Prime Mike

Занести вещи в номера оказалось делом пятнадцати минут. Лукас, как всегда, взял на себя командование (только потому что, Майк ему позволял) — распределил ключи, проследил, чтобы сумки не перепутали, и даже успел поругаться с Дастином из-за того, что тот снова занял не свою половину кровати. Макс и Эл скрылись в своём номере почти сразу, сославшись на усталость, но Майк заметил, как Макс на ходу коснулась пальцев Эл, и та улыбнулась — коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы воздух вокруг них на секунду стал теплее. Сам Майк закинул их с Уиллом сумки в номер, даже не глядя на обстановку — успеется. Его Альфа внутри был спокоен, но не расслаблен. Скорее, собран, как перед прыжком. Весь день этот запах — яблоко, пряное, с нотами корицы, — то усиливался, то почти исчезал, и Майк уже научился читать его, как открытую книгу. Сейчас, когда Уилл стоял рядом, перебирая карту парка, которую им дали на ресепшене, его запах был ровным, почти обычным. Почти. Где-то на грани восприятия всё ещё звенела та самая нота, от которой у Майка сводило клыки. Они собрались в холле через десять минут. Дастин, уже успевший переодеться в свежую футболку с надписью «Я не спорю, я просто объясняю, почему я прав», оживлённо жестикулировал, рассказывая Лукасу о том, что Орландо — это «мировая столица парков развлечений, чувак, ты вообще понимаешь, куда мы попали?». Лукас слушал вполуха, но кивал, потому что спорить с Дастином в его нынешнем состоянии было бесполезно — тот мог говорить часами, не нуждаясь в ответах. — Китайский ресторан, — объявила Макс, сверившись с картой, которую ей дала Эл. — Тут за углом, пешком десять минут. Идёмте, я умираю с голоду. Они вышли на улицу, и вечерний Орландо встретил их влажной, тягучей жарой, которая, казалось, проникала под кожу, смешиваясь с кровью. Пальмы вдоль тротуара отбрасывали длинные, причудливые тени, неоновые вывески отражались в лужах от недавнего дождя, и воздух пах бензином, жареным мясом, цветущими магнолиями и чем-то ещё — чем-то, что Майк не мог определить, но от чего его Альфа внутри довольно щурился. Уилл шёл рядом, почти касаясь его плечом, и Майк чувствовал его запах — яблоко отступило, уступив место привычной ванили, но теперь он знал, что это ничего не значит. Запах мог измениться в любую секунду. Он мог ударить в нос с новой силой, и тогда Майку пришлось бы снова бороться с собой, чтобы не схватить Уилла, не утащить в ближайшую подворотню, не вжать в стену и не… Он одёрнул себя. Не сейчас. Не здесь. Ресторан оказался небольшим, но уютным — красные бумажные фонарики под потолком, деревянные столы с лакированной поверхностью, запах соевого соуса, имбиря и жареного кунжутного масла. Их усадили за круглый стол в глубине зала, и Дастин немедленно завладел меню, начав зачитывать названия блюд с таким энтузиазмом, словно декламировал поэму. — Смотрите, тут есть «Кунг Пао» с курицей, и «Ма По Тофу», и димсамы! Я возьму димсамы. И лапшу. И, наверное, утку по-пекински, если они её нормально готовят. И... — Дастин, ты не съешь всё это, — перебил Лукас, забирая у него меню. — Выбери что-то одно. — Я съем. У меня метаболизм. — У тебя не метаболизм, а дыра в желудке, — фыркнула Макс. — И хватит уже, дай другим посмотреть. Они сделали заказ — щедрую порцию всего, что казалось интересным, — и пока ждали, обсуждали завтрашний день. Орландо славился парками развлечений как и говорил Хендерсон, и они уже решили, что пойдут в Universal — Дастин настаивал на том, что там «лучшие американские горки во всей Флориде», и никто не стал спорить, потому что спорить с Дастином, когда он в таком состоянии, было всё равно что пытаться остановить поезд голыми руками. — Встаём в семь, — сказал Лукас, деловито помечая что-то в своём блокноте. — Завтрак в отеле, выезжаем в восемь. Парк открывается в девять, я хочу успеть к открытию, чтобы не стоять в очередях. — Ты серьёзно? — простонала Макс. — В отпуске? В семь утра? — А ты хочешь простоять два часа в очереди на атракционах? Макс закатила глаза, но спорить не стала. Эл, сидевшая рядом с ней, мягко коснулась её руки, и Макс выдохнула, расслабляясь. Майк заметил этот жест, заметил, как пальцы Эл задержались на запястье Макс на секунду дольше, чем нужно, и почувствовал укол чего-то, похожего на зависть. Не потому, что он хотел быть на месте Эл или Макс. А потому, что он хотел вот так же — просто коснуться Уилла, и чтобы это было нормально. Чтобы Уилл не отстранялся, не переводил всё в шутку, не напоминал, что он «просто бета». Он покосился на Уилла. Тот сидел, подперев щёку ладонью, и рассеянно водил пальцем по краю стакана с водой. Его запах был спокойным, но в нём появилось что-то новое — лёгкая, едва уловимая нотка, которую Майк не мог расшифровать. Не тревога. Не возбуждение. Что-то другое. Что-то, от чего его Альфа внутри напрягся, принюхиваясь. Еда прибыла быстро — официант, пожилой бета с уставшими глазами, расставил тарелки, пожелал приятного аппетита и исчез. Дастин немедленно набросился на свои димсамы, Лукас методично раскладывал лапшу по тарелкам, а Макс и Эл делили утку, тихо переговариваясь. Майк ел машинально, не чувствуя вкуса. Он смотрел, как Уилл пробует кусочек тофу, как морщится — слишком остро, — и запивает водой, и что-то внутри него сжималось от нежности. Уилл никогда не любил слишком острую еду. Майк знал это. Знал, что Уилл предпочитает мягкие, сливочные вкусы, что он не ест кинзу, что любит, когда рис приготовлен с чуть большим количеством масла, чем обычно. Он знал о Уилле всё. И это знание было его сокровищем, его тайной, его самым ценным достоянием. — Майк, — голос Уилла вырвал его из мыслей. — Ты не будешь свой десерт? Майк моргнул, глядя на тарелку, где лежал нетронутый кусок мангового пудинга. Он даже не заметил, как его поставили. Уилл, который обычно не проявлял особого интереса к сладкому, смотрел на пудинг с таким выражением, что Майк почувствовал, как его Альфа внутри довольно урчит. — Бери, — сказал он, пододвигая тарелку. — Я не голоден. Уилл улыбнулся — той самой мягкой, тёплой улыбкой, от которой у Майка всегда слабели колени, — и взял ложку. Он попробовал пудинг, и его глаза на секунду прикрылись от удовольствия. Майк смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, невыразимое. Он готов был купить весь этот ресторан, весь этот город, весь этот мир, если бы это значило, что Уилл будет смотреть так на него. Не на пудинг. На него. Когда шатен отлучился в туалет, Майк подозвал официанта. — Упакуйте, пожалуйста, четыре вида ваших лучших десертов, — сказал он, понижая голос, чтобы никто за столом не услышал. — С собой. Официант кивнул и исчез на кухне. Лукас, сидевший напротив, поднял бровь, но ничего не сказал — только усмехнулся уголком губ и вернулся к своей лапше. Майк сделал вид, что не заметил. Он поймал себя на том, что делает это снова — покупает, заказывает, приносит, заботится. Его Альфа внутри требовал: дай омеге всё, что он хочет. Накорми. Укрой. Защити. И Майк подчинялся, даже не задумываясь. Потому что видеть, как у Уилла загораются глаза, как он улыбается, как его