Prime Mike

Майк прижал Уилла крепче, уткнулся носом в его затылок и закрыл глаза. По телу разливалась эйфория — тёплая, тягучая, как мёд. Сердце ликовало, выстукивая какой-то безумный, счастливый ритм. Альфа внутри урчал — довольно, удовлетворённо, впитывая запах феромонов Уилла, которые стали спокойными, ровными, пахли домом и безопасностью. Они лежали так, пока узел медленно опадал. Майк не торопился. Он поглаживал плечи Уилла — мягко, круговыми движениями, спускаясь к бицепсам, к предплечьям, к пальцам. Водил ладонями по его рукам, чувствуя, как мышцы расслабляются под его прикосновениями. Потом его рука скользнула на бедро Уилла. Пальцы сжали тёплую кожу, спустились ниже, на ягодицу. Уилл чуть дёрнулся. — Майк, — сказал он тихо, — что ты делаешь? — Молчи, — прошептал Майк ему в ухо. Он провёл губами по брачной железе — по чувствительной, ещё ноющей метке, — и Уилл выдохнул, расслабляясь. А потом пальцы Майка скользнули между ягодиц Уилла туда, где было влажно и горячо, откуда начинала вытекать сперма, густая, липкая, их. Майк начал тереть медленно, осторожно, размазывая влагу по коже. — Майк, — простонал Уилл, и его голос сорвался. — Чёрт, прекрати. Это очень чувствительно. Он попытался приподнять бедро, убирая задницу от рук Майка, но Альфа мягко, но настойчиво удержал его на месте. — Не дёргайся, — прошептал Майк, и в его голосе не было приказа, только просьба, облечённая в тепло. — Я просто… хочу почувствовать. Он убрал пальцы от входа, послушавшись, но размазал сперму по ягодице, погладил, сжал. Кожа была горячей, влажной, и Уилл всхлипнул — не от боли, от переполнения. — Это невыносимо, — сказал Уилл, но в его голосе не было гнева. Только смущение и что-то очень уязвимое. — Знаю, — ответил Майк, целуя его в плечо. — Прости. Ты просто… ты такой красивый. Я не могу остановиться. — Нам нужно спускаться, — напомнил Уилл, и его голос стал твёрже, хотя в нём всё ещё дрожали нотки удовольствия. — Тебя ждёт разговор с моей мамой. Не забывай об этом. Майк тяжело вздохнул. Отстранился, нехотя убирая руки. — Хорошо, — сказал он. — Подожди меня тут. Я сейчас приду. Он поцеловал Уилла в лоб долго, с закрытыми глазами, впитывая этот момент. Потом встал, нашёл свои боксеры, вытерся кое-как, наскоро, подошёл к шкафу, где висели чистые вещи Уилла. Чувствовал себя почти как дома. Натянул чистые боксеры, потом шорты, потом футболку. Всё было Уилла — чуть узковатым в плечах, пахнущим ванилью и стиральным порошком. — Я быстро, — сказал он, выходя из комнаты. Через две минуты он вернулся с влажным полотенцем. Уилл сидел на кровати, прикрывшись простынёй, и его щёки мгновенно залил густой, яркий румянец. — Ты… — начал он, но не закончил. Майк подошёл к нему, сел рядом и начал аккуратно обтирать его. Сначала плечи, потом грудь, потом живот. Водил полотенцем медленно, почти благоговейно, убирая следы их близости. — Ты даже не представляешь, какой ты милый, — сказал Майк, и голос его дрожал. Уилл покраснел ещё сильнее — до корней волос, до ключиц, до самых кончиков пальцев. — Боже мой, — прошептал он, отводя взгляд, — прошу, не говори мне таких вещей. — Эй, — Майк отложил полотенце, взял лицо Уилла в ладони и повернул к себе. — Ты заслуживаешь, чтобы тебе говорили такие вещи. Так что не спорь. Уилл смотрел на него, смущённый, счастливый, растерянный. Его губы дрожали. Майк аккуратно вытер его бёдра, потом встал, подошёл к шкафу и достал чистые боксеры, шорты и футболку — всё положил рядом с Уиллом. — Всё, одевайся, — сказал он. — А я пока пойду поговорю с твоей мамой. Он поцеловал Уилла в макушку и вышел. Майк собрал всё своё мужество в кулак, пока спускался по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в груди глухим ударом. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но он заставил себя дышать ровно. Он Прайм-альфа. Он прошёл через Изнанку. Он сможет поговорить с Джойс Байерс. На кухне сидела Джойс. Она сжимала кружку с кофе в руках, смотрела в окно, и её лицо было спокойным — слишком спокойным для женщины, которая только что поняла, что её сын занимался сексом с парнем наверху. Майк мельком взглянул на часы, висевшие на стене. Восемь вечера. Он пришёл сюда в три. Пять часов пролетели как одно мгновение. — Здравствуйте, миссис Байерс, — сказал Майк, неловко проходя на кухню. Джойс повернулась к нему. Выдавила из себя улыбку: напряжённую, вежливую, не ту, тёплую, к которой он привык. — Садись, Майкл, — сказала женщина. Майк напрягся. Она никогда не называла его так. Только в самых серьёзных ситуациях. Только когда дело касалось жизни и смерти. Он сел напротив, положил руки на стол, сцепил пальцы. — Что происходит между тобой и Уиллом? — спросила Джойс, и её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Майк сглотнул. — Мы… — начал он, но Джойс подняла руку, останавливая. — Я не слепая, Майкл. Я видела метку на его шее. Я чувствую твой запах в этом доме уже несколько дней. И Хоппер мне рассказал, что произошло с соседом в Майами. Майк почувствовал, как кровь отливает от лица. — Я знаю, что ты Прайм-альфа, — продолжила Джойс, и её голос стал тише, но не мягче. — Я знаю, что у