Prime Mike

Майк проснулся от того, что его Альфа внутри не просто метался — он пылал, захлёбываясь собственным огнём. Жар разгорался где-то в глубине грудной клетки, расползался по позвоночнику, обжигал вены, заставлял кровь стучать в висках, в кончиках пальцев, в члене, который уже был каменным, когда Майк ещё не открыл глаза. Он вдохнул — и мир рассыпался на осколки, перестал существовать как нечто большее, чем запах. Яблоко. Не ваниль, которая всегда была фоном — тихой, уютной, домашней, той, что успокаивала и обещала безопасность. Яблоко — резкое, сладкое, пряное, с нотами корицы и имбиря, с той самой терпкой ноткой, которая означала только одно: хочу. Сейчас. Возьми. Прямо сейчас, альфа. Запах ударил в ноздри, проник в лёгкие, в кровь, в каждый нерв, заставляя Альфу внутри вскинуться, оскалиться, выдвинуть клыки. Ваниль отступила на второй план, и это был уже не тот спокойный, уютный аромат, который Майк вдыхал каждую ночь, засыпая рядом. Это было приглашение. Требование. Мольба, написанная феромонами так отчётливо, что Майк мог бы прочитать её с закрытыми глазами. Майк распахнул глаза, чувствуя, как его собственный запах вырывается наружу, тяжёлый, собственнический, смешиваясь с этим яблочным безумием, поглощая его, подчиняя. Уилл спал на животе, лицом уткнувшись в подушку. Его тело было полностью обнажено — они так и не надели одежду после прошлой ночи, слишком измотанные, слишком насытившиеся друг другом, чтобы думать о таких пустяках. Простыня сбилась в комок где-то у их ног, открывая бледную кожу, плечи, лопатки, длинную линию позвоночника, плавно переходящую в поясницу, в ягодицы, в бёдра, раздвинутые во сне. Светлые волосы разметались по наволочке, шея была открыта, беззащитна, и запах — яблоко, пряное, пьянящее, текучее — исходил от него волнами, становился гуще с каждым вдохом, с каждым ударом сердца. Майк замер, чувствуя, как его Альфа внутри рычит от восторга, как всё тело превращается в одно сплошное желание. Омега. Мой. Спит рядом. Открыт. Доступен. Хочет. Хочет меня. Он не осознал, когда начал двигаться. Тело действовало быстрее мысли, древнее, инстинктивное, подчиняющееся только одному императиву: пометить. Сделать своим. Чтобы каждая клетка этой кожи знала, кому принадлежит. Он придвинулся, навис над Уиллом, чувствуя, как его феромоны вырываются наружу — мускусные, тяжёлые, требовательные, — смешиваясь с яблочным ароматом, проникая в него, оседая на коже. Он опустился на предплечья, заключая Уилла в клетку своего тела, и уткнулся носом в его шею — туда, где под тонкой кожей бился пульс, где запах был сильнее всего, где вмятина от прошлого укуса всё ещё алела. Нос. Скула. Губы. Язык. Майк водил лицом по чужой шее, втирая свой запах, оставляя влажные дорожки, помечая каждый миллиметр кожи. Он тёрся щекой о плечо, лбом о затылок, губами о ложбинку, где билась жилка. Он дышал, выдыхал, снова вдыхал, насыщая воздух своим присутствием, заставляя яблочный запах отступать, смешиваться, становиться их. Его рот нашел железу — ту самую, которую никто, кроме него, не чувствовал, которая для всего мира была просто участком кожи, а для него — центром вселенной. Он втянул её в рот, всасывая, посасывая, проводя языком по тонкой, натянутой коже, чувствуя, как под ней пульсирует кровь, как запах становится гуще, слаще, почти невыносимым. Уилл застонал во сне, и этот звук — низкий, горловой, неосознанный — заставил Альфу внутри зарычать от удовольствия. Уилл пошевелился. Его дыхание сбилось, плечи напряглись, и он повернул голову, открывая шею ещё больше, подставляясь, позволяя. Ресницы дрогнули, губы приоткрылись, и из горла вырвался низкий, сонный звук — не протест, не просьба остановиться, а что-то глубже, первобытнее. — Альфа, — прошептал Уилл, и это слово, сорвавшееся с его губ, ударило Майка сильнее, чем любой призыв. Майк зарычал. Не сдержанно, не тихо — громко, горлово, выпуская наружу всё, что копилось в нём с прошлой ночи, с прошлой недели, с того самого момента, как он впервые почувствовал этот запах, который никто, кроме него, не мог учуять. Его Альфа внутри рвался