно. Не понимает, почему внутри становится так горячо, так тесно, так… хочется большего, хотя он не знает, чего именно. Джон открывает глаза. Поцелуй обрывается. Не резко - плавно, как будто Джон постепенно возвращается из места, куда уходил, и оказывается здесь, в палате, на кровати, рядом с Лололошкой. Он отрывается от его губ. Медленно. Осторожно. Между их ртами тянется тонкая ниточка слюны - блестящая, почти серебряная в лунном свете. Лололошка смотрит на неё, не может оторвать взгляда. Это странно и это интимно. Это что-то, чего он никогда не видел, и он не знает, почему это заставляет его сердце биться ещё быстрее. Джон смотрит на него. Его щёки - пунцовые. Не розовые, не бледно-красные - пунцовые. Яркие, горячие, живые. Его глаза расширены - совсем чуть-чуть, настолько, что Ло замечает это только потому, что смотрит очень внимательно. В них - шок. Настоящий, неподдельный, хотя Джон пытается его скрыть. Руки Джона всё ещё там - под пижамной рубашкой Ло. Пальцы лежат на рёбрах, на груди, и Ло чувствует их тепло, их тяжесть, их присутствие. Джон смотрит на него несколько секунд. Как будто забыл, что собирался делать дальше. Как будто увидел что-то, что выбило его из привычной колеи. Что-то, что он не ожидал увидеть. Лололошка тяжело дышит. Грудь поднимается и опускается, и это движение заставляет пальцы Джона двигаться вместе с ней - вверх, вниз, вверх, вниз. Щёки Лололошки горят. Он чувствует, как кровь приливает к лицу, к ушам, к шее. Он знает, что выглядит глупо. Растерянно. Смущённо. Он не понимает, почему Джон остановился. - Что? - спрашивает Ло. Вопрос прозвучал тихо. Почти шёпотом. Ло не узнаёт свой голос - он стал выше, тоньше, страннее. Джон моргает. Словно только сейчас вернулся в реальность. - Ничего, - говорит он. Но голос прозвучал странно. Более хрипло обычного. Глубже. Как будто кто-то провёл наждачной бумагой по его связкам. Его взгляд метнулся по лицу Лололошки - по покрасневшим щекам, по сбившемуся дыханию, по нахмуренным бровям, по приоткрытым губам, которые всё ещё помнят поцелуй. И вдруг Джон тихо рассмеялся. Совсем коротко. Одним выдохом. Не насмешливо - удивлённо. Как будто он только что понял что-то важное, что-то, что не укладывается в его картину мира. - Ты сейчас выглядишь… - говорит он и замолкает. Будто не смог подобрать слово. Будто в его языке нет слова, которое могло бы описать то, что он видит. Ло нахмурился ещё сильнее. Не от обиды - от непонимания. Он не знает, как он выглядит. Он не видит себя со стороны. Он чувствует только жар, и сбитое дыхание, и сердце, которое колотится где-то в горле. - Как? - спрашивает он. Джон несколько секунд просто смотрит. Слишком внимательно. Слишком долго. Его глаза скользят по лицу Ло, по его шее, по его рукам, по его телу. Он рассматривает его так, как рассматривают что-то драгоценное - с восхищением, с благоговением, с желанием запомнить каждую деталь. Потом он осторожно убирает прядь волос с лица Лололошки. Волосы прилипли к вспотевшему лбу, и Джон убирает их мягко, почти нежно. Его пальцы задерживаются на щеке, гладят скулу, спускаются к подбородку. Ло чувствует это прикосновение - такое знакомое, такое привычное, но сегодня оно заставляет его сердце биться ещё быстрее. - Живым, - говорит Джон. Слово повисает в воздухе. Тихое. Лёгкое. Простое. Но в нём - всё. Всё, что Джон видит в Ло сейчас. Ло смотрит на него. Не понимает, что значит "выглядеть живым". Он всегда выглядит одинаково. Или нет? Может быть, сейчас, когда его щёки горят, когда дыхание сбито, когда в глазах - не пустота, а что-то другое, - он выглядит иначе и может быть, он действительно выглядит живым. Джон добавляет через секунду, и его голос становится тише, почти шёпотом: - И сексуальным. Ло чувствует, как кровь приливает к лицу. Не постепенно - мгновенно. Как будто кто-то открыл кран, и краска залила щёки, уши, шею, грудь. Он отводит взгляд. Не может смотреть на Джона, не может видеть его улыбку, его глаза, его лицо, которое стало таким серьёзным, таким внимательным, таким… голодным.