вас, альф, инстинкты сильнее разума. Но Уилл — мой сын. И он для всего мира — бета. Ты понимаешь, что это значит? Если кто-то узнает, что вы… что он… — Он не бета, — перебил Майк, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Джойс замерла. — Что? — Он не бета, — повторил Майк. — Он Энигма-омега. Самый редкий тип. Его тесты ошиблись, потому что такие омеги презентуются поздно, и их феромоны почти не улавливаются обычными альфами. Но я — Прайм. Я чувствую его. И он — мой. Джойс смотрела на него долгую, тяжёлую секунду. — Ты уверен? — спросила она, и в её голосе впервые появилось сомнение. — Абсолютно, — ответил Майк. — Метки, которые мы поставили друг другу, не исчезли. Мы связаны. Я чувствую его эмоции, его боль. Последние три дня у него болел живот, и я чувствовал то же самое, лёжа в своей кровати. Джойс побледнела. — Три дня? — переспросила она. — Он был в больнице. Врачи не могли понять, что с ним. Сказали, что это похоже на… на что-то, связанное с презентацией, но… — Но он бета по документам, — закончил Майк. — Я знаю. Я читал об Энигмах. Их презентация может быть мучительной, и врачи часто не распознают её. Джойс молчала. Её пальцы сжимали кружку так, что побелели костяшки. — И что ты предлагаешь? — спросила она наконец. — Я предлагаю, — сказал Майк, и его голос стал низким, уверенным, — быть с ним. Всегда. Заботиться о нём. Защищать его. Я люблю вашего сына, миссис Байерс. С тех пор как мы были детьми. И я никогда, слышите, никогда не сделаю ему больно. — Ты уже сделал, — тихо сказала Джойс. — Тот альфа в Майами. Ты избил его до потери репродуктивных функций. Это насилие, Майкл. Ты мог сесть в тюрьму. — Я защищал его, — возразил Майк, и в его голосе зазвучал рык. — Тот альфа оставил свой запах в доме, где был Уилл. Он бросал вызов. Он смотрел на Уилла так, как будто… — Майк замолчал, сжимая кулаки. — Как будто что? — спросила Джойс. — Как будто он мог его забрать, — закончил Майк, и его голос сорвался. Джойс смотрела на него. В её глазах смешались страх, понимание и что-то ещё — может быть, сочувствие. — Ты непостоянный, Майкл, — сказала она. — Ты встречался с Эл. Вы расстались. А теперь ты с Уиллом. Что, если через год ты встретишь кого-то ещё? Майк почувствовал, как внутри поднимается злость, глухая, тяжёлая. — Я никогда не любил Эл, — сказал он, и каждое слово было как камень. — Я пытался быть нормальным. Встречаться с омегой, как все. Но моё тело, мой Альфа всегда знали, кто мне нужен. Уилл — моя пара. И я не уйду. Никогда. Джойс покачала головой. — Я не знаю, Майкл. Хоппер говорит, что ты опасен. Что твой контроль на пределе. И после того, что случилось в Майами… я не могу просто принять это. Майк чувствовал, как его Альфа внутри начинает закипать. Феромоны вырывались наружу — неконтролируемо, тяжело. Джойс поморщилась, но не отвела взгляда. — Я не хочу с вами ссориться, — сказал Майк, заставляя себя дышать ровно. — Я люблю Уилла. И я докажу вам это. Временем. Действиями. Но я не откажусь от него. Ни за что. Он встал, чувствуя, что ещё секунда — и он сорвётся. — Я пойду, — сказал он, сжимая кулаки. — Но я вернусь. Завтра. И послезавтра. Каждый день. Потому что он — моя пара. Майк развернулся и вышел из кухни, чувствуя спиной взгляд Джойс. В коридоре его ждал Уилл. Он стоял, прислонившись к стене, и его глаза были грустными, влажными. Он всё слышал. Майк подошёл к нему, взял за локоть, аккуратно, но настойчиво прижал к стене. — Ты всё слышал? — спросил он тихо. Уилл кивнул. Его губы дрожали. — Майк, не переживай, — сказал он, и голос его был мягким, успокаивающим, хотя сам он выглядел так, будто вот-вот расплачется. — Всё нормально. Мы с тобой общаемся уже столько времени. Она просто переживает. Я думаю, всё будет нормально. Майк смотрел на него, чувствуя, как сердце сжимается от нежности и отчаяния одновременно. — Надеюсь, — сказал он. — А если нет — придётся тебя украсть. Он аккуратно потянулся и поцеловал Уилла в уголок губ. Уилл обнял его за плечи, прижался ближе, и Майк почувствовал, как его Альфа внутри успокаивается. — Фу, псих, — прошептал Уилл, но в его голосе слышалась улыбка. — Если они будут против, — сказал Майк, и его голос стал серьёзным, почти рычащим, — я тебя просто украду. И мне совсем всё равно на Хоппера и на твою маму. Уилл отстранился, заглядывая ему в глаза. Он не мог ничего ответить, только смотрел, и по его лицу было видно, как ему приятно это слышать. — Как ты думаешь, — спросил Майк тише, — нам нужно им говорить всё, что было сегодня? И как ты вообще себя чувствовал? Уилл покраснел снова, густо, до самых ушей. — Ой, Майк, — прошептал он, утыкаясь носом в его шею, — я не знаю. Это было… это было просто чудесно. Он притянул Майка ближе, поцеловал за ухом быстро, почти неслышно, но от этого прикосновения по телу Майка прошла дрожь. — Для меня тоже, — ответил Майк, и его голос стал низким, пропитанным альфа-рыком. — Ты мой. Ты же понимаешь это? Уилл молчал. Только прижался лицом к его шее, прячась, вбирая его запах. Он не сказал «да». Не кивнул. Но его руки сжались на спине Майка крепче, и его феромоны — ваниль, яблоко, дом — зазвучали громче, увереннее.