наружу, требуя, чтобы бета — нет, его бета, его омега, его — знал, чувствовал, понимал, кому принадлежит. — Да, — выдохнул Майк, и его голос был низким, хриплым, пропитанным феромонами до такой степени, что, казалось, сам воздух вокруг сгущался. — Да, так. Зови меня так. Он навис над Уиллом, вжимая его в матрас, чувствуя, как тело под ним напрягается, расслабляется, снова напрягается. Их кожа соприкасалась везде — грудь к спине, живот к пояснице, бёдра к ягодицам, и Майк чувствовал, как член, уже твёрдый, пульсирующий, упирается в ложбинку между ягодиц, скользит по влажной, горячей коже. Уилл открыл глаза, и в них не было страха. Только то самое, дразнящее, распутное, что заставляло Майка терять контроль. Зрачки были расширены, губы припухли от сна, и на его лице играла медленная, ленивая улыбка — улыбка человека, который знал, что делает, и наслаждался каждой секундой. — Проснулся? — голос Уилла был хриплым, сонным, но в нём уже слышалась насмешка. — С утра пораньше уже набрасываешься. Майк прижался бедром к его бедру, давая почувствовать, как сильно он хочет. — Ты пахнешь, — выдохнул он в шею Уилла, и его голос был низким, почти нечеловеческим, пропитанным альфа-феромонами до такой степени, что он сам с трудом узнавал его. — Ты пахнешь яблоком. И хочешь, чтобы я тебя взял. Уилл выгнулся, подставляясь, и его рука скользнула по спине Майка, впиваясь в лопатки. — Может быть, — прошептал он, и его пальцы прошлись по позвонкам, заставляя Майка вздрогнуть. — А что ты сделаешь, альфа? Майк зарычал снова, и его бёдра сами толкнулись вперёд, вжимаясь в ягодицы Уилла, чувствуя, как член скользит между ними, как влага, скопившаяся за ночь, смазывает кожу, делая скольжение лёгким, текучим, неизбежным. — Вставай на колени, — сказал Майк, и его голос изменился — стал глубже, тяжелее, в нём зазвучали ноты, которые он использовал только в самые отчаянные моменты. Альфа-голос. Тот самый, от которого у любого омеги подкосились бы колени, от которого тело подчинялось прежде, чем разум успевал осознать приказ. — На четвереньки. Сейчас. Он почувствовал, как Уилл замер на секунду, а потом его тело начало двигаться — медленно, покорно, подчиняясь голосу, который невозможно было игнорировать. Уилл встал на колени, опираясь на ладони, и его спина выгнулась, ягодицы приподнялись, открывая взгляду всё: влажную кожу, бёдра, раздвинутые ровно настолько, чтобы Майк мог видеть, как влага скапливается между ними, как капли стекают по внутренней стороне бедра. — Боже, — выдохнул Майк, и его голос сорвался. Он придвинулся, сжимая бёдра Уилла, разводя их шире, и наклонился, проводя языком по позвоночнику — от основания шеи до поясницы, чувствуя, как Уилл вздрагивает, как его спина выгибается ещё больше, подставляясь. Он целовал каждый позвонок, каждую ложбинку, оставляя влажные, горячие дорожки на коже, и с каждым поцелуем его Альфа внутри рычал от удовольствия. Он опустился ниже, целуя ягодицы, проводя языком по их изгибу, и Уилл застонал, уткнувшись лицом в подушку, его пальцы вцепились в простыни. Майк сжал его бёдра, разводя их ещё шире, и его член скользнул между ними, упираясь в ложбинку, в то самое место, где влага скапливалась в изобилии. — Будешь лежать смирно? — прошептал он, и его голос снова стал альфа-голосом, низким, тяжёлым, не терпящим возражений. Он почувствовал, как мышцы Уилла расслабились, как его дыхание сбилось, как из горла вырвался тихий, покорный стон. — Буду, — прошептал Уилл, и его пальцы вцепились в подушку, костяшки побелели. Майк начал двигаться. Медленно, чувствуя, как член скользит между бёдер Уилла, как его собственная влага смешивается с чужой, как яблочный запах становится гуще, откровеннее, умоляюще. Он сжимал бёдра Уилла одной рукой, другой обхватив его член, и двигался в такт — толчок, скольжение, сжатие. Его член пульсировал, упираясь в ложбинку, скользя по влажной коже, и с каждым толчком он чувствовал, как тело Уилла подаётся назад, встречая его, прося большего. — Ты чувствуешь, как я хочу тебя? — прошептал он, и его голос был хриплым, срывающимся, пропитанным