запах становится чуть слаще, — это было лучшей наградой, которую он мог получить. Уилл вернулся, и они продолжили ужин. Майк старался не думать о том, что весь вечер Уилл был каким-то отстранённым — не холодным, нет, просто… не здесь. Его взгляд иногда уходил в сторону, он отвечал невпопад, и его запах то усиливался, то почти исчезал, как будто он сам не мог решить, что чувствует. Майк не давил. Он знал, что если начнёт накручивать себя, то взбесит Уилла, и станет только хуже. Поэтому он просто был рядом. Дышал. Ждал. В какой-то момент, когда Уилл отошёл поговорить с Эл на улицу, Майк наклонился к Лукасу. — Ты чувствуешь его запах? — спросил он тихо, так, чтобы никто больше не слышал. Лукас посмотрел на него с недоумением, принюхался, покачал головой. — Нет, — сказал он. — А что, должен? Майк не ответил. Только сжал челюсти и отвернулся. Лукас не чувствовал. Никто не чувствовал. Только он. Все как обычно. И это сводило его с ума — быть единственным, кто знает, единственным, кто ощущает этот яблочный, пряный, пьянящий запах, который с каждым часом становился всё сильнее, всё настойчивее. Его Альфа внутри рычал от удовольствия и отчаяния одновременно. Мой, — пульсировало в висках. — Только мой. Никто больше не знает. Никто больше не чувствует. В номер они вернулись около одиннадцати. Прощание с ребятами вышло коротким — все устали, даже Дастин, который обычно мог болтать до утра, зевал, прикрывая рот ладонью. Макс и Эл скрылись за своей дверью первыми, Лукас утащил Дастина в их номер, что-то ворча про то, что «если ты опять будешь храпеть, я тебя убью». Майк толкнул дверь их с Уиллом номера и замер на пороге, пропуская того вперёд. Номер был хорош. Даже очень. Большая кровать с белоснежными простынями, панорамное окно, выходящее на городские огни, балкон с парой плетёных кресел, диван у стены, телевизор на тумбе. Майк поставил пакет с десертами на журнальный столик и огляделся, чувствуя, как его Альфа внутри оценивает территорию — безопасно, уютно, подходит для омеги. Уилл подошёл к нему, и его взгляд упал на пакет. — Майк, что это? Майк посмотрел на него чувствуя, как уголки губ поднимаются сами собой. Он не планировал это скрывать, но и не ожидал, что Уилл заметит так быстро, хотя не заметить бумажный пакет было сложно. — Я взял десерты, — сказал он, и его голос прозвучал чуть более гордо, чем он хотел. — В ресторане. На пробу. — О, правда? — У Уилла загорелись глаза. Буквально. Майк видел, как расширились его зрачки, как на щеках появился лёгкий румянец, как его запах стал чуть слаще, чуть ярче. Альфа внутри Майка заурчал от удовольствия, чувствуя, как омега радуется тому, что он принёс. — Да, — сказал Майк с ухмылкой, которая, он знал, выглядела самодовольной. Уилл ущипнул его в бок. Быстро, ловко, сильно. — Ауч! — Майк схватился за ушибленное место, глядя на Уилла с искренним недоумением. — За что?! Уилл хихикнул, и этот звук — лёгкий, тёплый, родной — разлился по груди Майка, смывая остатки напряжения. — За твоё самодовольство, — сказал Уилл и, больше не глядя на него, сел на диван, подтянув под себя одну ногу. Майк смотрел, как он достаёт из пакета коробочки — аккуратные, перевязанные ленточками, — и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное. Уилл был так красив в этот момент — в свете ночника, в своей серой футболке, которая сползла с плеча, открывая ключицу. Майк хотел подойти, прижать его к себе, уткнуться носом в шею и никогда не отпускать. Вместо этого он плюхнулся на диван рядом, чувствуя, как пружины прогибаются под их общим весом. Шатен открыл первую коробочку. Пари-Брест — французский десерт из заварного теста с ореховым кремом, который выглядел так, словно его создавали для того, чтобы фотографировать. Уилл замер, глядя на него, и Майк увидел, как его губы приоткрываются, как дыхание сбивается. — Ого, Майк, серьёзно? — голос Уилла был тихим, почти благоговейным. — Я всегда мечтал попробовать Пари-Брест. Офигеть. Ты когда-нибудь пробовал такое? Майк покачал головой, не в силах отвести от него взгляд. Уилл смотрел на десерт так, словно это было величайшее сокровище в мире, и Майк чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле. Не от десерта. От того, как горели его глаза, как он прикусывал губу, как его пальцы осторожно, почти благоговейно касались края коробочки. — Нет, — сказал Майк, и его голос прозвучал хрипло. — Не пробовал. Уилл быстро достал из пакета деревянные приборы — две маленькие ложечки, — открыл коробочку и, не задумываясь, зачерпнул первый кусочек. И протянул Майку. Этот жест — такой простой, такой естественный, — ударил Майка сильнее, чем любое прикосновение. Уилл всегда давал ему первый кусок. Всегда. С тех пор, как они были детьми и делили одно печенье на двоих. Уилл всегда отдавал ему самое лучшее, самое большое, самое первое. И Майк, принимая это, чувствовал, как его Альфа внутри урчит от удовлетворения, от того, что омега заботится о нём, кормит его, делится с ним, кто бы, что не говорил он жил в своем мире, где Уилл его омега. Он аккуратно взял кусочек в рот, чувствуя, как ореховый крем тает на языке, как слоёное тесто хрустит, рассыпаясь крошками. Вкус был потрясающим, но кудрявый почти не замечал его. Он смотрел, как Уилл, не дожидаясь его реакции, отправляет следующий кусочек себе в рот и замирает, прикрыв глаза. — М-м-м, — промычал Уилл, и этот звук — низкий, горловой, полный удовольствия, — прошёлся по позвоночнику Майка электрическим разрядом. — О, боже, это максимально вкусно. Парень кивнул, не в силах говорить. Он смотрел, как Уилл ест — медленно, смакуя каждый кусочек, как его губы смыкаются вокруг ложечки, как он облизывает её, собирая остатки крема, и чувствовал, как его собственный член начинает твердеть. Не сейчас, — приказал он себе. — Не здесь. Не так. Но его Альфа внутри уже проснулся и ему хотелось врезать себе. Они съели Пари-Брест, деля каждый кусочек поровну, потом перешли к тирамису. Уилл зачерпывал крем, пропитанный кофе, и его глаза снова закрывались от удовольствия, и Майк думал, что готов смотреть на это вечно. Китайские десерты — моти с красной фасолью и какой-то рисовый пудинг — им не понравились. Уилл попробовал, сморщил нос, отодвинул коробочки в сторону. — Не наше, — резюмировал он, и Майк кивнул, соглашаясь. — Не наше, — повторил он. Уилл откинулся на спинку дивана, сытый, довольный, с лёгким румянцем на щеках. Его запах был спокойным, почти умиротворённым, но где-то на грани восприятия всё ещё звенела та самая яблочная нота, от которой у Майка сводило клыки. — Пойду в душ, — сказал Уилл, поднимаясь. Майк дёрнулся следом, даже не успев подумать. — Я с тобой. Уилл остановился, обернулся, и на его лице появилась улыбка — мягкая, дразнящая, от которой у Майка подкашивались колени. — Нет, — сказал он, хихикнув. — Даже не думай. И скрылся за дверью ванной, оставив Майка стоять посреди номера с открытым ртом и чувством, что его только что обвели вокруг пальца. Ну и ладно, — подумал он, пытаясь убедить себя, что ему не обидно. — Не так уж и хотелось. Врал. Хотелось. Всегда хотелось. Он попытался чем-то занять