***

Ночь застыла за окном плотной, почти осязаемой темнотой. Луна спряталась за тучами, и в палате стало совсем темно - только слабый свет из коридора пробивался под дверью, оставляя на полу тонкую бледную полоску, которая дрожала, когда кто-то проходил мимо. Лололошка сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в эту полоску света. Не на дверь, не на окно, не на потолок. Просто - в пустоту, которая стала за последние дни какой-то другой. Не такой плотной, не такой непроницаемой. Прошло несколько дней с того вечера, когда он почувствовал что-то странное. Не жар - тот уже стал привычным. Не учащённое сердцебиение - оно приходило каждый раз, когда Джон касался его. Что-то другое. Более глубокое, более сильное. Оно просыпалось где-то в животе, поднималось к груди, заставляло дыхание сбиваться, а пальцы - вцепляться в одежду Джона так, что потом оставались следы. Лололошка почти забыл про кровь на воротнике Джона. Почти. Иногда, когда он закрывал глаза, перед ним всплывало пятно - тёмное, засохшее, на яркой ткани, но оно быстро исчезало, потому что Лололошка не хотел думать о нём. Он хотел думать о другом. О том, как Джон сказал "живым". О том, как Джон сказал "сексуальным". О том, как его тело реагировало на прикосновения - не как чужое, не как оболочка, а как своё, настоящее, живое. Сегодня был один из немногих дней, когда пациентов выпустили во двор. На улице было пасмурно, солнце спряталось за тучами, и воздух стал прохладным, почти свежим. Не жарко, не холодно - идеально, как любил Ло. Ветер чуть шевелил листья на деревьях, и они шумели - тихо, убаюкивающе. Лололошка вышел во двор после завтрака. Таблетки он уже принял - горсть, вода, проверка рта. Всё, как всегда. Врач сегодня был тот, с бородкой и тёплыми глазами. Он спросил, как самочувствие, и Ло ответил "нормально". Он не спросил про галлюцинации. Не спросил про сон. Не спросил про настроение. Может быть, он что-то знал. Может быть, нет. Ло не спрашивал. Он сел на свою скамейку - старую, потрепанную, с облупившейся краской. Деревья стояли те же. Забор - тот же. Небо - серое, но не тяжёлое, не давящее. Лололошка смотрел на листья, на ветер, на тени, которые двигались по земле. Ждал Эндрю, но он не приходил. Может быть, спал, может быть, сидел у врача, может быть, был в общей зоне, рисовал что-то в своём блокноте. Лололошка не знал. Он просто сидел и ждал. Время шло. Лололошка не знал, сколько прошло - десять минут, полчаса. Он перестал следить за временем. В какой-то момент он понял, что сидеть на месте ему надоело. Или не надоело - просто тело захотело движения. Ло встал со скамейки. Медленно. Неуверенно. Он редко вставал просто так. Обычно у него была цель - пойти в столовую, в туалет, в палату. А сейчас цели не было. Просто - захотелось пройтись. Он пошёл по дорожке. Шаг за шагом. Медленно, как всегда. Тапки шаркали по плитке, и этот звук казался слишком громким в тишине двора, хотя вокруг были другие пациенты - кто-то сидел на скамейках, кто-то бродил по дорожкам, кто-то стоял у забора и смотрел сквозь него, туда, где начинался другой мир, недоступный, чужой. Ло дошёл до одного забора. Повернул и пошёл к другому. Забор был высоким, серым, с колючей проволокой сверху. Ло смотрел на него, но не видел, он думал о Джоне. О том, что тот сказал прошлой ночью. "Ты снова живой". Что это значит? Он разве был мёртвым? Пустым - да. Но мёртвым? Он дышал, ходил, ел, пил таблетки. Его сердце билось. Он не был мёртвым. Просто - пустым. Но, может быть, для Джона это одно и то же. Он дошёл до другого забора. Повернул. Пошёл обратно. Пациенты не обращали на него внимания. Кто-то смотрел в свою книгу, кто-то - в небо, кто-то - в никуда. Лололошка не выглядел странно. Ну, может, и выглядел, но здесь все