***

Следующие две недели стали для Майка чем-то, что он не мог описать словами. Это было похоже на сон яркий, тёплый, почти нереальный, из которого он боялся проснуться. Компания собиралась почти каждый день. То на озере, где вода уже начала остывать к концу лета, то в подвале у Майка за очередной партией в Dungeons & Dragons, которую Дастин вёл с особым энтузиазмом, размахивая картами и подпрыгивая на месте. Лето медленно подходило к концу, и в воздухе появилась та самая лёгкая, горьковатая нотка, которая бывает только перед началом чего-то нового, перед отъездами, перед расставаниями, перед взрослой жизнью, о которой они так много говорили, но которая вдруг стала пугающе реальной. Майк почти не отходил от Уилла. Он ловил себя на том, что ищет его взглядом, даже когда тот сидит рядом. Что его рука сама тянется к чужой талии, к плечу, к затылку. Что он не может есть, если Уилл не сидит напротив, и не может заснуть, если не чувствует его запах — тот самый, ванильно-яблочный, который стал для него таким же необходимым, как воздух. Его Альфа внутри кайфовал. Максимально сильно. Он урчал, когда Уилл смеялся, довольно жмурился, когда шатен зарывался носом в его шею, и требовал большего — больше прикосновений, больше близости, больше всего, — когда они оставались вдвоём. Но Майк старался держать себя в руках. Не потому, что не хотел. А потому, что заметил: Уилл стал по-другому реагировать на его настойчивость. Раньше он дразнил, отшивал, закатывал глаза. Теперь — принимал. Улыбался. Иногда сам тянулся первым. И от этого у Майка внутри всё переворачивалось.

***

— Вы невыносимы, — сказала Макс на третий день, когда они сидели на покрывале у озера, а Майк, притянув Уилла к себе, уткнулся носом в его шею — прямо при всех, не скрываясь, не стесняясь. — Серьёзно, вы как кошачья мята друг для друга. — Завидуй молча, — парировал Майк, не поднимая головы. — Чему завидовать? Тому, что ты ведёшь себя как собачка, которая нашла хозяина? — А ты ведёшь себя как альфа, которая не может найти омегу, — огрызнулся Майк, но без злости. Макс закатила глаза, но улыбнулась. Она не обижалась. Все привыкли, что Майк в последнее время стал более… расслабленным, что ли. Менее колючим. И все знали причину. Уилл в ответ на замечание Макс только усмехнулся и запустил пальцы в кудри Майка — машинально, привычно, как будто всегда так делал. И это было самым удивительным для всех: Уилл перестал отстраняться. Перестал делать вид, что ничего не происходит. Он принимал ухаживания Майка — обнимашки, поцелуи в шею, постоянное трение щекой о плечо — и не просто принимал, а отвечал. Тянулся сам. Искал его взгляд. Поправлял воротник его футболки, когда тот съезжал, и делал это с такой естественностью, будто всю жизнь только этим и занимался. Майк сходил с ума от счастья. И в то же время где-то глубоко, на самом дне сознания, начинала зарождаться смутная, ещё не оформившаяся тревога. Он не знал, откуда она берётся. Всё было хорошо. Лучше, чем когда-либо. Но его Альфа, который обычно требовал только близости, вдруг начал принюхиваться чаще, дольше, внимательнее. Словно искал что-то. Словно чувствовал что-то, чего Майк пока не понимал. Уилл всё время носил его вещи. Майк заметил это не сразу сначала подумал, что случайность. Потом, что ему кажется. Но к концу первой недели сомнений не осталось. Он приходил к Уиллу утром и видел, как тот спит, укутанный в его старую толстовку, серую, выцветшую, которую Майк носил ещё в школе и еще кучу других таких. Уилл зарывался носом в воротник, и его лицо было спокойным, почти блаженным. — Ты как котик, который нашёл коробку, — сказал как-то Дастин, глядя, как Уилл натягивает майку Майка поверх своей футболки — в тридцатиградусную жару. — Отвали, — ответил Уилл беззлобно, не открывая глаз. Майк, сидевший рядом, заурчал — довольно, удовлетворённо — и погладил Уилла по спине, чувствуя под ладонью два слоя ткани и тепло чужого тела. Его Альфа внутри довольно жмурился. Омега носит его запах. Омега хочет пахнуть им. Омега его. Но где-то на краю сознания мелькнула мысль: почему Уиллу так нужно чувствовать его запах? Раньше он тоже любил его вещи, но не с такой… одержимостью. Не с такой потребностью. Майк отогнал мысль. Ему нравилось. Нравилось, что Уилл хочет пахнуть им. Нравилось, что его запах успокаивает шатена. Он сам постоянно метил Уилла шею, запястья, иногда, когда никто не видел, задирал край футболки и проводил носом по животу. Просто потому, что мог. Потому что Уилл позволял. И это было прекрасно. Как-то раз, когда они остались вдвоём в комнате Уилла, шатен повернулся к нему и сказал: — Майк, не мойся два дня. Майк замер. Он как раз собирался в душ после пробежки, весь мокрый, разгорячённый, пахнущий потом и мускусами. — Что? — переспросил он, думая, что ослышался. — Ты слышал, — Уилл покраснел — густо, до