руки. Настроил кондиционер — проверил температуру, убедился, что ночью не будет жарко, потому что Уилл плохо спал в духоте. Расстелил кровать — проверил простыни, чтобы они были чистыми, без единой складочки, потому что Уилл любил, когда постель идеально заправлена. Обошёл номер, проверяя, заперта ли балконная дверь, выключил верхний свет, оставив только ночник. И сел на край кровати, ожидая. Этот чёртов запах яблока не выходил у него из головы. Он думал о нём весь день. С того самого момента, как проснулся утром и почувствовал его — резкий, пряный, требующий, — и до сих пор, когда Уилл был за стеной, а его запах просачивался сквозь щели, смешиваясь с паром и мылом. Майк знал, что это значит. Знал, что такие запахи не появляются просто так. Знал, что у омег в течке меняется аромат — становится гуще, слаще, откровеннее, — но у Уилла он менялся на яблочный, и это не укладывалось в голове. Он прокручивал в памяти всё, что знал об омегах. Обычные омеги презентовались в двенадцать-тринадцать, иногда раньше, иногда позже. Их запах был очевиден, их течки были регулярными, их феромоны действовали на альф безотказно. Но Уилл не был обычным. Уилл был бетой по всем тестам. Уилл не чувствовал собственного запаха. Уилл не проходил через течки — по крайней мере, не так, как это описывали в учебниках. Он читал об этом давно, в одной из книг, которые ему давали в лаборатории. Среди десятков страниц о генетике, феромонах, иерархиях — один короткий абзац, который он тогда пролистал, не придав значения. Энигма Омеги. Самый редкий тип омег, настолько редкий, что многие учёные сомневались в их существовании. Они презентовались очень поздно — в семнадцать, восемнадцать, даже в двадцать лет. Их презентация могла пройти незаметно, без явных признаков, которые были у обычных омег. Их запах был слабым, почти неуловимым, и часто воспринимался бетой или даже альфой как нейтральный. Их течки были нерегулярными, скрытыми, и только Прайм-альфы — да, только Праймы — могли их почувствовать. Майк замер, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. Прайм-альфа. Он был единственным Праймом на сотни миль вокруг. Единственным, кто мог чувствовать запах Уилла. Единственным, кто мог знать. Он провёл ладонью по колену, чувствуя, как мысли разгоняются, как кусочки пазла начинают складываться в единую картину. Запах Уилла, который никто, кроме него, не чувствовал. То, как тело Уилла реагировало на его прикосновения — влага, которой не должно было быть у беты. То, как Уилл назвал его альфой и подчинился его голосу (от этого воспоминания волна жара прямиком ударила между ног). То, как его запах менялся — ваниль на яблоко, — когда он был возбуждён в последний раз. Всё это кричало об одном. Уилл был Энигма Омегой. Самым редким, самым скрытым, самым невозможным типом омег. И он, Майк, был единственным, кто мог это доказать. Но как? Девяностые годы, чёрт бы их побрал. Ни интернета, ни телефона в номере, ни возможности позвонить маме — хотя, если честно, он бы не стал обсуждать это с мамой. Ни с отцом, который вряд ли вообще знал, что такие омеги существуют. Ему нужны были книги. Или лаборатория. Или кто-то, кто разбирался в этом лучше, чем он. Завтра они собирались в парк развлечений. Universal. Толпы людей, очереди, аттракционы, Дастин, который будет таскать их за собой по всему парку. Майк не сможет оставить Уилла одного — даже с Лукасом, даже с Макс. Его Альфа внутри уже рычал при мысли о том, что Уилл будет в толпе, среди чужих запахов, чужих взглядов, чужих прикосновений. Он должен быть рядом. Должен защищать. Но ему нужно было время. Нужно было найти библиотеку. Или больницу. Или хотя бы книжный магазин, где могли быть медицинские справочники. Он так глубоко ушёл в свои мысли, что не заметил, как вода в душе стихла, как открылась дверь ванной, как Уилл вышел и замер на пороге, глядя на него. — Майк. Голос Уилла вырвал его из размышлений. Майк поднял голову и замер. Парень стоял, облокотившись о косяк двери, скрестив руки на груди. Одна бровь была приподнята, на губах играла улыбка — мягкая, дразнящая, знающая. Он был полностью голым, если не считать белого махрового полотенца, которое висело на его бёдрах, едва держась, открывая взгляду всё — плечи, грудь, живот, длинные ноги, бёдра, которые Майк хотел сжимать, кусать, целовать. У Майка отвисла челюсть. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, не в силах выдавить ни звука. Его Альфа внутри замер, а потом зарычал — низко, горлово, требовательно. Омега. Мой. Голый. Мокрый. Пахнет яблоком. Хочу. — Майк, ты чего? — Уилл наклонил голову, и его улыбка стала шире. — Такое ощущение, будто ты планируешь что-то гениальное. Майк сглотнул. Слова застряли в горле, и всё, что он мог, — это смотреть. На капли воды, стекающие по шее Уилла, по ключицам, по груди, исчезающие за краем полотенца. На то, как влажные волосы прилипали ко лбу, как ресницы слиплись от воды, как губы блестели, чуть приоткрытые, дразнящие. Уилл усмехнулся, развернулся и нагнулся к чемодану. Полотенце натянулось на его ягодицах, открывая взгляду бёдра, длинные, гладкие, влажные, и Майк застонал — тихо, почти беззвучно, сжимая простыни в кулаках. Уилл достал из чемодана футболку — большую, белую, которую Майк носил иногда, — и натянул её через голову. Потом, не глядя на него, сдёрнул полотенце и бросил его на стул, оставшись в одних белых боксерах, которые обтягивали его бёдра, подчёркивая каждую линию. Майк больше не мог оторвать взгляда от его бёдер. От того, как ткань боксеров обтягивает их, как они двигаются, когда Уилл идёт к кровати, как мышцы напрягаются под кожей. — Майк, — голос Уилла был дразнящим, низким, с нотками смеха. — Майк. Альфа с трудом поднял глаза, встречаясь с ним взглядом. Уилл стоял прямо перед ним, улыбаясь, и его пальцы показывали на его собственное лицо. — Возвращайся обратно, — сказал он, и в его голосе звенело веселье. — Мои глаза тут. Майк неловко улыбнулся, чувствуя, как краска заливает щёки. Он был пойман с поличным — снова, — но ему было плевать. Уилл был здесь. В его футболке. В его номере. В его жизни. И это было всё, что имело значение. — Прости, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Задумался. Уилл хмыкнул, забираясь на кровать, и Майк почувствовал, как матрас прогибается под его весом. Уилл устроился рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы Майк чувствовал тепло его тела и запах — яблоко, ваниль, мыло, что-то ещё, что было только Уиллом. — О чём? — спросил Уилл, поворачиваясь на бок и подпирая голову рукой. Его глаза в свете ночника казались тёмными, глубокими, и Майк видел в них что-то, чего не видел раньше. Может быть, любопытство. Может быть, что-то большее. — О завтрашнем дне, — соврал Майк. — О парке. О том, как мы будем кататься на горках. Уилл усмехнулся, и его пальцы легли на руку Майка, поглаживая, успокаивая. — Врёшь, — сказал он мягко. — Но я не буду спрашивать. Майк выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Он повернулся на бок, лицом к Уиллу, и их колени соприкоснулись. Уилл не отодвинулся. Его запах был спокойным, почти