странные. Это место, где странность - это норма. Где тишина и хаос живут рядом, не мешая друг другу. Лололошка шёл по дорожке, смотрел под ноги, на плитку, которая треснула в нескольких местах. В трещинах росла трава - маленькая, зелёная. Ло смотрел на неё и думал о том, как она вообще выживает здесь, среди бетона и грязи, под ногами пациентов, которые топчут её каждый день. Потом его взгляд поднялся выше, к кустам. Кусты росли у забора, в том месте, где дорожка сворачивала к углу здания. Они были старыми, разросшимися, с густой листвой, которая почти касалась земли. Ло смотрел на них, не понимая, почему они привлекли его внимание. Тень? Форма? Или что-то другое, то, что он не мог объяснить? Он прищурился. Из-под кустов что-то выглядывало. Маленькое, белое, почти незаметное на фоне зелени и земли. Ло сделал шаг ближе. Присмотрелся. Бумажка. Оборванная, грязная, пожелтевшая от времени. Она лежала под кустом, прижатая к земле ветром, и почти сливалась с опавшими листьями. Лололошка не знал, зачем он подошёл. Не знал, зачем наклонился. Не знал, зачем потянулся к этой грязной, старой бумажке. Что-то внутри него - то, что просыпалось только рядом с Джоном, - шевельнулось, подтолкнуло, заставило действовать. Он протянул руку. Пальцы коснулись бумаги - шершавой, влажной, холодной. Он потянул. Бумага не поддалась сразу - край зацепился за корень, и Ло пришлось потянуть сильнее. Раздался тихий треск, и бумага оказалась у него в руках. Это был обрывок газеты. Очень старой. Бумага пожелтела, стала хрупкой, как сухой лист, который рассыпается от одного прикосновения. Края были надорваны - кто-то вырвал эту статью из газеты, а потом, видимо, выбросил, и она пролежала под кустами неизвестно сколько времени - месяцы, годы, может быть, дольше. Ло уже хотел выбросить её. Скомкать и бросить обратно под куст, или в урну, или просто на землю - всё равно. Но что-то остановило его. Он развернул бумагу. И замер. Фотография. Нечёткая, чёрно-белая, выцветшая. На ней стоял мальчик. Худой, с острыми плечами и тонкими руками. Лет десяти или одиннадцати. Тёмные волосы были растрёпаны - слишком знакомо растрёпаны. Не как у всех детей, которые бегают, играют, падают, встают. Как-то иначе. Как будто он не причесывался уже несколько дней. Или не хотел причесываться. Или ему было всё равно. Ло смотрел на фотографию. Сначала он не понял, почему замер. Просто смотрел. На худого мальчика. На его тёмные волосы. На его лицо - бледное, с острыми скулами, с прямым носом. А потом заметил глаза. Даже на старой, выцветшей, чёрно-белой фотографии они казались светлыми. Янтарными. Они смотрели прямо в объектив. Спокойно, слишком спокойно. В них не было той живости, тех искр, к которым привык Лололошка. Сердце почему-то стукнуло сильнее. Он снова посмотрел на снимок. Уже внимательнее. Мальчик смутно напоминал… Джона? Нет, не смутно. Отчётливо. Те же скулы та же форма лица, те же глаза. Только младше, только без улыбки. Только без маски. Ло почувствовал, как в груди что-то сжалось. Не боль. Не страх. Что-то другое. Предчувствие. Он не знал, чего именно, но знал, что сейчас увидит что-то, что изменит всё. Он перевёл взгляд выше. К статье. Дата была почти стёрта. Время и влага сделали своё дело - чернила расплылись, бумага пожелтела, некоторые буквы исчезли навсегда. Но последние цифры ещё можно было разобрать. Двенадцать лет назад. Ло нахмурился. Двенадцать лет назад ему было семь. Он уже был в клинике? Или ещё нет? Он не помнил. Он вообще плохо помнил то время. Но это было не важно. Важно было то, что сейчас, через двенадцать лет, он держал в руках газету, на которой был мальчик, похожий на Джона. Он начал читать. "Трагедия на детской площадке: погиб одиннадцатилетний ребёнок." Слова складывались в