корней волос, — но не отвел взгляд. Его пальцы нервно теребили край простыни. — Мне нужно чувствовать твой запах. Твой настоящий. А после душа он пропадает. Майк смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Уилл — его Уилл, который всегда был таким независимым, таким не нуждающимся, —просил его не мыться. Потому что ему нужен был его запах. — Хорошо, — сказал Майк, и голос его сорвался. — Всё, что скажешь. Он не мылся два дня. И Уилл каждый вечер зарывался лицом в его шею, вдыхал, мурлыкал, и его пальцы гладили спину Майка, сжимали, притягивали ближе. Майк чувствовал себя собакой чистой, преданной, готовой на всё ради хозяина. И ему это нравилось. Ему очень это нравилось. Но в глубине души шевелилось беспокойство. Он вспомнил, как читал в книгах про Энигма-омег — про их потребность в запахе альфы после спаривания. Как она усиливается. Как становится почти навязчивой. И как это может быть связано с… Майк не дал себе закончить мысль. Рано. Слишком рано. К концу второй недели Майк начал замечать изменения в Уилле. Они были едва уловимыми — как тени, которые скользят по стене, когда солнце заходит за облака. Но Майк замечал всё, что касалось Уилла. Каждое движение, каждый вздох, каждую смену настроения. Уилл стал мягче. Не тем мягким, каким был раньше, когда дразнил, но позволял, когда спорил, но уступал. А по-настоящему мягким. Теплым. Покладистым. Он перестал отшивать Майка за чрезмерную заботу. Перестал закатывать глаза, когда тот поправлял ему воротник или убирал прядь волос. Вместо этого он улыбался — той самой тёплой, открытой улыбкой, от которой у Майка подкашивались колени. Он стал чаще прижиматься. Искать контакта. Когда они сидели в подвале, он сам перебирался на диван к Майку, укладывался у него на плече и закрывал глаза. Когда гуляли брал за руку, не стесняясь Лукаса или Дастина. Когда Майк уходил — провожал взглядом, и в этом взгляде было что-то, от чего сердце сжималось. — Ты сегодня какой-то сонный, — заметил Лукас, когда они сидели у озера, а Уилл, привалившись к Майку, почти дремал на солнце. Его щёки раскраснелись, ресницы дрожали, и он выглядел почти… ребёнком. Уязвимым. Хрупким. — Устал, — ответил Уилл, не открывая глаз. — Ты всё время устаёшь в последнее время, — сказала Макс, и в её голосе появилась лёгкая тревога. — Нормально себя чувствуешь? — Нормально, — отозвался Уилл, но в его голосе не было обычной бодрости. Только спокойствие. Тягучее, почти сонное. — Просто… спокойно. Майк обнял его крепче, чувствуя, как Уилл расслабляется в его руках. Его запах изменился снова. Майк уловил это несколько дней назад — ваниль стала глубже, плотнее, в ней появились нотки молока и мёда, и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Что-то тёплое, почти… материнское. Его Альфа внутри замирал, когда он чувствовал этот запах, а потом начинал урчать громче обычного не требовательно, не собственнически, а как-то иначе. Словно приветствуя что-то. Словно признавая. Майк не понимал. И боялся спрашивать. В компании заметили перемены. — Он стал каким-то… прилипчивым, — сказал Дастин, когда Уилл ушёл за водой к машине. — Раньше он тебя всё время отшивал, а теперь сам лезет обниматься. Я не жалуюсь, просто… странно. — Может, он просто привык, — предположил Лукас, пожимая плечами. — Вы же теперь вместе. Официально? Неофициально? Я запутался. — Вместе, — коротко ответил Майк, не вдаваясь в подробности. — Или, — Макс посмотрела на Майка в упор, и в её глазах появилось что-то новое, понимающее, почти тревожное, — или что-то изменилось. Майк встретил её взгляд и не ответил. Он сам не знал, что отвечать. Что-то действительно изменилось. Но он не мог понять, что именно. Уилл не жаловался на боль. Не говорил, что ему плохо. Наоборот — он казался спокойным, умиротворённым, почти счастливым. Но его тело… его тело менялось. Майк заметил это, когда они оставались вдвоём. Бёдра Уилла стали мягче, округлее. Живот — чуть пухлее, особенно внизу, там, где Майк так любил гладить. И запах… этот запах, который сводил его с ума, становился всё глубже, всё слаще, всё живее. Майк не знал, что это значит. Но его Альфа внутри знал. Или догадывался. Потому что он вёл себя иначе — спокойнее, осторожнее, почти нежно. Не требовал грубого спаривания, не рычал, когда кто-то подходил близко. Он просто… ждал. И охранял. В тот вечер, когда они остались вдвоём, Майк наконец решился спросить. Они лежали в кровати Уилла — узкой, продавленной, пропахшей их смешанными запахами. Уилл устроился у него на груди, переплетя их ноги, и водил пальцем по его ключице — лениво, рассеянно, как будто рисовал невидимые узоры. — Уилл, — сказал Майк, и голос его прозвучал тише, чем он планировал. — М? — Уилл не поднял головы. — Ты себя хорошо чувствуешь? По-настоящему. Уилл замер на секунду. Потом его палец продолжил движение. — Да, — ответил