умиротворённым, но где-то на грани восприятия всё ещё звенела та самая яблочная нота, от которой у Майка сводило клыки. — Спасибо за десерты, — сказал Уилл, и его голос был тихим, тёплым. — Это было… очень вкусно. И очень неожиданно. — Я хотел сделать тебе приятно, — признался Майк, и это была правда. — Ты редко просишь сладкое. А сегодня... И я подумал… Он не договорил. Уилл смотрел на него, и в его глазах было что-то, от чего у Майка перехватило дыхание. — Ты всегда думаешь обо мне, — сказал Уилл, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. — Всегда. Майк не ответил. Он просто смотрел на Уилла, чувствуя, как его Альфа внутри довольно урчит, прижимаясь к омеге, который был так близко, так тепло, так правильно. — Это странно? — спросил он наконец. Уилл покачал головой. — Нет, — сказал он. — Это… приятно. Очень. Майк наклонился и быстро, почти невесомо, поцеловал его в плечо — туда, где футболка сползла, открывая бледную кожу и тонкую линию ключицы. Губы коснулись тёплой, чуть влажной после душа кожи, и Майк почувствовал, как Уилл вздрагивает — едва заметно, но достаточно, чтобы его Альфа внутри заурчал от удовлетворения. Он отстранился и встал с кровати. Нужно было в душ. За день он успел вспотеть — сначала в душном RV, потом на прогулке по Орландо, потом в ресторане, — и мысль о том, чтобы лечь в чистую постель грязным, была ему противна. Не потому, что он был чистюлей. А потому, что Уилл заслуживал, чтобы рядом с ним лежал альфа, который пахнет свежестью, а не дорожной пылью. Он потянулся к чистому полотенцу, которое висело на спинке стула, и уже сделал шаг в сторону ванной, когда голос Уилла остановил его. — Ты куда? Майк обернулся. Уилл сидел на кровати, поджав под себя одну ногу, и смотрел на него. В тусклом свете ночника его глаза казались огромными, тёмными, и в них было что-то, чего Майк не мог разобрать. — В душ, — ответил он, пожимая плечами. — Я грязный. Не хочу ложиться таким. Уилл покачал головой. Медленно, почти лениво, но в этом жесте была какая-то неожиданная твёрдость. — Не надо. Майк замер. Полотенце в его руках вдруг стало невыносимо тяжёлым, а воздух в комнате — гуще. Он смотрел на Уилла, ожидая, что тот рассмеётся, скажет, что это шутка, но Уилл не смеялся. Его лицо было серьёзным, а на щеках медленно, но верно расцветал румянец — густой, яркий, спускающийся от скул к шее, исчезая за воротником футболки. — Почему? — спросил Майк, и его голос прозвучал глухо, непонимающе. Мозг отказывался складывать эту информацию во что-то осмысленное. Уилл, который всегда первым шёл в душ, который всегда пах мылом и свежестью, который обожал чистоту. Шатен отвёл взгляд. Его глаза обежали комнату — балкон, шторы, тумбочку, — останавливаясь на чём угодно, только не на Майке. Он забрался под лёгкое одеяло, натянул его до подбородка и повернулся лицом к балкону, так что Майк видел только его затылок, влажные волосы, разметавшиеся по подушке, и край уха, который горел ярким, предательским румянцем. — Просто не надо идти в душ, — сказал Уилл, и его голос прозвучал приглушённо, утопая в подушке. — Меня не беспокоит твой запах. Кудрявый стоял, сжимая полотенце в руках. Он чувствовал, как пальцы немеют, как сердце начинает колотиться где-то в горле, как его Альфа внутри замирает, а потом издаёт звук — низкий, горловой, полный такого удовлетворения, что Майк испугался, что его услышат. Уиллу нравился его запах. Уилл сказал это вслух. Ну не прямо, но сказал. Не в шутку, не в ответ на его вопрос, а сам, по собственной воле, краснея и отводя взгляд. Он бы соврал, если бы сказал, что только что чуть ли не кончил от этих слов. Член дёрнулся в боксерах, наливаясь кровью, и Майк сжал челюсти, пытаясь взять себя в руки. Его Альфа внутри урчал, как огромный, довольный кот, и требовал немедленно забраться в кровать, прижаться к Уиллу, вдохнуть его запах и позволить ему вдыхать свой. — Хорошо, — выдавил он, и голос прозвучал хрипло, сдавленно и жалко. — Ладно. Он бросил полотенце обратно на стул, но всё равно пошёл в ванную. Не мыться — он не мог ослушаться прямого желания Уилла, — но хотя бы умыться, почистить зубы, привести себя в порядок. Он включил холодную воду, плеснул в лицо раз, другой, третий, чувствуя, как ледяные капли стекают по шее, по груди, остужая разгорячённую кожу. Посмотрел на себя в зеркало — раскрасневшиеся щёки, расширенные зрачки, губы, которые всё ещё горели от короткого поцелуя в плечо Уилла. Он выглядел так, словно его только что трахнули, а не сказали несколько слов. «Меня не беспокоит твой запах». Майк прокрутил эту фразу в голове снова и снова, и с каждым разом она становилась всё более пьянящей. Уилл, который мог бы сказать «мне нравится твой запах» или «ты пахнешь хорошо», сказал именно так — не беспокоит. Словно это было чем-то обыденным, чем-то, что он принял как данность. Словно запах Майка был для него таким же естественным, как воздух, которым он дышал. Альфе очень хотелось так думать. Он почистил зубы, стараясь не думать о том, что его запах останется на подушке, на простынях, на коже Уилла, и вышел из ванной. В комнате было почти полностью темно. Шторы задёрнуты, и только очень-очень слабый свет ночника — крошечная лампочка у изголовья, которую Майк оставил включённой, — отбрасывал на стены размытые, золотистые тени. Кондиционер безшумно гудел, нагоняя прохладу, и воздух в номере был свежим, но не холодным — идеально для сна. Майк на цыпочках подошёл к кровати хотя знал, что Уилл лежавший на боку не спит, его дыхание было ровным, глубоким. Майк уже передумал решив, что тот правда уснул, и осторожно, стараясь не шуметь, откинул край одеяла, собираясь лечь. — Долго ты, — раздался голос Уилла. Не сонный. Вполне бодрый. И в нём слышалась улыбка. Майк замер с поднятым одеялом в руке. — Я думал, ты спишь, — сказал он. Уилл повернулся. Медленно, лениво, перекатываясь на спину, и теперь они лежали лицом друг к другу. В тусклом свете ночника Майк видел его глаза — тёмные, блестящие, с прищуром, который означал, что Уилл задумал что-то, чего Майк пока не понимал. — Не сплю, — сказал Уилл. — Ждал тебя. Сердце Майка пропустило удар. Он быстро забрался под одеяло, чувствуя, как прохладные простыни касаются разгорячённой кожи, и лёг на бок, лицом к Уиллу. Их колени снова соприкоснулись, и на этот раз шатен не просто не отодвинулся — он чуть подвинулся ближе, так что их бёдра тоже соприкоснулись. — Ждал? — переспросил Майк, и его голос прозвучал хрипло. — Ну да, — Уилл пожал плечами, и это движение вышло таким небрежным, таким обыденным, что Майк на секунду забыл, как дышать. — Ты же мой сосед по кровати. Не могу же я заснуть, не убедившись, что ты устроился. Майк прищурился. В голосе Уилла была нотка, которая появлялась, когда он дразнил его, но не хотел, чтобы Майк сразу это понял. Его Альфа внутри насторожился, принюхиваясь, и Майк почувствовал, как запах Уилла меняется — яблоко стало чуть ярче, чуть слаще, и к нему примешалась лёгкая, почти незаметная нотка возбуждения. — Я устроился, — сказал Майк осторожно. — Можешь спать. Он лежал, глядя на Майка, и на его губах играла медленная, ленивая улыбка. — Знаешь, — сказал он, и его голос стал тише, интимнее, — а ты правда пахнешь. Сильно. Майк замер. Его Альфа внутри затаил дыхание. — И как? — спросил он, и его голос прозвучал почти умоляюще. — Как я пахну? Уилл сделал вид, что задумался. Его брови сошлись к переносице, губы поджались, и он смотрел куда-то в потолок, словно решал сложную математическую задачу. — Ну… — протянул он. — Как альфа. Майк разочарованно выдохнул. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который ты получишь, — парировал Уилл, и его улыбка стала шире, дразнящее. — Я не эксперт по запахам. Я просто бета, помнишь? Он сказал это легко, почти небрежно, но Майк услышал — или ему показалось, что услышал, — крошечную заминку перед словом «бета». Словно Уилл сам не до конца верил в то, что говорил. Но он не стал зацикливаться на этом. Не сейчас. Не когда Уилл лежал так близко, тёплый, расслабленный, и смотрел на него с этой своей невозможной улыбкой. — Ладно, — сказал Майк, сдаваясь. — Пусть будет «как альфа». Уилл удовлетворённо кивнул и снова повернулся на бок, теперь полностью лицом к Майку. Их носы почти соприкасались, и Майк чувствовал его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгким привкусом тирамису и кофе. Дрожь начала подниматься в его теле. — Знаешь, что ещё? — спросил Уилл, и его голос был шёпотом, предназначенным только для них двоих. — Что? — выдохнул Майк. — Твои волосы, — Уилл протянул руку и легонько коснулся кудрей Майка, убирая упавшую на лоб прядь. — Они всегда такие… растрёпанные. Ты вообще расчёсываешься? Майк моргнул. — Эм… иногда? Уилл фыркнул, и его пальцы задержались в волосах Майка на секунду дольше, чем нужно, прежде чем он убрал руку. — «Иногда», — передразнил он. — Я так и знал, тебя в детстве Миссис Уилер всегда за это ругала. — Эй! — возмутился Майк, но в его голосе не было злости. Только тепло. Только то самое, щенячье, что появлялось каждый раз, когда Уилл дразнил его. — Я расчёсываюсь! Просто у меня волосы такие. Вьются. — Вьются, — повторил Уилл, и его глаза блеснули. — Конечно. Вьются. А ты, значит, ни при чём. — Именно. Уилл хмыкнул и снова повернулся на спину, глядя в потолок. Майк лежал на боку, не в силах отвести от него взгляда. Его Альфа внутри мурлыкал, как огромный, довольный кот, и требовал придвинуться ближе, прижаться, вдохнуть. Но Майк держался. Ждал. — Знаешь, что я думаю? — снова заговорил Уилл, и в его голосе появилась новая нотка, игривая и веселая. — Что? — спросил он, уже готовый ко всему. — Я думаю, — Уилл повернул голову и посмотрел на него, — что ты специально не расчёсываешься. Чтобы я это делал. Майк открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Потому что… в этом была доля правды. Он не признавался в этом даже себе, но когда Уилл касался его волос — поправлял, убирал с лица, гладил, — его Альфа внутри таял, как масло на солнце. И он, возможно, бессознательно делал так, чтобы Уилл касался его чаще. — Это не так, — сказал он, но голос прозвучал неубедительно. — Так, — Уилл улыбнулся, и его улыбка была торжествующей. — Я знаю. Ты предсказуем, Майк Уилер. — Я не предсказуем! — Предсказуем, — Уилл зевнул, прикрывая рот ладонью, и Майк почувствовал, как его сердце сжимается от нежности. — Ты предсказуем, как… как восход солнца. Всегда встаёшь с одной и той же стороны. Всегда смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Майк молчал. Слова застряли в горле, и всё, что он мог, — это смотреть на Уилла, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, почти болезненное. — Это плохо? — спросил он наконец, и его голос прозвучал тихо, уязвимо. Уилл покачал головой. — Нет, — сказал он мягко. — Это… приятно. Я же говорил. Майк придвинулся ближе. Медленно, почти незаметно, словно боялся спугнуть момент. Он лежал на боку, а Уилл — на спине, глядя в потоло. Он прижался лбом к его виску — тёплому, чуть влажному после душа, и почувствовал, как Уилл глубоко вдохнул, вбирая его запах. Это было едва заметное движение — грудная клетка поднялась, задержалась на секунду и опустилась, — но Майк заметил. Его Альфа внутри заурчал от удовольствия, чувствуя, как омега вдыхает его, принимает, не отстраняется. Рука скользнула под простыню и легла на живот Уилла. Ткань футболки была тонкой, почти невесомой, и Майк чувствовал под ней тепло кожи, ровное дыхание, лёгкое напряжение мышц. Он прижался ближе, так что его грудь коснулась плеча Уилла, а бедро — бедра. И замер. Да, у него стоял. Стоял с тех самых пор, как Уилл сказал про его запах. Член пульсировал в боксерах, твёрдый, горячий, требующий внимания, и Майк молился, чтобы Уилл не заметил. Или заметил. Он сам не знал, чего хотел больше. — Майк, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, почти лениво, но в нём слышалось веселье. — У тебя там что-то… упирается… в меня. Майк замер. Кровь прилила к щекам, и он был рад, что в комнате темно. Хотя Уилл, наверное, всё равно чувствовал: по запаху, по тому, как напряглось его тело, по тому, как он перестал дышать. — Это… — начал он и осёкся. Что он мог сказать? «Извини»? «Я не специально»? «Ты сам виноват, потому что пахнешь яблоком и говоришь, что тебе нравится мой запах»? — Это что? — Уилл повернул голову, и теперь они лежали лицом к лицу, так близко, что Майк чувствовал его дыхание на своих губах. В тусклом свете ночника его глаза блестели, а на губах играла та самая улыбка — медленная, дразнящая, знающая. — Это твой альфа-инстинкт? Или ты просто рад меня видеть? Майк застонал, утыкаясь лбом в его плечо. — Уилл… — Что «Уилл»? — голос Уилла был полон веселья, и Майк чувствовал, как его плечи чуть подрагивают от сдерживаемого смеха. — Я просто спросил. Ты же у нас Прайм-альфа, должен контролировать свои… реакции. — Я контролирую! — возмутился Майк, поднимая голову. — Просто… ты… ты пахнешь, и говоришь такие вещи, и лежишь так близко, и… — И? — Уилл приподнял бровь, и в его взгляде был вызов. — И что? Я должен лежать на полу? Или перестать дышать? — Нет! — Майк почувствовал, как его щёки горят, и был уверен, что сейчас он выглядит как помидор. — Просто… дай мне минуту. Оно само пройдёт. — Само пройдёт, — повторил Уилл, и его улыбка стала шире. — Конечно. Как всегда. Он не отодвинулся. Не убрал руку Майка со своего живота. Не сказал «прекрати». Он просто лежал, глядя на Майка с этим своим невозможным выражением — смесью нежности и насмешки, — и Майк чувствовал, как его член пульсирует ещё сильнее, если это вообще было возможно. — Знаешь, что я думаю? — спросил Уилл, и его голос стал тише, интимнее. — Что? — выдохнул Майк. — Я думаю, — Уилл чуть повернулся, так что теперь они лежали почти нос к носу, — что тебе нравится, когда я тебя дразню. Майк сглотнул. Его Альфа внутри заскулил — жалобно, умоляюще, — и он ничего не мог с этим поделать. — Нет, — сказал он, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого. — Да, — Уилл улыбнулся, и его улыбка была торжествующей. — Ты краснеешь. Уши горят. Дыхание сбивается. И твой… — он опустил взгляд вниз, туда, где под простынёй упирался член Майка, — твой альфа-инстинкт тебя выдаёт. Майк