предложения, предложения - в абзацы. Ло читал медленно, возвращаясь к одним и тем же строчкам, потому что смысл не хотел укладываться в голове. "По словам соседей, подозреваемый неоднократно жаловался на шум, который создавал погибший ребёнок. Очевидцы утверждают, что после инцидента мальчик не пытался скрыться и вёл себя необычайно спокойно. Некоторые свидетели отметили, что он улыбался во время разговора с прибывшими сотрудниками полиции." Ло остановился. Шум. Слово повисло в воздухе, как удар колокола - громкий, долгий, невыносимый. Он вспомнил. Как Джон говорил: "Ты слишком громко дышишь". Как он морщился, когда кто-то за стеной начинал кричать. Как он сказал однажды: "Они слишком шумят". Ло тогда думал, что Джон шутит, или просто раздражён. Теперь он не был уверен. Он продолжил читать. "В связи с обстоятельствами происшествия ребёнок был направлен на психиатрическое обследование и временно помещён в специализированное медицинское учреждение." Ло опустил взгляд ниже. Текст обрывался - нижняя часть газеты была оторвана. Буквы местами расплылись от времени и влаги, некоторые строки вовсе невозможно было разобрать. "…одиннадцатилетний мальчик…" "…смерть сверстника…" "…жалобы на шум…" "…психиатрическое обследование…" Он перечитал эти слова несколько раз. Каждый раз они звучали тяжелее, глубже, страшнее. "Смерть сверстника". "Подозреваемый". "Психиатрическое обследование". И имя? Имени не было. Газета не называла имени мальчика. Может быть, потому что он был несовершеннолетним. Может быть, потому что это было не важно. Важно было то, что случилось. То, что мальчик убил другого мальчика из-за шума. Ло смотрел на фотографию. Маленький Джон - если это был Джон - смотрел прямо в камеру. Спокойно. - Нашёл сокровище? Лололошка вздрогнул. Голос Эндрю прозвучал прямо над ухом, и Ло не слышал, как тот подошёл. Не заметил шагов, не почувствовал присутствия. Он был слишком погружён в статью, в фотографию, в слова, которые не хотели укладываться в голове. Он быстро сложил газету. Движение было резким, почти испуганным, хотя Ло не чувствовал страха. Просто - не хотел, чтобы кто-то другой это видел. Даже Эндрю, даже друг. Это было не его, это было Джона. И Лололошка почему-то чувствовал, что не имеет права показывать это кому-то ещё. - Что там? - спросил Эндрю, заглядывая через плечо. - Ничего, - сказал Ло. - Тогда почему ты прячешь? Эндрю смотрел на него с удивлением. Ло никогда ничего не прятал. Он вообще ничего не имел. Ни вещей, ни секретов, ни тайн. Всё, что у него было, было на виду - его пустота, его молчание, его отстранённость, а теперь он прятал газету, сворачивал её в маленький прямоугольник, засовывал в карман, прижимал рукой, чтобы не выпала. Лололошка не ответил. Он смотрел на Эндрю, и в голове его - там, где пустота - билась одна мысль. Джон. Это был Джон. Джон убил ребёнка, когда сам был ребёнком. Из-за шума. Потому что шум мешал ему. В этот момент санитар позвал всех на обед. Голос его разнёсся по двору - громкий, раскатистый, не терпящий возражений. Эндрю отвлёкся - повернул голову, посмотрел в сторону здания, что-то сказал про то, что он голодный, что сегодня, наверное, дадут что-то нормальное, не кашу. Лололошка, пока Эндрю не смотрел, достал газету из кармана - быстро, осторожно - и переложил во внутренний карман, туда, где она была бы спрятана надёжнее. Потом опустил руку. - Пошли? - спросил Эндрю. - Пошли, - сказал Ло. Они пошли к зданию. Эндрю говорил - о еде, о погоде, о том, что сегодня его снова водили к психологу, и она задавала странные вопросы, на которые он не знал, как отвечать. Лололошка слушал. Кивал. Иногда говорил "да" или "нет". Но думал о другом. О газете, о фотографии, о мальчике с янтарными глазами, который убил другого мальчика из-за шума.