феромонами, которые заполняли комнату, вытесняя всё, кроме них двоих. — Чувствуешь, как мой член скользит по тебе, как он хочет быть внутри? Уилл застонал, и его бёдра сами подались назад, вжимаясь в пах Майка, ища большего. — Чувствую, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Чувствую, альфа. Хочу тебя внутри. Майк ускорился. Его член пульсировал между бёдер Уилла, каждый толчок становился жёстче, глубже, откровеннее. Он сжимал член Уилла, дроча в такт, чувствуя, как тот пульсирует в его руке, как влага растекается по пальцам, как запах яблока становится невыносимым, концентрированным, почти жидким. Его Альфа внутри контролировал всё — ритм, силу, каждый толчок, каждое движение. Майк был только проводником, инструментом в руках собственного инстинкта, который требовал одного: взять. Заполнить. Сделать своим. — Ты хочешь, чтобы я кончил на тебя? — прохрипел он, и его губы нашли шею Уилла, всасывая кожу, оставляя багровые следы, помечая каждый миллиметр, который мог достать. — Или в тебя? Уилл застонал громче, его пальцы впились в подушку, и он задвигался быстрее, подчиняясь ритму, который задавал Майк. — В меня, — выдохнул он, и его голос был сорванным, умоляющим. — Хочу чувствовать тебя внутри, альфа. Хочу, чтобы ты наполнил меня. Майк зарычал, чувствуя, как оргазм нарастает, как узел начинает разбухать, как тело Уилла под ним напрягается, готовясь к разрядке. Он сжал член Уилла сильнее, ускорил движения, вжимаясь между бёдер, чувствуя, как они становятся влажными, скользкими, как сок начинает сочиться из головки, создавая густую, липкую субстанцию, которая покрывала их кожу, простыни, пространство между ними. — Сейчас, — прохрипел он, и его бёдра задвигались быстрее, жёстче, толкаясь, вжимаясь, ища ту точку, где напряжение станет невыносимым. — Со мной, Уилл. Уилл кончил — с тихим, сорванным стоном, выплёскиваясь горячо на пальцы Майка, на простыни, на себя. Майк почувствовал, как его член пульсирует в руке, как тело выгибается, как яблочный запах достигает пика и начинает спадать, сменяясь чем-то более спокойным, умиротворённым. Уилл выгнулся, его голова откинулась назад, рот приоткрылся в беззвучном крике, и его пальцы впились в подушку так сильно, что, казалось, вот-вот порвут ткань. Это стало последней каплей. Майк кончил следом, чувствуя, как узел разбухает, заклинивая между бёдер Уилла, как сперма толчками выплёскивается, заливая всё — кожу, простыни — как тело Уилла вздрагивает от каждого толчка, как из его горла вырываются тихие, обессиленные стоны. Майк зарычал, уткнувшись лицом в шею Уилла, и его бёдра продолжали двигаться, вжимаясь, толкаясь, выжимая из себя последние капли, чувствуя, как сперма стекает по внутренней стороне бёдер Уилла, капает на простыни, пропитывает их насквозь. Он рухнул на Уилла, чувствуя, как его узел пульсирует, как сперма продолжает вытекать, смешиваясь с влагой Уилла, как запах яблока и ванили и мускуса сплетаются в единое целое, создавая аромат, который принадлежал только им. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и он чувствовал, как сердце Уилла колотится где-то под рёбрами, в унисон с его собственным. — Хочу быть внутри, — прохрипел он, утыкаясь носом в шею Уилла, вдыхая, насыщаясь, чувствуя, как его Альфа внутри довольно урчит. — Хочу, чтобы этот узел был внутри тебя. Хочу наполнять тебя, пока ты не начнёшь пахнуть только мной. Уилл застонал, слабо, обессиленно, и его пальцы запутались в волосах Майка, гладя, успокаивая. — Может, — прошептал он, и его голос был сонным, но в нём слышалось обещание. — Может быть, альфа. Майк прижал его ближе, чувствуя, как его узел медленно опадает, как сперма засыхает на их коже, как простыни под ними превращаются в липкий, мокрый комок. Он провёл носом по шее Уилла, вдыхая смешанный запах, и подумал, что никогда не устанет от этого. Никогда. — Может быть, — повторил он, и это было обещанием, клятвой, зароком. Уилл не ответил. Его дыхание уже выравнивалось, становясь глубже, спокойнее, и Майк чувствовал, как его веки тяжелеют, как тело расслабляется, как сон затягивает его в свои объятия. Он