зарычал — низко, горлово, не сдержавшись. Уилл в ответ только рассмеялся — тихо, тепло, и этот звук разлился по груди Майка, смывая остатки смущения. — Ты невозможен, — выдохнул Майк, утыкаясь лицом в его плечо. — А ты предсказуем, — парировал Уилл, и его рука наконец легла поверх руки Майка на его животе, пальцы переплелись, сжались, отпустили. — Но мне это нравится. Его сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, Уилл должен был его слышать. «Мне это нравится». Он сказал это. Вслух. . — Правда? — спросил он, и его голос прозвучал тихо, уязвимо. — Правда, — сказал Уилл. — А теперь давай спать. Завтра у нас парк, и если ты не выспишься, будешь ныть всю дорогу. — Я не ною! — возмутился Майк, но в его голосе не было злости. Только тепло. Только счастье. — Ноёшь, — Уилл зевнул, прикрывая рот ладонью, и снова устроился поудобнее, прижимаясь спиной к груди Майка. Майк лежал, стараясь думать о чём угодно, только не о том, что его член всё ещё стоит колом и упирается в боксеры, а Уилл — тёплый, расслабленный, пахнущий яблоком и ванилью — прижимается спиной к его груди. Он перебирал в уме планы на завтра: парк, аттракционы, толпы людей, запахи, от которых его Альфа будет сходить с ума. Нужно будет держаться ближе к Уиллу, следить, чтобы никто не подходил слишком близко, не касался, не… Мысли не помогали. Член пульсировал, требовал внимания, и Майк уже начал убеждать себя, что если он просто закроет глаза и притворится спящим, то всё пройдёт само. Он почти поверил в это. Почти начал проваливаться в дрёму. А потом зашуршала простыня. Звук был тихим, почти незаметным, но в ночной тишине номера он прозвучал оглушительно. Майк замер, чувствуя, как его Альфа внутри мгновенно просыпается, настораживается, принюхивается. Рука Уилла двигалась. Сначала она легла на его собственное бедро, Майк слышал, как пальцы скользнули по ткани боксеров, замерли на секунду, а потом двинулась назад. Медленно, почти лениво, она пересекла разделявшее их пространство и легла на бедро альфы. Он перестал дышать. Пальцы друга были тёплыми, чуть влажными, и они лежали на его бедре так, словно это было самым естественным движением в мире. Не случайное прикосновение во сне. Осознанное. Намеренное. Рука двинулась выше. Пальцы прошлись по животу Майка: легко, почти невесомо и замерли на линии волосков, которая начиналась от пупка и уходила вниз, под резинку боксеров. Уилл начал играться с ними. Его пальцы накручивали тонкие волоски, отпускали, снова накручивали, и каждое это микроскопическое движение посылало по телу электрические разряды, которые собирались где-то внизу живота, заставляя член пульсировать и ныть ещё сильнее. Майк громко выдохнул не понимая что делать. Воздух вырвался из лёгких с шумом, похожим на стон, и он почувствовал, как плечи Уилла чуть вздрагивают. Хихиканье. Тихое, едва слышное, но Майк уловил его и в груди разлилось что-то горячее, тягучее. Уилл смеялся. Над ним. Над его реакцией. И от этого осознания возбуждение становилось только острее. Рука опустилась ниже. Пальцы скользнули под резинку боксеров: не глубоко, только кончики и замерли там, где ткань натягивалась сильнее всего. Майк чувствовал их тепло, их близость, и его член дёрнулся, требуя прикосновения. Уилл медлил. Его пальцы чертили круги на коже, спускались всё ниже, и наконец — наконец — накрыли всю длину через тонкую ткань боксеров. Майк повернул голову и громко застонал в подушку. Звук получился приглушённым, сдавленным, но в тишине номера он прозвучал как выстрел. Его бёдра сами толкнулись вперёд, вжимаясь в ладонь, ища большего давления, большего трения. Сдерживаться было тяжело, почти невозможно, учитывая, как пах Уилл. Яблоко стало гуще, слаще, в нём появились нотки мускуса и чего-то ещё, что Майк не мог назвать, но от чего у него сводило клыки. Запах возбуждения. Запах желания. Запах, который говорил громче любых слов: хочу. Он уткнулся носом в затылок друга , вдыхая этот запах полной грудью, и его руки сами нашли живот парня. Ладони легли на тёплую ткань футболки, пальцы растопырились, гладя, ощупывая, чувствуя, как мышцы под ними напрягаются и расслабляются в такт дыханию. Уилл не отстранялся. Его рука всё ещё лежала на члене Майка, не двигаясь, просто ощущая его твёрдость, его жар, его пульсацию. — Уилл, — выдохнул Майк в его затылок, и его голос прозвучал хрипло, сломанно, почти умоляюще. Он сам не знал, о чём просит — чтобы Уилл остановился или чтобы продолжил, чтобы сжал сильнее или чтобы отпустил. Имя было единственным, что он мог произнести. Ему не ответили, но пальцы наконец пришли в движение. Они скользнули по всей длине Майка медленно, от основания до головки, ощупывая каждый сантиметр через влажную от смазки ткань. Майк застонал снова, на этот раз громче, и его пальцы на животе Уилла сжались, сминая футболку. Уилл продолжал дразнить. Его рука двигалась лениво, неторопливо, словно у него было всё время мира. Он обводил головку большим пальцем, чувствуя, как Майк вздрагивает, как его дыхание сбивается, как он вжимается лицом в его затылок. Потом спускался ниже, к основанию, сжимал не сильно, но достаточно, чтобы Майк всхлипнул и снова отпускал. И так снова и снова. Ритм был мучительным, дразнящим, и альфа чувствовал, как напряжение внизу живота скручивается в тугой, пульсирующий узел, который грозился вот-вот разорваться. — Уилл, пожалуйста, — прошептал он, и его голос был жалким, сломанным, лишённым всякой гордости. — Пожалуйста… Шатен на секунду замер. Майк почувствовал, как его пальцы застыли на головке, сжимая её через ткань, и затаил дыхание. А потом рука скользнула под резинку боксеров и он протяжно выдохнул в затылок. Пальцы коснулись голой кожи. Горячие, чуть влажные, они обхватили член Майка: сначала неуверенно, словно пробуя, а потом сжались, ощупывая, изучая. Майк застонал так громко, что, наверное, его было слышно в соседнем номере, но ему было плевать. Рука двигалась по всей длине медленно, от основания до головки и каждое прикосновение посылало по телу волны жара. Большой палец скользнул по головке, собирая влагу, и Майк почувствовал, как его бёдра сами толкаются вперёд, нетерпеливо вжимаясь в ладонь. Его рука, которая всё ещё лежала на животе Уилла, двинулась вниз. Пальцы скользнули под резинку боксеров туда, где кожа была горячей и чуть менее влажной чем у него и нащупали лобок. Мягкие волоски, тёплая кожа, и ниже твёрдость, которая упиралась в его ладонь. Уилл тоже был возбуждён. Сильно. Его член пульсировал под пальцами Майка, и от этого осознания что Уилл хочет его, что Уилл возбуждён из-за него, — у Майка перехватило дыхание и он промычал в затылок парня, а потом провел языком слизывая вкусный родной запах. Он начал поглаживать лобок Уилла. Медленно, круговыми движениями, чувствуя, как мышцы под его пальцами напрягаются, как дыхание Уилла становится громче, чаще. Уилл всё ещё держал его, рука на члене Майка продолжала дразнить, то сжимаясь, то ослабевая, то двигаясь быстрее, то замирая, но его контроль начинал трещать по швам. Майк опустил руку ниже. Его пальцы обхватили член Уилла такой