***

Лололошка лёг в постель. Свет погасили. За окном стемнело. Он лежал, смотрел в потолок, слушал, как тишина наполняет палату, как где-то далеко капает вода, как скрипят половицы в коридоре. Газета всё ещё была в кармане. Он не переложил её, не выбросил. Она была там - шуршала при каждом движении, напоминала о себе. Он думал о Джоне. О том, какой он сейчас - улыбающийся, тёплый, близкий. И о том, каким он был тогда - маленьким, худым, с пустыми глазами. О том, что он сделал, о том, что он не жалеет. Лололошка не знал, что чувствовать. Должен ли он бояться? Должен ли он злиться? Должен ли он чувствовать отвращение? Он не знал. Внутри - там, где пустота - что-то шевелилось, но это что-то не имело формы, не имело цвета, не имело вкуса. Просто - шевелилось. Он закрыл глаза. Ночь наступила незаметно. Луна вышла из-за туч, и её свет залил палату бледным, призрачным сиянием. Ло не спал. Он лежал, смотрел в потолок и ждал. Не зная, чего ждёт. Дверь не открывалась. Коридор молчал. Потом дверь тихо скрипнула. Лололошка не вздрогнул. Он уже привык. Он просто поднял голову и посмотрел туда, откуда пришёл звук. Дверь была приоткрыта. А в проёме - фигура. - Ты поздно, - сказал Ло. Голос его был ровным, спокойным. Не обиженным, не расстроенным. Просто - констатация. Джон прошел внутрь. Мягко, почти бесшумно, как кошка. Он закрыл дверь, повернулся к Ло. В лунном свете его лицо казалось бледным, почти прозрачным. Маску он уже снял - держал в руке, потом положил на подоконник. - Ты начинаешь ворчать как старик, - сказал Джон. - Мне девятнадцать, - ответил Лололошка. - Ужасный возраст. - Почему? - Потому что ты думаешь, что уже взрослый. Лололошка хмурится. Он не думает как взрослый. Он вообще не думает о возрасте. Возраст - это просто цифра. Она не делает человека взрослым или ребёнком. Она просто показывает, сколько раз земля обернулась вокруг солнца, пока ты существовал. - А ты взрослый? - спросил Ло. - Нет, - ответил Джон слишком быстро и слишком уверенно. Как будто он знает это точно - то, что никогда не станет взрослым, что останется тем мальчиком из газеты, который убил другого мальчика из-за шума. Джон подошёл ближе. Сел рядом. Колени соприкоснулись. Ло почувствовал тепло - привычное, почти родное. - Что-то случилось? - спросил Джон. - Ничего, - сказал Ло. Джон смотрел несколько секунд. Не верил. Лололошка знал, что не верит, но спорить не начинал. Вместо этого обнял его за талию. Рука легла на поясницу, притянула ближе. Лололошка чувствовал знакомое тепло. И вспомнил фотографию. Маленький мальчик, тёмные волосы, спокойный взгляд. Этот взгляд смотрел на Ло из прошлого, из газеты, которую Ло всё ещё носил в кармане. Джон уткнулся носом в его шею. Лололошка вздрогнул - от неожиданности, от того, что дыхание Джона было прохладным, почти холодным. - Ты холодный, - сказал Ло. - На улице прохладно, - ответил Джон тихо. - Мм. Джон явно слушал вполуха. Он уже касался губами шеи Ло - легко, почти рассеянно, будто делал это автоматически, не задумываясь. Лололошка чувствовал, как начинает смущаться. Как всегда. Щёки теплели, сердце билось быстрее, но мысли всё равно возвращались к статье. К слову "убийство", к слову "шум". Джон замечал. Конечно, замечал. Он отстранился - совсем немного, чтобы видеть лицо Лололошки. - Ты опять где-то не здесь, - сказал он. Лололошка смотрел на него. Янтарные глаза блестели в полумраке, и вдруг Ло стало странно. Перед ним сидел Джон. Тот, которого он знал, который целовал его. Обнимал его, смеялся над ним. И тот мальчик из статьи. Это был один человек. - Джон, - позвал Ло. - Мм? - отозвался Джон. - Ты правда не любишь шум? Вопрос вырвался раньше, чем Ло успел подумать. Он не планировал спрашивать. Не хотел. Но слова пришли сами - как будто кто-то открыл дверь, и они вылетели наружу, не спрашивая разрешения. Джон замер. Совсем немного. На долю секунды. - Не люблю, - сказал он. - Почему? Плечи Джона слегка дёрнулись - жест, похожий на пожимание, но более быстрый, более нервный. - Он мешает думать, - сказал Джон. - Всегда мешал. Сердце Ло почему-то начало биться быстрее. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как пальцы холодеют, как воздух становится плотнее, тяжелее. Джон наклонялся ближе и смотрел прямо в глаза. - Это всё? - спросил он. Лололошка молчал. Он понимал, что может спросить прямо. Сейчас, в этом полумраке, при лунном свете, когда Джон так близко. "Это был ты?" - спросить и получить ответ. Да. Или нет. Но почему-то не спрашивал. - Ты был странным ребёнком? - спросил Лололошка вместо этого. На секунду Джон выглядел почти оскорблённым. - Был? - переспросил он с легкой усмешкой. Лололошка моргнул. - Ладно, - сказал он. - Глупый вопрос. Джон неожиданно фыркнул от смеха. Коротко, тепло, почти нежно. А потом снова потянулся к Лололошке - будто разговор ему уже не интересен, будто он получил всё, что хотел, и теперь может вернуться к главному. Ладонь Джона легла на щёку Ло. Большой палец коснулся кожи под глазом - мягко, почти невесомо. - Ты сегодня слишком много думаешь, - сказал Джон. И прежде, чем Ло успел ответить, Джон поцеловал его. Не торопливо, не жадно - просто долго. Как будто пытался вернуть внимание Лололошки себе. Как будто хотел, чтобы Ло забыл обо всём, кроме него. Лололошка чувствовал губы Джона на своих губах. Тёплые, мягкие, с мятным привкусом. Чувствовал, как его сердце начинает биться в унисон с сердцем Джона. Чувствовал, как пустота внутри отступает, уступая место чему-то другому - тёплому, живому, настоящему. Но мысль о газете не уходила. Она висела где-то на периферии, как облако, которое не рассеивается, даже когда дует ветер. Ло оторвался от поцелуя. - Джон, - сказал он. - Что? - спросил Джон. - Ты когда-нибудь был в психиатрической больнице до этой? Вот тогда Джон впервые по-настоящему замер. Не на долю секунды - на несколько долгих, тяжёлых мгновений. Его тело стало неподвижным, как у статуи. Даже дыхание, казалось, остановилось. Лололошка чувствовал это напряжение - через руку, которая лежала на талии, через плечо, которое касалось его плеча, через воздух, который стал плотным, почти непроницаемым. И Лололошка понял. Статья была про него, про Джона. - Да, - сказал Джон. Ответ пришёл не сразу, но когда пришёл, он был спокойным. Как всегда. - Долго? - спросил Ло. - Несколько лет. Пауза. Джон больше не пытался поцеловать его. Он смотрел внимательно, слишком внимательно, будто пытался понять, откуда появился этот вопрос, что Лололошка знает, что Лололошка чувствует. - Почему спрашиваешь? - спросил Джон. Ло опустил взгляд. Не мог смотреть в эти янтарные глаза, которые вдруг стали слишком серьёзными, слишком глубокими, слишком… уязвимыми. - Просто интересно, - сказал Ло. - Ты плохо врёшь, - сказал Джон. Лололошка нахмурился. - Я не вру, - сказал он. - Врёшь, - сказал Джон. Тишина повисла между ними. И впервые за долгое время именно Джон выглядел настороженным. Не Ло. Джон, который всегда был уверенным, всегда улыбался, всегда знал, что делать. Сейчас он сидел, слегка напряжённый, и его глаза бегали по лицу Лололошки, ища что-то, чего Ло не мог дать. - Ты что-то нашёл? - спросил Джон. Вот тут Ло понял. Джон не знал про газету. Не знал, что Ло нашёл её во дворе, спрятал в карман, прочитал, перечитал, запомнил каждое слово. Не знал, что Ло знает. Лололошка мог бы соврать. Мог бы сказать "нет" и продолжить жить, как жил. Но он не хотел врать. Не Джону. - Газету, - сказал Лололошка. Джон молчал несколько секунд - долгих, тяжёлых, почти болезненных. Потом опустил голову. Будто вспоминал, будто эта газета была частью его прошлого, которое он пытался забыть, но не мог. - Старую? - спросил он. - Очень, - сказал Ло. - Понятно. И вот это "понятно" звучало почти так же, как раньше у самого Ло. Спокойно, пусто, без эмоций. Как будто Джон принял что-то. Смирился. - Это