он, и голос его был тихим, сонным. — Просто… внутри всё по-другому. Как будто я стал более… чувствительным. — К чему? — спросил Майк, начиная гладить его по спине — медленно, круговыми движениями, как делал всегда, когда хотел успокоить. — Ко всему, — Уилл поднял голову, заглядывая ему в глаза. В свете ночника его зрачки казались огромными, почти чёрными. — К запахам. К прикосновениям. К тебе. Он снова уткнулся носом в шею Майка, глубоко вдохнул и выдохнул. — Твой запах стал сильнее. Или я просто начал лучше его чувствовать. Не знаю. Майк молчал. В голове щёлкало что-то — деталь, которая не вставала на место, но уже начала двигаться. Он вспомнил книги. Те самые, которые читал в лаборатории, прячась от учёных. Всё о Энигма-омегах. Их поздней презентации. Их скрытых течках. И о том, что происходит после спаривания с Прайм-альфой. Он вспомнил, как болел живот у Уилла в Майами. Как его тело стало мягче, пухлее — особенно в бёдрах и внизу живота. Как его запах менялся, становясь глубже, слаще, с молочными нотками. Как он уставал. Как тянулся к вещам Майка. Как его настроение колебалось — то он был весёлым и дразнящим, то тихим и задумчивым. Всё это было знакомо. Он читал об этом. В книгах про Энигма-омег. Про то, что происходит после спаривания. Про возможные… последствия. Майк сглотнул, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. Не от страха. От осознания. — Уилл, — сказал он тихо, боясь спугнуть момент, — а у тебя… живот не болит? Сейчас? — Нет, — ответил Уилл, и в его голосе не было тревоги. Только спокойствие. — Иногда немного тянет, но не больно. Просто… странно. Как будто там что-то есть. Он положил ладонь на низ живота — туда, где Майк так любил гладить его после их близости, — и замер. На секунду. Потом его пальцы сжались, и он выдохнул — длинно, шумно. — Майк, — прошептал он, и в его голосе впервые появилась неуверенность, смешанная с чем-то, что Майк не мог определить. — Ты не думаешь, что… Он не закончил. Майк смотрел на него, чувствуя, как внутри всё замирает, а потом взрывается тысячей эмоций сразу. Страх. Надежда. Радость. Паника. Всё смешалось в один горячий, пульсирующий ком. — Думаю, — сказал он, и голос его дрожал. — Я очень много об этом думаю последние дни. Они молчали. Смотрели друг на друга, и в глазах Уилла смешались страх, надежда и что-то огромное, невыразимое. Его губы дрожали. — Тест, — сказал наконец Уилл. — Нам нужен тест. Майк кивнул, прижимая его крепче. — Завтра, — прошептал он. — Я схожу в аптеку. Уилл уткнулся лицом в его шею, и его плечи дрожали — от волнения, от страха, от того, что они оба уже знали, но ещё боялись сказать вслух. За окном темнело. Где-то вдалеке кричали цикады, и воздух был тяжёлым, предгрозовым. Майк гладил Уилла по спине и думал о том, что, наверное, их жизнь никогда уже не будет прежней. Если тест окажется положительным — а его Альфа внутри, кажется, уже знал ответ, — всё изменится. Они не поедут в колледж в сентябре. Или поедут, но уже не вдвоём. Их будет трое. Эта мысль пугала. Но не так сильно, как он ожидал. Рядом с Уиллом, в его объятиях, слушая его дыхание, чувствуя его запах — всё казалось возможным. Даже это. Пугало только одно: готов ли Уилл? И готов ли он сам? Но одно Майк знал точно: что бы ни показал тест, он будет рядом. Всегда. Он поцеловал Уилла в макушку и закрыл глаза. Майк проснулся от того, что его тело знало: Уилл уже не спит. Он не открывал глаз — просто лежал, чувствуя, как ровное дыхание шатена стало чуть глубже, чуть чаще, чем во сне. Как его сердце бьётся где-то под рёбрами — спокойно, но не сонно. Как его запах изменился — ваниль стала теплее, в ней появилась та самая, едва уловимая нота, которая означала, что Уилл думает о нём. Ждёт его пробуждения. Майк потянулся — медленно, лениво, чувствуя, как мышцы расправляются после сна. Его рука скользнула по простыне, нашла тепло, и он притянул Уилла к себе — не резко, а плавно, как будто у них было всё время мира. Уилл не сопротивлялся. Он выдохнул — коротко, с улыбкой, которую Майк почувствовал губами, когда накрыл его рот своим. Поцелуй был долгим, глубоким, полным всего, что они не говорили словами. Языки сплелись, дыхание смешалось, и Майк чувствовал, как Уилл тает под ним — расслабляется, открывается, отдаётся. Его пальцы запутались в кудрях Майка, сжимая, притягивая ближе, и от этого простого жеста у Майка внутри всё переворачивалось. Он целовал Уилла так, будто хотел запомнить вкус навсегда — сладковатый, с нотками утренней свежести и чего-то глубокого, тёплого, что было только их. — Доброе утро, — прошептал Уилл, когда Майк на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание. Его голос был хриплым, сонным, но в глазах уже плясали смешливые искры. — Доброе, — ответил Майк, и его голос дрожал. Он снова поцеловал Уилла: коротко, в уголок губ, — а потом