успел подумать, что надо бы встать, сменить простыни, привести себя в порядок, но Уилл был так тёплый, так близко, и его запах был таким спокойным, что Майк не мог заставить себя пошевелиться. Он закрыл глаза, чувствуя, как Уилл засыпает, как его дыхание становится ровным, как пальцы расслабляются, выпуская его волосы. За окном уже вставало солнце, золотистые лучи пробивались сквозь щели в шторах, освещая комнату мягким, тёплым светом. Где-то в коридоре слышались голоса Дастина и Лукаса, спорящих о том, кто будет выбирать музыку на сегодня. Где-то хлопнула дверь, зашумела вода — кто-то принимал душ. Майк не слышал ничего, кроме дыхания Уилла. Спокойствие длилось от силы минут пять. Майк лежал, чувствуя, как медленно затихает эхо оргазма, как мышцы расслабляются, становятся тяжёлыми, почти невесомыми. Уилл был рядом — его дыхание выравнивалось, грудь поднималась и опускалась в том самом ритме, который Майк мог бы узнавать с закрытыми глазами, сквозь любые шумы, сквозь любые расстояния. Запах яблока, который ещё минуту назад был резким, почти невыносимым, теперь успокаивался, смешивался с ванилью, с их общим потом, с чем-то глубоким и тёплым, что Майк не мог назвать, но чувствовал каждой клеткой. Он провёл ладонью по спине Уилла, ощущая под пальцами влажную, нагретую кожу, и подумал, что, наверное, мог бы лежать так вечно. В этой кровати, в этом доме, в этом городе, где всё, что имело значение, умещалось в одного человека. Его Альфа внутри довольно урчал, как сытый зверь, наконец получивший то, что так долго выслеживал. Мой, — пульсировало где-то в груди, в висках, в кончиках пальцев. Мой, мой, мой. Он вспомнил, как Уилл произнёс это слово — «альфа». Не как вопрос, не как просьбу, а как утверждение, как факт, как ключ, открывающий дверь в комнату, где Майк даже не подозревал, что заперт. И когда Уилл встал на колени, когда его спина выгнулась, подставляясь, открываясь, — Майк почувствовал, как что-то внутри него щёлкает, встаёт на место, замыкая цепь, которая, казалось, была разорвана с самого их знакомства. Ты не бета, — хотел сказать он тогда, вжимаясь лицом в его шею, чувствуя, как под языком пульсирует кровь. Ты не можешь быть бетой. Не для меня. Но он промолчал. Потому что слова были лишними, когда тело Уилла говорило громче любых тестов, любых лабораторий, любых докторов, которые убеждали его в обратном. Теперь, когда яблочный запах осел, стал мягче, почти неотличимым от обычной ванили, Майк чувствовал, как его собственная грудь наполняется чем-то, что не имело названия. Удовлетворение? Близость? Или просто тот самый покой, который он искал всю свою сознательную жизнь, сам того не подозревая. Он уже начал проваливаться обратно в сон, когда резкий, требовательный стук разорвал тишину. — Эй, вы там! — голос Макс пробивался сквозь дверь, бодрый, безапелляционный, не терпящий возражений. — Подъём! Мы уже купили завтрак, ждём вас на улице. Через пятнадцать минут выезжаем, так что шевелитесь! Майк открыл глаза, чувствуя, как мир возвращается на свои места. Уилл рядом с ним дёрнулся, и Майк ощутил, как его тело мгновенно меняет позу — расслабленность исчезает, уступая место той самой собранности, которая появлялась у Уилла, когда он оказывался в центре чужого внимания. — Сейчас! — крикнул Майк в сторону двери, не слишком заботясь о том, чтобы звучать убедительно. Макс хмыкнула, и её шаги затихли в коридоре. Уилл выскользнул из кровати с такой скоростью, словно простыни вдруг стали огненными. Майк успел заметить только мелькнувшую спину, светлые волосы, разметавшиеся по воздуху, и то, как быстро Уилл натянул первые попавшиеся шорты, даже не глядя, чьи они. Его щёки горели ярким, густым румянцем, который спускался на шею, на ключицы, исчезая за воротником футболки, которую он натянул через голову, даже не застегнув пуговицы. — Я в душ, — бросил он, не глядя на Майка, и исчез за дверью ванной, оставив после себя только шлейф сбившегося дыхания и запах, в котором яблоко всё ещё спорило с ванилью. Майк остался лежать, глядя в потолок. Он слышал, как зашумела вода, как Уилл двигался там, в тесном пространстве ванной, и чувствовал, как его собственное тело начинает оживать снова — не от желания, а от той самой глухой, тянущей тоски, которая была сильнее любого возбуждения. Всё хорошо, — сказал он себе, проводя ладонью по ещё тёплому месту, где только что лежал Уилл. Всё хорошо. Ему понравилось. Я видел. Я чувствовал. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова возникла картина: Уилл на коленях, его спина, выгнутая дугой, его пальцы, вцепившиеся в подушку, его голос, сорвавшийся на стон, когда Майк наконец ускорился, вжимаясь между его бёдер, чувствуя, как влага растекается по коже, делая скольжение лёгким, почти невесомым. Он слышал, как Уилл выдохнул его имя, как его тело содрогнулось, как он кончил, выплёскиваясь горячо на пальцы Майка, на простыни, на себя. И как потом, когда всё закончилось, Уилл лежал, прижавшись к нему, и его дыхание было ровным, спокойным, и он не пытался отодвинуться, не искал оправданий, не притворялся, что ничего не случилось. Он просто был рядом. Вода в душе стихла, и через минуту дверь ванной приоткрылась, выпуская клубы пара и Уилла, который стоял на пороге, завёрнутый в полотенце, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. Он протянул руку, и Майк поймал летящее в него полотенце. — Иди, — сказал Уилл, и его голос звучал ровно, хотя румянец на щеках ещё не угас. — Вода ещё горячая. Майк не двинулся с места. Он смотрел на Уилла, на то, как капли воды стекают по его шее, исчезая за краем полотенца, на то, как его пальцы нервно теребят край ткани, и чувствовал, как в груди разливается что-то огромное, почти болезненное. — Всё хорошо? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, слишком тихо для того, чтобы это можно было назвать вопросом. — Тебе... понравилось? Уилл поднял на него глаза, и в них не было сомнения, не было попытки уйти от ответа. Только та самая мягкость, которая всегда заставляла Майка забывать, как дышать. — Да, — сказал он, и уголки его губ дрогнули, складываясь в медленную, тёплую улыбку. — Мне понравилось. Он кивнул, словно подтверждая самому себе, и отвернулся, чтобы найти на стуле свои джинсы. Майк смотрел, как он одевается — неторопливо, почти лениво, и каждый его жест, каждое движение было таким родным, таким привычным, что у Майка защипало в глазах. Он заставил себя подняться, сунул ноги в тапки, бросил последний взгляд на смятую, влажную простыню, которую потом придётся объяснять, и скользнул в ванную. Вода была горячей, почти обжигающей, и Майк стоял под ней, чувствуя, как пар заполняет лёгкие, как смывает остатки ночи, оставляя после себя только чистоту и странное, непривычное спокойствие. Он думал о том, что, наверное, это и есть то самое чувство, которое ищут люди всю жизнь — когда ты просыпаешься и знаешь, что всё правильно. Что ты там, где должен быть. С тем, с кем должен быть. Он выключил воду, насухо вытерся, натянул первые попавшиеся шорты и вышел из ванной, пахнущий мылом и свежестью. — Готов? — спросил Майк, прислоняясь к косяку. Уилл поднял голову, и его лицо озарилось самой улыбкой. — Почти, — ответил он, застёгивая молнию. — Пошли, а то Макс нас убьёт. Они вышли на улицу, и утреннее солнце ударило в глаза, заставляя щуриться. Воздух был ещё прохладным, но в нём уже чувствовалась та самая липкая, тягучая жара, которая обещала превратить день в испытание. У RV стояли Макс, Лукас, Дастин и Эл — все с бумажными пакетами и стаканчиками кофе в руках, оживлённо переговариваясь. — Наконец-то! — воскликнул Дастин, едва завидев их. — Мы уже думали, что придётся ехать без вас! — Не дождёшься, — парировал Майк, подходя ближе и забирая у него из рук один из пакетов. Внутри оказались пончики — свежие, присыпанные сахарной пудрой, с начинкой из клубничного джема, которая вытекала, стоило откусить первый кусок. Майк сунул один в рот, чувствуя, как сладость растекается по языку, и поймал себя на том, что смотрит на Уилла, который стоял рядом, отщипывая от своего пончика маленькие кусочки, задумчиво глядя куда-то в сторону. — Выспались? — спросила Макс, и в её голосе слышалась