твёрдый, горячий, пульсирующий, сладкий и сжали. Уилл замолчал. Весь. Его рука на члене Майка замерла, дыхание прервалось, а потом из его груди вырвался тяжёлый, рваный выдох, не стон, а именно выдох, полный такого напряжения, что Майк почувствовал его всей кожей. От этого звука Майк поплыл. Его Альфа внутри зарычал: низко, горлово, — и он, не думая, начал толкаться в кулак, сжимая простыню свободной рукой. Его омега издал этот звук из-за него. Из-за его прикосновений. Из-за того, что он хотел его так же сильно, как Майк хотел его и эта мысль сокрушала. Он приподнялся на локте и прижался губами к шее где под тонкой кожей пульсировала жилка, где запах яблока был сильнее всего. Не укусил. Просто прикусил — легко, почти нежно, чувствуя, как кожа поддаётся под зубами, как Уилл вздрагивает, как его дыхание снова сбивается. Запах ударил в нос с новой силой: яблоко, ваниль, мускус, что-то ещё, что было только Уиллом, — и альфа застонал, уткнувшись лицом в его затылок. Его рука на члене Уилла пришла в более сознательное движение. Медленно, в такт движениям Уилла, он гладил его, чувствуя, как тот напрягается, как пульсирует, как влага просачивается сквозь боксеры, делая ткань скользкой. Уилл больше не дразнил. Его рука на члене Майка двигалась быстрее, увереннее, сжимая сильнее, и Майк чувствовал, как оргазм поднимается откуда-то из глубины, как всё тело напрягается, как мир сужается до одной точки там, где рука сжимает его член, и там, где его губы касаются шеи Уилла. — Уилл, — выдохнул он, и это было не имя, а мольба. — Я сейчас… Уилл не ответил. Только его рука ускорилась, сжалась сильнее, и Майк кончил — толчками, горячо, густо, чувствуя, как сперма выплёскивается на пальцы Уилла, на его боксеры, на простыни. Он зарычал, уткнувшись лицом в затылок Уилла, и его бёдра продолжали двигаться, вжимаясь, толкаясь, выжимая из себя последние капли, он просунул руку между их телами, пока другой дрочил Уиллу удобнее устроив ладонь в боксерах друга. Правую руку он просунул под Уилла и сжал ее на грудной мышца и что есть силы притянул к себе, он начал быстрее толкаться или скорее вколачиваться в ладонь омеги, заставляя свои бедра ударять о заднюю часть бедер Уилла. Его оргазм продлевался , наполняя комнату хриплыми и тихими стонами. Уилл кончил следом. Майк почувствовал, как его член пульсирует под его пальцами, как ткань боксеров становится влажной, горячей, как его пальцы заливает жидкость, как Уилл выдыхает длинно, прерывисто, и замирает, содрогаясь в спазмах оргазма, позволяя своему телу полностью отдаваться альфе. Они лежали не в силах двинуться. Дыхание постепенно выравнивалось, сердца замедляли свой бешеный бег, а липкое тепло между ними начинало остывать. Майк всё ещё прижимался губами к шее Уилла, чувствуя, как под кожей бьётся пульс — уже спокойнее, ровнее. Его Альфа внутри довольно выл, удовлетворённо, прижимаясь к омеге, который был так близко, так тепло, так правильно, что все тело сводило. — Ты невозможен, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, но в нём слышалась улыбка. — Я? — Майк приподнял голову, глядя на его затылок, на влажные волосы, разметавшиеся по подушке. — Это ты первый начал. — Я не начинал, — возразил Уилл, но в его голосе не было убеждённости. — Я просто… проверял. — Проверял что? — Майк усмехнулся, чувствуя, как его губы расползаются в улыбке. — Проверял, как быстро ты сломаешься, — Уилл повернул голову, и теперь они лежали лицом к лицу. В тусклом свете его глаза блестели, на щеках играл румянец, а губы были припухшими, словно он их кусал. — Ты продержался минуты три. Это антирекорд. Майк фыркнул. — Три минуты — это очень долго, учитывая, что ты делал. — Я ничего не делал, — Уилл сделал невинное лицо, но его глаза смеялись. — Просто руку положил. А ты уже… — Я не «уже», — перебил Майк, чувствуя, как его щёки снова начинают гореть. — Ты… ты гладил. Ты меня трогал и .. запах… И вообще. — «И вообще», — передразнил Уилл, и его улыбка стала шире. — Отличный аргумент, Майк. Очень убедительный. Майк закатил глаза, но его губы всё равно расползались в улыбке. Уилл лежал рядом — тёплый, расслабленный, пахнущий ими обоими, и смотрел на него с этой своей невозможной смесью нежности и насмешки. И кудрявый чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, почти болезненное. Счастье. Чистое, незамутнённое счастье, от которого хотелось смеяться и плакать одновременно. — Ладно, — сказал он, сдаваясь. — Три минуты. Но в следующий раз я продержусь дольше. — В следующий раз? — Уилл приподнял бровь, и в его взгляде был вызов. — Ты так уверен, что будет следующий раз? Майк замер. Его Альфа внутри сжался, испугавшись, что Уилл сейчас скажет что-то, что разрушит этот момент, — что это было в последний раз, что он не хочет продолжения, что… Уилл рассмеялся. Тихо, тепло, и его рука легла на щёку Майка, поглаживая большим пальцем скулу. — Расслабься, — сказал он. — Я шучу. Будет следующий раз. Ты слишком предсказуем, чтобы я мог отказаться. Майк выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Он поймал руку Уилла, поднёс к губам и поцеловал ладонь — быстро, почти невесомо, но достаточно, чтобы Уилл замер, а его глаза расширились. — Я не предсказуем, — сказал Майк, и его голос прозвучал низко, хрипло. — Я просто… знаю, чего хочу. Уилл смотрел на него, и в его глазах было что-то, чего Майк не мог разобрать. Может быть, удивление. Может быть, что-то глубже. — И чего же ты хочешь? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Майк лежал, чувствуя, как после оргазма тело наполняется приятной, ленивой истомой. Мышцы расслабились, дыхание выровнялось, а в голове стоял приятный туман. Его Альфа внутри урчал, довольно, удовлетворённо, но не насытившийся до конца. Слишком многое осталось невысказанным. Слишком много желаний всё ещё пульсировало где-то глубоко, требуя выхода. И ещё Уилл дразнил его. Весь вечер. Всю ночь. Своими словами, своими прикосновениями, своим запахом, который становился то гуще, то слабее, сводя Майка с ума. Если Уилл мог его дразнить, то почему он не мог ответить тем же? В груди разливается что-то горячее, уверенное. Может быть, это был оргазм, который смыл остатки смущения. Может быть то, как Уилл смотрел на него, как касался, как шептал его имя. А может просто усталость, которая притупила страх и позволила желанию вырваться наружу. Он придвинулся ближе, так что его губы оказались у самого уха Уилла. Тёплая кожа, влажные после душа волосы, запах яблока, который здесь, у основания шеи, был особенно густым и пьянящим. Майк вдохнул его полной грудью и позволил себе то, чего никогда не позволял раньше сказать вслух всё, о чём думал бессонными ночами, лёжа в своей кровати и сжимая простыни до побелевших костяшек. — Ох, — прошептал он, и его голос прозвучал низко, хрипло, пропитанный альфа-феромонами, которые он даже не пытался сдерживать, — я хочу трахнуть тебя. Уилл замер. Майк почувствовал, как его тело напряглось, как дыхание прервалось на секунду, а потом стало чаще, глубже. Он не отстранился. Не засмеялся. Не сказал «прекрати». Он просто лежал, замерев, и слушал. — Хочу заполнить