Мафиози и русская студентка

Наваждение Рим встретил его сухим, пронзительным солнцем и грузом неотложных дел. Предательство в Москве требовало жёсткого, кровавого ответа. Следовало пересмотреть союзы, наказать виновных, укрепить позиции. Работа, которая обычно поглощала его целиком, теперь казалась фоновым шумом. Навязчивой, невыключаемой мелодией в его голове был образ той девушки. Алекс. Её имя он узнал из квитанции на книжном столике, сфотографированной одним из его людей перед тем, как они установили камеры. Александра Воронова. Студентка. Двадцать лет. Это было безумием. Даниель Кассано, человек, чьё слово заставляло трепетать целые кварталы, чей расчётливый ум выстраивал финансовые империи и рушил судьбы, был одержим призраком. Не женщиной даже — девочкой. Сбитой с толку, странной, ходящей по квартире в растянутых трусах и разговаривающей с кактусом. Он сидел в своём кабинете на вилле за пределами Рима. За окном шумели кипарисы, а на экране ноутбука, в специально зашифрованной программе, шла прямая трансляция из её гостиной. Она сидела на том же диване, скрестив ноги, и смотрела в ноутбук, жуя кончик карандаша. На ней была огромная футболка с каким-то мультяшным лисом и, судя по всему, ничего больше. *Безумие*, — холодно констатировала одна часть его мозга, пока другая, более примитивная, жадно впитывала каждую деталь. Мягкий изгиб её щеки, когда она улыбалась чему-то на экране. То, как она наклоняла голову, и чёрные пряди выскальзывали из пучка. Её губы, которые она то кусала, то облизывала, полностью погружённая в свои мысли. — Достать всё, — его голос, прозвучавший в тишине кабинета, был спокоен, но в нём вибрировала сталь. Он говорил по телефону со своим главным специалистом по информации, Лукой. — Всё, что можно. Университет, оценки, друзья, родители, история болезней, предпочтения в еде, что смотрит в интернете, какие дурацкие картинки лайкает. Каждый чих. Лука, привыкший к странным приказам босса, лишь кивнул на том конце провода. — Камеры уже стоят. Шесть точек. Гостиная, кухня, прихожая, спальня, ванная… и балкон, на всякий случай. Особенно ванная. Эта мысль вызывала у Даниеля смесь жгучего стыда и неконтролируемого возбуждения. Наблюдать за тем, как она моется. Это был новый, пограничный уровень нарушения, даже для него. И он не мог отказаться. — Хорошо, — бросил он и положил трубку. Досье начало поступать кусками. Он изучал его не как отчёт, а как священный текст. У неё было диагностировано РАС и СДВГ. Это объясняло её «тормознутость», прямолинейность, чувствительность к звукам, потребность в рутине. Она училась на IT-специалиста, но, согласно комментариям одногруппников, «тихо ненавидела кодинг». Её страстью были digital-иллюстрация и анимация. У неё был инстаграм с рисунками странных, миловидных монстриков. Она обожала животных до иррациональности — подбирала на улице жуков и отказывалась наступать на муравьёв. Друзей было мало, близких — почти нет. Жила одна на квартире дяди, родителей навещала раз в месяц. Была невинна. Факт, который он и так знал, но увидеть его в сухом отчёте было… по-своему волнующе. Но бумага была ничем по сравнению с прямым эфиром её жизни. Сейчас на экране был раздел «ванная». Камера была искусно вмонтирована в светильник над зеркалом. Алекс стояла под душем. Стекло было матовым, но не полностью opaque. Сквозь пар и разводы угадывались силуэты: плавные линии её тела, округлость бёдер, тень между ног. Она мыла голову, её движения были неловкими и трогательными. Она что-то напевала себе под нос — бессвязную мелодию. Даниель откинулся в кресле. В горле пересохло. Он не трогал себя — он просто смотрел, позволяя желанию накатывать волнами, болезненно-сладкими. Он видел, как она выходит из душа, вытирается большим, тёплого цвета полотенцем. Как стоит перед зеркалом, разглядывая своё отражение без тени кокетства или недовольства — просто изучая, как изучала бы интересный камень. Она провела пальцем по мягкой складке на животе, потом пожала плечами и улыбнулась чему-то своему. Эта её абсолютная естественность, принятие себя, была сильнейшим афродизиаком. Потом она надела халат и ушла. Он переключил камеру на спальню. Их было две: одна с широким углом, вторая — более узконаправленная, у кровати. Он наблюдал, как она готовится ко сну. Ритуал был странным и завораживающим. Она расставляла игрушки в определённом порядке, включала на телефоне тот самый АСМР, проверяла трижды, закрыта ли дверь. Потом снимала халат и оставалась в одной короткой майке и трусиках. Она забиралась под одеяло, утыкалась лицом в подушку и… начинала раскачиваться. Лёгкие, ритмичные движения из стороны в сторону. Это было частью её самоуспокоения, говорило досье. Стереотипия. Для Даниеля это было нечто большее. Это была полная потеря контроля. Не та, что в страхе или боли, а та, что в абсолютном доверии к миру и своему телу. Она была погружена в сенсорный опыт, отключена от внешнего мира, уязвима как никогда. И он, невидимый voyeur, был единственным свидетелем этой интимнейшей церемонии. Его собственное тело отвечало диким, почти болезненным возбуждением. Он хотел быть там. Не чтобы прервать, а чтобы… влиться. Стать частью этого ритуала. Чувствовать тепло её кожи под своей ладонью, синхронизировать своё дыхание с её покачиваниями, уснуть, убаюканный этим странным, удивительным ритмом. Это и было безумием. Он, Даниель Кассано, хотел не просто обладать ею. Он хотел раствориться в её тихом, странном мирке. Хотел, чтобы эта невинность, эта прямота, эта мягкость стали его убежищем от мира крови, лжи и стали. Он закрыл ноутбук с резким щелчком, когда она наконец заснула. Темнота в кабинете была теперь абсолютной. Но её образ, её запах (который он, конечно, не мог чувствовать, но яростно воображал), её покачивания — всё это жгло его изнутри сильнее любого костра. Он отдал ещё один приказ, на этот раз связанный с рейсом и оформлением документов. Рациональная часть мозга выстраивала логистику, планировала легальное прикрытие — деловые переговоры с одним московским IT-холдингом. Иррациональная, одержимая часть уже знала правду: это было крахом его самообладания. Он возвращался в Москву. Не за местью или сделкой. Он возвращался к своему наваждению. И на этот раз он не будет довольствоваться ролью тени на балконе.