та самая насмешливая нотка, которая могла означать всё что угодно. Майк сделал вид, что не заметил. — Как никогда, — ответил он, откусывая ещё один кусок. Уилл рядом с ним кашлянул, и Майк почувствовал, как его щёки начинают гореть. — Ладно, — Лукас хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Давайте выдвигаться. До Орландо семь часов, если не больше. Я хочу успеть заселиться до темноты. Они забросили оставшиеся сумки в багажник, распределились по местам, и RV тронулся, выруливая на трассу. Майк и Уилл оказались на диванчике за столом около окна где их плечи соприкасались, а колени почти упирались в спинку переднего кресла. Майк чувствовал тепло, исходящее от Уилла, и его запах — всё ещё ванильный, но с той самой ноткой, которая появлялась только после того, как они были близко. Он хотел спросить, чувствует ли Уилл что-то подобное, но вместо этого просто положил руку на сиденье между ними, и через секунду пальцы Уилла легли поверх его, переплетаясь, сжимаясь, отпуская. За окном тянулись пейзажи, которые постепенно менялись: густые леса Джорджии уступали место более открытым пространствам, где небо казалось выше, а горизонт — шире. Иногда проносились фермы с аккуратными рядами апельсиновых деревьев, иногда — придорожные закусочные с вывесками, обещающими «самый лучший пирог в мире». Дастин пытался вести учёт всех достопримечательностей, которые они проезжали, но быстро сбился, погрузившись в спор с Лукасом о том, какая музыка лучше всего подходит для долгих поездок. Эл сидела впереди, уткнувшись в окно, и её лицо было спокойным, почти отрешённым. Макс рядом с ней что-то читала, время от времени комментируя вслух самые захватывающие моменты, чем неизменно вызывала гневное шипение Дастина, который утверждал, что «спойлеры — это преступление против человечности». Майк слушал их перепалку краем уха, но большую часть времени он просто сидел, чувствуя руку Уилла в своей, и смотрел, как за окном медленно проплывают мили, превращаясь в километры, которые отделяли их от одного города и приближали к другому. Где-то после полудня Уилл откинул голову на его плечо, и его дыхание стало ровным, глубоким. Майк повернул голову, чувствуя, как волосы Уилла щекочут его щёку, как его ресницы дрожат, когда машина попадает в очередную яму на дороге. Он спал — спокойно, беззаботно, доверчиво, и от этого зрелища у Майка сжималось сердце. Он закрыл глаза, чувствуя, как сон начинает затягивать его в свои объятия, и последнее, что он осознал, прежде чем провалиться в темноту, было тепло руки Уилла, переплетённой с его собственной. Они въехали в Орландо, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в густые, почти осязаемые оттенки розового и золотого. Город встретил их жарой, которая, казалось, выжимала влагу из всего живого, и светом, отражающимся от тысяч окон, создавая иллюзию бесконечного, мерцающего пространства. RV медленно пробирался по широким проспектам, где пальмы стояли ровными рядами, а воздух пах бензином, цветами и чем-то ещё, что Майк не мог определить, но что заставляло его сердце биться быстрее. — Вот он, — сказал Лукас, сворачивая на подъездную дорожку небольшого мотеля, который казался оазисом среди бетонных джунглей. Они вылезли из машины, разминая затёкшие ноги, и Майк поймал себя на том, что смотрит на Уилла, который стоял, задрав голову к небу, и его лицо было освещено последними лучами солнца. — Нравится? — спросил Майк, подходя ближе. Уилл повернулся к нему, и его улыбка была такой яркой, такой открытой, что у Майка перехватило дыхание. — Очень, — сказал он. — Спасибо. Майк хотел сказать, что не за что, что это не он выбирал, что это всё Лукас с его картами и Дастин с его бесконечными списками. Но вместо этого он просто взял Уилла за руку и потянул к зданию, где их уже ждали ключи от номеров. — Пошли, — сказал он. — У нас ещё целый вечер впереди. И когда Уилл сжал его пальцы в ответ, Майк почувствовал, как внутри разливается то самое чувство, которое он так долго искал. Оно не имело названия. Оно было слишком большим, слишком огромным, чтобы уместиться в одно слово.