правда? - спросил Ло. - Что именно? - спросил Джон. - Про мальчика. Пауза. - Да, - сказал Джон. - Почему? - спросил Ло. Джон долго молчал. Потом пожал плечами - жест, который Ло видел много раз, но который сейчас казался другим. Не небрежным, не лёгким - тяжелым, усталым. - Он кричал, - сказал Джон. - Поэтому? - переспросил Ло. - Да, - сказал Джон. Лололошка смотрел на него. Ответ казался одновременно очень простым и совершенно непонятным. Кричал. Из-за шума. Он убил ребёнка, потому что тот кричал. - Ты жалеешь? - спросил Лололошка. И вот тут Джон задумался дольше. Не потому, что искал правильный ответ. Потому что вопрос казался ему странным. Он смотрел на Лололошку, и в его глазах было недоумение - искреннее, настоящее. - Нет, - сказал он. - Почему? - спросил Ло. - Потому что это уже произошло, - сказал Джон. Лололошка продолжал смотреть на него. Должно быть страшно. Наверное. Человек, который убил другого человека, должен вызывать страх, но почему-то страшно не становилось. Перед ним сидел всё тот же Джон. Тот, который приходит ночью, который держит его за руку, который постоянно оказывается слишком близко, который говорит "не исчезай" и "ты важен". Джон вдруг коснулся его щеки. Пальцы были тёплыми, мягкими, и Ло чувствовал, как они слегка дрожат. - Теперь ты смотришь странно, - сказал Джон. - Как? - спросил Ло. - Как будто изучаешь меня, - сказал Джон. - Может быть, - сказал Ло. Уголки губ Джона чуть приподнялись. - И что выяснил? - спросил Джон. Лололошка подумал. На самом деле подумал. О мальчике из газеты. О мальчике, который убил из-за шума. О мужчине, который сидел перед ним и смотрел так, будто Ло был центром его мира. Один человек. Разные возрасты. Но тот же. - Ты всё тот же Джон, - сказал Ло. На этот раз Джон действительно засмеялся. Не фыркнул, не усмехнулся - засмеялся. Тихо, тепло, почти счастливо. А потом притянул Лололошку ближе. Лоб коснулся лба. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. - Хорошо, - сказал Джон. Ло чувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Уже знакомо. Уже почти привычно. Джон улыбался так, словно тоже это замечал - каждый удар, каждый толчок, каждую маленькую дрожь. - Вот, - утвердительно сказал Джон. - Что? - спросил Лололошка. - Ты снова живой. И прежде, чем Ло успел ответить, Джон снова поцеловал его. На этот раз Лололошка не думал о статье. Не думал о газете. Не думал о прошлом. Он закрыл глаза. И позволил себе просто чувствовать. Губы Джона двигались медленно, но с каждым мгновением становились увереннее. Лололошка чувствовал, как Джон углубляет поцелуй - постепенно, осторожно, давая ему время привыкнуть, но не оставляя сомнений. Язык скользнул в рот Ло, и тот почувствовал, как его ресницы дрожат, как рот непроизвольно приоткрывается шире, впуская, позволяя, желая. Он не знал, откуда взялось это "желаю". Оно не было словом - это было телом. Оно жило где-то под кожей, в мышцах, в костях, и сейчас, когда Джон целовал его так глубоко, так настойчиво, оно просыпалось, потягивалось, заполняло каждую клетку. Руки Джона вновь скользнули под одежду Лололошки. Тёплые ладони коснулись кожи - сначала живота, потом поднялись выше, к груди, потом опустились к бокам, к пояснице. Ло чувствовал каждое прикосновение - не через пелену, не через стекло, а прямо, остро, почти болезненно. Пальцы Джона были слегка шершавыми, с мозолями на подушечках, и они оставляли на коже Лололошки невидимые следы, которые горели, как ожоги. Поясница прогнулась сама. Лололошка не контролировал это движение. Его тело двигалось независимо от сознания - тянулось к Джону, прижималось ближе, хотело больше тепла, больше прикосновений, больше всего, что Джон мог дать. Сердце билось слишком быстро. Ло слышал его - бум-бум, бум-бум, бум-бум - где-то в ушах, в висках, в груди. Становилось жарко. Дышать почему-то тяжелее - воздух стал плотным, густым, и каждый вдох давался с