тебя собой, — продолжил Майк, и его рука, лежавшая на животе Уилла, медленно поползла вниз, туда, где ткань боксеров всё ещё была влажной и тёплой. — Хочу трахать тебя до тех пор, пока из тебя не будет вытекать моя сперма. Его пальцы остановились на животе Уилла, чуть ниже пупка. Он надавил — легко, почти невесомо, — чувствуя, как мышцы под его ладонью напрягаются. — Хочу, чтобы вот здесь, — Майк провёл рукой по животу Уилла, от пупка до резинки боксеров и обратно, — я мог чувствовать, насколько сильно ты наполнен. Чтобы ты ходил и чувствовал меня внутри. Чтобы каждая клетка твоего тела знала, кому ты принадлежишь. Он замолчал, давая словам осесть в тишине номера. Уилл не двигался. Его дыхание было громким, прерывистым, и Майк чувствовал, как его сердце колотится где-то под рёбрами быстро, гулко, в том же ритме, что и его собственное. — Хочу заделать в тебе щеночка, а может двух, — прохрипел Майк, и его голос сорвался на рык. Он провёл языком по ушной раковине Уилла — медленно, влажно, от мочки до завитка, — чувствуя, как тот вздрагивает, как по его телу пробегает дрожь. — Хочу видеть как твой живот округляется. Как все вокруг знают, что ты носишь моего щенка. Что ты — мой. Он отстранился, переводя дыхание, и уткнулся лбом в затылок Уилла. Его Альфа внутри рычал, довольный, удовлетворённый тем, что он наконец сказал это вслух, но в то же время требующий большего действия, завершения, узла. Майк сжал челюсти, пытаясь удержать себя в руках. Уилл молчал. Долго. Так долго, что Майк начал бояться — не перегнул ли он, не сказал ли слишком много, не разрушил ли то хрупкое, что между ними было. Он уже открыл рот, чтобы извиниться, чтобы сказать, что это было глупо, что он не должен был… Он отстранился, переводя дыхание, и уткнулся лбом в затылок Уилла. Его Альфа внутри рычал, довольный, удовлетворённый тем, что он наконец сказал это вслух, но в то же время требующий большего — действия, завершения, узла. Майк сжал челюсти, пытаясь удержать себя в руках. Уилл молчал. Долго. Так долго, что Майк начал бояться — не перегнул ли он, не сказал ли слишком много, не разрушил ли то хрупкое, что между ними было. Он уже открыл рот, чтобы извиниться, чтобы сказать, что это было глупо, что он не должен был… Уилл выдохнул. Безумно тяжело. Воздух вырвался из его лёгких с таким звуком, словно он держал его в себе целую вечность и только сейчас позволил себе отпустить. И вместе с этим выдохом изменился его запах. Альфа замер. Это даже было не яблоко, то которое он уже научился читать, как открытую книгу, которое означало «хочу, возьми, сейчас». И не привычная ваниль: тёплая, уютная, домашняя, которая всегда была фоном их близости. Это было что-то совсем другое. Что-то, чему Майк не мог подобрать названия, что-то глубокое, тёмное, тягучее, как мёд, и одновременно лёгкое, как первый снег. Запах заполнил его лёгкие, проник в кровь, в каждую клетку тела, и сердце Майка начало трепетать, не от возбуждения, а от чего-то большего, от чего-то, что он не мог объяснить, но чувствовал всем своим существом и чувствовал впервые. Шатен резко повернулся. Майк даже не успел сообразить, что происходит, как оказался лицом к лицу с ним и Уилл был полностью смущён. Его щёки горели ярким, густым румянцем, который спускался от скул к шее и исчезал за воротником футболки. Глаза были широко раскрыты, зрачки расширены, а губы приоткрыты и влажные и пухлые, будто он их грыз, словно он хотел что-то сказать, но не мог найти слов. Он выглядел так, словно Майк только что вывернул его наизнанку, показал ему что-то, чего он сам о себе не знал, и теперь он не знал, куда деваться от этого знания. Его рука взлетела вверх, и пальцы накрыли рот Майка, хотя тот молчал. Это не быдо грубо, не агрессивно, скорее отчаянно, словно он пытался физически остановить слова, которые Майк мог сказать ещё. Ладонь была тёплой, чуть влажной, и Майк чувствовал, как подушечки пальцев прижимаются к его губам, заставляя замолчать. — Больше так не говори, дурак, — выдохнул Уилл, и его голос дрожал. Не от страха. Не от злости. От чего-то другого, может быть, от того самого, что изменило его запах, что заставило его сердце биться так же быстро, как сердце Майка. Он уткнулся носом в шею альфы, где под кожей бился пульс, где запах альфы был сильнее всего и замер. Его дыхание было горячим, прерывистым, и Майк чувствовал, как его ресницы щекочут кожу, как кончик носа упирается в ложбинку над ключицей. Кудрявый захихикал. Это вышло само собой — нервное, сдавленное, почти детское хихиканье, которое он не смог сдержать. Потому что это было так нелепо, так невозможно, так по-уилловски — сначала дразнить его, доводить до грани, заставлять говорить вслух самые тёмные, самые потаённые желания, а потом закрывать ему рот рукой и приказывать замолчать. — Молчать, Майк, — приказал Уилл, и его голос прозвучал глухо, приглушённо, утопая в коже Майка. В нём не было настоящей строгости, только отчаяние, смешанное с чем-то ещё, от чего у Майка перехватило дыхание. Альфа захихикал ещё сильнее. Его плечи затряслись, и он почувствовал, как Уилл сильнее вжимается лицом в его шею, словно пытаясь спрятаться, исчезнуть, раствориться. Он обнял его крепко, обеими руками, прижимая к себе всем телом. Его ладони легли на спину Уилла, чувствуя, как под футболкой напрягаются мышцы, как позвоночник выгибается, прижимаясь к нему ближе. Он закинул ногу на его бедро, переплетая их тела в тугой, тёплый клубок, и уткнулся носом в его макушку, вдыхая этот новый, незнакомый запах, от которого его сердце всё ещё трепетало. Обоим было полностью всё равно на то, что у них были влажные боксёры. На то, что сперма уже начала остывать, делая ткань липкой и неудобной. На то, что завтра им предстояло вставать рано, идти в парк, притворяться перед друзьями, что ничего не случилось. Майк всё ещё хихикал, но теперь это было тихое, почти беззвучное дрожание плеч. Он гладил спину Уилла: медленно, круговыми движениями, чувствуя, как его мышцы постепенно расслабляются, как дыхание выравнивается, как запах снова меняется, возвращаясь к чему-то более привычному, но всё ещё с той самой новой нотой, которую Майк теперь никогда не забудет. — Ты невозможен, — прошептал он в макушку Уилла, и его голос был полон нежности, от которой у него самого защипало в глазах. — Это ты невозможен, — пробормотал Уилл в ответ, не поднимая головы. Его голос был приглушённым, утопающим в коже Майка, но Майк слышал в нём улыбку. — Говоришь такие вещи, а потом хихикаешь, как ребёнок. — Я не хихикаю, как ребёнок, — возразил Майк, и его губы снова дрогнули в улыбке. — Хихикаешь, — Уилл наконец поднял голову и посмотрел на него. Его щёки всё ещё горели, но в глазах уже плясали смешливые искры. — У тебя смех, как у пятилетки, которому показали фокус. — Эй! — возмутился Майк, но в его голосе не было злости. Только тепло. Только счастье. Уилл улыбнулся и снова уткнулся носом в его шею, вдыхая его запах. — Спи, — сказал он. — Завтра у нас парк. — Ты уже третий раз это говоришь, — заметил Майк, но послушно закрыл глаза. — Потому что ты никак не можешь заткнуться и уснуть.