начал спускаться ниже. По подбородку. По шее. По ключице, где бился пульс — ровный, спокойный, но участившийся под его губами. Он целовал каждый миллиметр кожи, чувствуя, как Уилл выдыхает, как его пальцы сжимаются на его плечах, как тело расслабляется, подчиняясь. Майк знал, что хочет сделать. Знал с того момента, как проснулся и почувствовал запах Уилла — такой родной, такой нужный. Его Альфа внутри требовал отдать, а не взять. Подарить удовольствие, а не получить. Сделать так, чтобы Уилл чувствовал себя любимым. Желанным. Его. Он спустился к груди. Провёл языком по соску — маленькому, твёрдому, — и Уилл выгнулся, тихо ахнув. Майк улыбнулся в его кожу, продолжая ласкать — губами, языком, кончиками пальцев, которые гладили второй сосок, дразня, сводя с ума. — Майк, — прошептал Уилл, и это было не имя, а мольба. — Что ты делаешь? — Целую тебя, — ответил Майк, поднимая голову. В свете утра, пробивающемся сквозь щели в шторах, его глаза блестели. — Можно? Уилл смотрел на него — раскрасневшийся, с припухшими губами, с расширенными зрачками. И кивнул. Майк спустился ниже. По животу — медленно, смакуя каждый дюйм, чувствуя, как мышцы под его губами напрягаются и расслабляются. По боку — туда, где кожа особенно тонкая и чувствительная. По бедру — внутренней стороне, где запах Уилла был сильнее всего, смешиваясь с естественной влагой, которая уже начала выступать. Он устроился между ног Уилла, чувствуя, как шатен разводит их — широко, доверчиво, открываясь. Член Уилла был твёрдым, пульсирующим, с головкой, уже влажной от возбуждения. Майк смотрел на него, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается, как сердце колотится где-то в горле. — Ты такой красивый, — прошептал он, проводя пальцем по внутренней стороне бедра. — Весь. Уилл прикусил губу, отводя взгляд. Его щёки горели. Майк наклонился и поцеловал головку — легко, почти невесомо. Уилл выдохнул — длинно, прерывисто. Майк провёл языком по всей длине — от основания до головки, чувствуя солоноватый вкус, который был только его, Уилла, и от которого у Майка кружилась голова. Он взял член в рот — медленно, дюйм за дюймом, — и Уилл застонал, откидывая голову назад, вцепляясь пальцами в простыни. Майк двигался плавно, ритмично, чувствуя, как Уилл пульсирует у него во рту, как его бёдра сами толкаются навстречу, как он скулит — тихо, отчаянно, срываясь на всхлипы. Он не торопился. У него была вечность. Он хотел запомнить каждый звук, каждое движение, каждую дрожь тела Уилла. Как его пальцы скользят в его волосы, сжимая, направляя. Как его стоны становятся громче, когда Майк нажимает языком на нижнюю сторону члена. Как его запах — ваниль, яблоко, мёд — заполняет всё пространство, становится почти осязаемым, обволакивает, душит, целует. Майк чувствовал, как его собственный член пульсирует в боксерах, как напряжение нарастает где-то внизу живота, но он не прикасался к себе. Не хотел. Всё его внимание было на Уилле. На том, чтобы он чувствовал себя хорошо. Чтобы он знал, как сильно его любят. Он ускорился — чуть-чуть, едва заметно, — и Уилл выгнулся дугой, вжимаясь бёдрами в кровать. — Майк, — прохрипел он, и голос его сорвался. — Я сейчас... я... Майк зарычал — низко, горлово, — и вибрация прошлась по члену Уилла. Шатен кончил — с тихим, протяжным стоном, содрогаясь всем телом, выплёскиваясь горячо в рот Майка. Майк проглотил. Не задумываясь. Не брезгуя. Просто потому что это был Уилл. Часть его. Он продолжал ласкать — медленно, нежно, пока последние спазмы не стихли, пока Уилл не обмяк, обессиленный, счастливый. Он выпустил член изо рта, поднял голову и увидел Уилла — раскрасневшегося, с закрытыми глазами, с губами, приоткрытыми в тихой улыбке. Он был прекрасен. Так прекрасен, что у Майка защипало в глазах. И в этот момент его накрыло. Оргазм пришёл без прикосновений только от эмоций, от запаха, от того, что он сделал это для Уилла. Майк кончил в боксеры, чувствуя, как сперма толчками выплёскивается, как тело выгибается, как мир сужается до одного лица — Уилла, который смотрел на него сонными, счастливыми глазами. Он рухнул на грудь Уилла, тяжело дыша, чувствуя, как его Альфа внутри поёт, ликует, сияет. — Боже, — прошептал Уилл, и его пальцы запутались в волосах Майка. — Ты... ты только что... — Ага, — выдохнул Майк, утыкаясь носом в его ключицу. — Не спрашивай. Я сам не знаю, как это работает. Уилл захихикал — тихо, счастливо, и его смех вибрацией прошёлся по телу Майка. — Ты невозможен, — сказал он. — Твой, — ответил Майк, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Я твой. Весь. До конца. Уилл смотрел на него долгую секунду. Потом притянул к себе и поцеловал — в лоб, в нос, в губы, в подбородок — быстро, жадно, покрывая поцелуями всё лицо. — Мой, — прошептал он между поцелуями. — Только мой. Майк закрыл глаза, прижимая Уилла к себе, и