трудом, как будто Ло пытался дышать под водой. В животе появилось странное ощущение. Не боль, не дискомфорт - что-то другое. Что-то, что росло, пульсировало, требовало выхода. Лололошка чувствовал, как что-то напрягается в паху - не больно, но заметно, очень заметно. Он стал чувствовать всё слишком сильно. Своё тело. Тело Джона. Каждый сантиметр кожи, где они соприкасались. Ло постучал Джона по груди кулаком. Не больно - скорее, предупреждающе. "Стой. Мне нужно перевести дыхание.» Джон оторвался от его губ. Не сразу - ещё секунду его губы скользили по губам Лололошки, не желая отпускать, не желая терять контакт. Потом всё-таки отстранился. Его взгляд был затуманен - как будто он смотрел сквозь Лололошку, на что-то далёкое, что видел только он. Оба ещё тяжело дышали. Груди поднимались и опускались в одном ритме, почти синхронно. Несколько секунд Джон просто смотрел на Ло. Так внимательно, что тому снова стало жарко. Не от температуры - от взгляда. От того, как эти янтарные глаза скользили по его лицу - по покрасневшим щекам, по сбившемуся дыханию, по приоткрытым губам, которые всё ещё помнили поцелуй. Потом Джон опустил взгляд. Лололошка проследил за его взглядом. Опустил голову. Посмотрел туда, куда смотрел Джон. На свои штаны. На то место в паху, где ткань пижамы натянулась, обозначая что-то, чего раньше никогда не было. Бугорок. Небольшой, но заметный. Лололошка замер. В голове - пустота. Но не та, которая была раньше - белая, плотная, непроницаемая. Другая. Растерянная. Он не понимал, что это. Не понимал, почему его тело отреагировало так. Не понимал, что это значит. Уголки губ Джона приподнялись. Слишком довольная улыбка. В ней не было насмешки - было удовлетворение. Как будто он ждал этого. Как будто он знал, что это случится. Лололошка нахмурился. Не от обиды - от непонимания. Он не знал, что делать. Не знал, как на это реагировать. Джон тихо засмеялся. Коротко, почти беззвучно. Потом наклонил голову набок - как кот, который разглядывает что-то интересное, что-то, что заслуживает внимания. - Можно? - спросил он. Ло моргнул. - Что? - спросил он. Но Джон не ответил. Он только смотрел. Спокойно. Терпеливо. Ожидая решения. В его взгляде не было давления, не было требования - только вопрос. Сердце колотилось так сильно, что становилось трудно думать. Лололошка не до конца понимал, чего именно Джон хочет. Мысль отказывалась достраиваться - обрывалась на полпути, увязая в жаре, в сбитом дыхании, в этом новом, пугающем ощущении внизу живота. Но почему-то мысль отказать даже не пришла в голову. Не потому, что Ло не мог отказать. Он мог, он всегда мог, он был свободен в своём "нет". Но "нет" не рождалось внутри. Было только непонимание - и что-то другое, что-то, что толкало его вперёд, заставляло смотреть в янтарные глаза и чувствовать, как по телу разливается тепло. Щёки снова вспыхнули жаром. Лололошка чувствовал, как они горят - ярко, горячо, почти болезненно. Он сжал пальцы в кулаки, потом разжал. Не знал, куда деть руки. - Я… - начал он и замолчал. Слова застряли в горле. Джон улыбнулся ещё шире. Будто этого ответа ему уже было достаточно. Будто Ло уже сказал "да" - не словами, а всем своим телом, своим сбитым дыханием, своими горящими щеками, своим взглядом, который не мог оторваться от Джона. За окном тихо шумел ветер. Луна светила в окно, заливая палату бледным, призрачным светом. Ло сглатывал. Горло сухое, и глоток даётся с трудом. Он чувствовал, что происходит что-то новое. Что-то, чего раньше никогда не было. Что-то, что меняло всё. Именно в этот момент он впервые по-настоящему испугался. Не Джона - нет. Джон никогда не был страшен. Он боялся собственных чувств. Того, что просыпалось внутри, того, что он не мог контролировать, того, что делало его живым - и от этого уязвимым. - Да, - сказал Ло. Тихо, почти шёпотом. Но в тишине палаты это слово прозвучало как удар колокола - громко, чисто, необратимо.