подумал, что, наверное, это и есть то самое чувство, ради которого стоит жить. Не просто быть рядом. А быть внутри. В его сердце. В его мыслях. В его жизни. — Я люблю тебя, — прошептал он в макушку Уилла. — Я знаю, — ответил Уилл, и в его голосе была улыбка. — Я тоже тебя люблю. После завтрака лёгкого, почти символического: тост с джемом и чашка кофе, которую Майк пил, не чувствуя вкуса, он взял велосипед Уилла и отправился в город. Солнце уже поднялось высоко, жара обещала быть невыносимой, но Майк не замечал ни пекла, ни усталости. Ноги крутили педали механически, голова была занята одним: тесты. Он объехал пять разных аптек — от сетевой до маленькой, семейной, где его никто не знал. В каждой покупал по одному тесту, а в последней взял два — на всякий случай. В коробке, которую он держал в рюкзаке, лежало шесть упаковок. Шесть шансов узнать правду. Или шесть способов убедиться, что ему показалось. Он вернулся через час. Уилл ждал его в гостиной — сидел на диване, поджав под себя ноги, и листал книгу, которую не читал. Его взгляд скользнул по лицу Майка, по рюкзаку, и он ничего не спросил. Только встал и пошёл в ванную. Майк за ним. Они заперлись вдвоём в тесной, пахнущей мылом и влажностью комнате. Уилл сел на край ванны, Майк опустился на пол рядом, выкладывая коробки на кафель. Шесть штук. Разных цветов, разных марок, но все обещали одно и то же — две полоски или одну. — Ты купил пол-аптеки, — сказал Уилл, и его голос дрожал. — Хотел быть уверенным, — ответил Майк, беря его за руку. Пальцы Уилла были холодными. Уилл не стеснялся. Он снял шорты, сел на унитаз, и Майк наблюдал за процессом — не отворачиваясь, не смущаясь. Это было их. Часть их близости. Он то и дело наклонялся, целовал Уилла в плечо, в щёку, в уголок губ, шептал: — Всё нормально. Что бы ни было — всё нормально. Уилл кивал, но его руки дрожали, когда он опускал тесты в маленькие баночки, которые давали в аптеке. — Это ничего не значит, — сказал Уилл, глядя на таймер на своих часах. — У меня нет матки. Я не могу… это невозможно. — Знаю, — ответил Майк, хотя внутри его Альфа требовал обратного. Чувствовал, что там что-то есть. Что запах Уилла изменился не просто так. Они ждали. Три минуты, которые растянулись в вечность. Майк не отпускал его руку. Сидел на полу, прижимаясь плечом к бедру Уилла, и чувствовал, как тот напряжён — каждая мышца, каждое дыхание. Запах Уилла стал горьковатым, тревожным, и Майк начал выпускать успокаивающие феромоны — мягкие, тёплые, те, что всегда помогали. — Время, — сказал Уилл. Они одновременно подняли тесты. Разложили их на раковине — шесть полосок, выстроенных в ряд. И начали рассматривать. Первый — одна полоска. Второй — одна. Третий, четвёртый, пятый, шестой — все одинаковые. Отрицательно. Майк смотрел на них, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Не боль — разочарование. Глухое, тяжёлое, как камень, который упал на дно колодца. Его Альфа заскулил — жалобно, растерянно, не понимая, почему запах омеги изменился, если внутри ничего нет. Уилл стоял в углу ванной, прижавшись спиной к прохладной плитке, и смотрел на последний тест, который держал в руках. Его лицо было бледным, глаза пустыми. Майк подошёл к нему, взял тест из его пальцев, положил на раковину вместе с остальными. Потом обнял — крепко, прижимая к себе, чувствуя, как Уилл дрожит. — Ну, что ты думаешь, Пупс? — спросил Майк тихо, вкладывая в это дурацкое, нежное прозвище всю свою любовь и боль. Уилл уткнулся носом в его шею. Его плечи вздрагивали. — Я думаю, — сказал он, и голос его был глухим, приглушённым, — что я дурак. Что поверил. Что… что начал надеяться. Майк прижал его крепче, гладя по спине. — Ты не дурак, — прошептал он. — Я тоже надеялся. Они стояли так долго. В тесной ванной, среди шести бесполезных тестов, под тусклым светом лампочки, которая мигала, когда включалась стиральная машина внизу. — Всё нормально, — сказал Майк, хотя внутри всё сжималось. — Значит, не время. Или не судьба. Или… — Или я просто бета, — закончил Уилл, и в его голосе была такая горечь, что Майк почувствовал, как его сердце разрывается. — Нет, — ответил он твёрдо. — Ты не бета. Ты Энигма. И тесты на беременность не показывают ничего, если омега — Энигма. Я читал. Их гормональный фон отличается. Обычные тесты не срабатывают. Уилл поднял голову, заглядывая ему в глаза. В его взгляде смешались надежда и сомнение. — Ты это только что придумал? — спросил он. — Нет, — соврал Майк. — Я правда читал. Он не читал. Но сейчас это было неважно. Важно было, чтобы Уилл не сломался. Чтобы не закрылся снова. Чтобы они остались вместе, несмотря ни на что. Уилл смотрел на него долгую секунду. Потом кивнул — не то чтобы поверил, но согласился принять эту версию. Хотя бы на время. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, глубоко вздохнул и выпрямился. — Давай выбросим это всё, — сказал он, кивая на тесты. — И больше никогда не будем покупать аптеку. Майк усмехнулся — грустно, но искренне. — Договорились. Он собрал коробки и полоски, запихал их в пакет, завязал узлом и выбросил в мусорное ведро. Потом открыл кран, плеснул воды в лицо, вытерся полотенцем и повернулся к Уиллу. — Идём, — сказал он, протягивая руку. — Я хочу обниматься. Уилл взял его руку, и они вышли из ванной. Не говоря ни слова, прошли в комнату, легли на кровать — Майк на спину, Уилл на него сверху, уткнувшись носом в шею. — Всё будет хорошо, — прошептал Майк в его макушку. — Знаю, — ответил Уилл, но в его голосе не было уверенности. Они лежали так, пока солнце не поднялось высоко, пока за окном не начали кричать дети, играющие в соседнем дворе. Майк гладил Уилла по спине и думал о том, что, наверное, это не конец. Что-то подсказывало ему — его Альфа, его нюх, его любовь, — что это только начало. Майк лежал на спине, чувствуя, как Уилл постепенно расслабляется у него на груди. Дыхание шатена становилось глубже, ровнее — сон подкрадывался медленно, но верно, и Майк не торопил его. Он гладил Уилла по спине, водил пальцами по позвонкам, по лопаткам, по мягким светлым волосам, и думал. Тесты остались в ванной. Шесть полосок, каждая из которых сказала одно и то же: нет. Майк знал, что это правильно. Что по-другому и быть не могло. У Уилла не было матки. Даже если он — Энигма, даже если его презентация только началась, даже если их связь была настоящей — его тело было устроено иначе. Он не мог выносить ребёнка так, как это делают омеги с женскими гениталиями. Майк помнил об этом. Знал с самого начала. Но в последние дни, когда запах Уилла изменился, когда его живот стал мягче, когда он тянулся к вещам Майка с такой потребностью — всё это стёрлось из головы. Остался только инстинкт. Только надежда. Только глупое, первобытное хочу, чтобы ты носил моего щенка. А теперь реальность вернулась. Холодная, спокойная, неумолимая. И, наверное, это было даже хорошо. Майк подумал об этом и удивился сам себе. Хорошо. Потому что впереди был колледж. Лос-Анджелес, учёба, новая жизнь. Потому что им обоим было только семнадцать. Потому что они ещё не готовы — ни к чему такому серьёзному, ни к ответственности, которая изменила бы всё. Он представил на секунду: если бы тест оказался положительным. Если бы Уилл действительно был беременен. Что бы они делали? Отложили бы учёбу? Остались бы в Хокинсе? Стали бы родителями в восемнадцать? Мысль была пугающей. И в то же время — где-то глубоко, там, где его Альфа всё ещё скулил от разочарования, — Майк понимал, что не отказался бы. Если бы это случилось — он бы принял. Он бы был рядом. Он бы сделал всё, чтобы Уилл чувствовал себя в безопасности, чтобы у них было всё необходимое, чтобы этот ребёнок — их ребёнок — рос в любви. Но тесты сказали «нет». И, наверное, это было правильно. Судьба или случай — неважно. Время ещё не пришло. Майк выдохнул, чувствуя, как напряжение, которое копилось в нём последние дни, начинает отпускать. Не полностью — где-то в груди всё ещё ныла глупая, нелепая тоска по тому, чего даже не могло быть, — но достаточно, чтобы дышать стало легче. Он поцеловал Уилла в макушку. Потом — в лоб, в висок, в щёку, в уголок губ. Мягко, невесомо, как бабочка крыльями. — Пупс, — прошептал он, и это дурацкое, нежное прозвище само сорвалось с губ. — Слишком сладкий. Уилл не открыл глаз. Только улыбнулся — едва заметно, уголками губ — и придвинулся ближе, зарываясь носом в шею Майка. Его рука скользнула по груди, обняла, притянула. Майк прижал его к себе крепче, чувствуя, как их тела находят привычные места. Как тепло разливается по всему телу. Как его Альфа внутри наконец успокаивается — не рычит, не требует, не скулит. Просто урчит, довольно, принимая то, что есть. — Всё хорошо, — сказал Майк, и это было правдой. — Мы справимся. Уилл кивнул — чуть заметно, уткнувшись носом в его ключицу. — Знаю, — ответил он, и в его голосе уже не было той горечи, что в ванной. Только усталость и тихая, спокойная благодарность. Они лежали так, пока за окном не поплыли тени — облака закрывали солнце, открывали снова, играли со светом. Где-то внизу хлопнула дверь, Джойс сказала что-то Хопперу, и голоса смешались с шумом кухонной техники. Майк закрыл глаза, чувствуя, как сон затягивает его в свои объятия. Рядом дышал Уилл — ровно, спокойно, доверчиво. Его рука лежала на животе Майка, пальцы чуть сжимались во сне. И Майк подумал: может, это и есть счастье. Не в тестах, не в полосках, не в том, что могло бы быть. А в этом моменте. В тепле. В близости. В том, что они есть друг у друга. Он поцеловал Уилла в лоб в последний раз перед тем, как провалиться в сон, и прошептал: — Ты мой. Всегда. Уилл не ответил. Но его рука сжалась крепче там, на животе Майка и этого было достаточно.