Судьба, что привела меня к тебе.

Весь день они не пересекались. Ни разу. Будто невидимая стена выросла между главным домом и работой — прозрачная, но непроницаемая. Вай видела, как Кейтлин мелькала в окнах — то на кухне, то в гостиной, то в комнате Эмили, — но ни разу та не вышла во двор. Ни разу не позвала её. Ни разу даже не посмотрела в её сторону — или, по крайней мере, Вай не поймала этого взгляда. А она ловила. Она всё утро, весь день ловила — краем глаза, боковым зрением, каждой клеткой своего напряжённого тела. Работа не спасала. Собаки не отвлекали. Она несколько раз порывалась подойти к дому. Сделать вид, что нужно что-то спросить. Просто зайти — за водой, за ключами, за любым предлогом, лишь бы увидеть Кейтлин, лишь бы оказаться с ней в одной комнате, лишь бы понять — не показалось ли ей? Но каждый раз что-то останавливало. Кассандра, которая выходила на крыльцо с кружкой чая и смотрела на неё с каким-то новым, внимательным выражением. Эмили, которая носилась по двору с одной из собак и радостно махала ей рукой. Или просто страх — глупый, детский страх, что она разрушит то хрупкое, что возникло между ними прошлой ночью. Что если она шагнёт первой — Кейтлин отступит. Испугается. Сделает вид, что ничего не было. Поэтому Вай работала. Чистила вольеры, меняла подстилки, вычёсывала собак, развозила корм по мискам. Её тело двигалось на автомате, а мысли блуждали где-то далеко — там, где пахло виски и потом, где губы касались губ, а чужие фары разбивали ночь на осколки. К обеду она перетаскала остатки корма со склада, проверила запасы лекарств, помыла полы в ангаре. К трём часам — выпустила собак на вечернюю прогулку, поиграла с ними, уставшая, но не чувствуя усталости. К пяти — закончила с отчётами, которые Кассандра просила сделать ещё вчера. Руки писали цифры, а голова рисовала другое — профиль Кейтлин в свете луны, её губы, прикушенные от волнения, её пальцы, которые дрожали, когда она касалась Вай. К шести солнце начало клониться к закату. Небо окрасилось в розово-золотые тона, тени стали длиннее, воздух — прохладнее. Вай стояла у входа в ангар, смотрела на дом, где в окне кухни горел свет. Кейтлин была там — Вай видела её силуэт, слышала приглушённые голоса. И вдруг поняла, что не может больше оставаться здесь. Не может делать вид, что всё нормально. Не может ждать, когда Кейтлин сделает первый шаг. Она решила поехать к катеру. Мысль пришла внезапно, но ухватилась за неё, как за спасательный круг. Катер. Там, на воде, в тишине, среди старых досок и запаха соли, она сможет подумать. Сможет разобраться в себе. Сможет — возможно — понять, что делать дальше. А заодно — попробовать починить его. Сделать что-то полезное. Для Кейтлин. Она быстро умылась, переоделась в чистые джинсы и ту же серую футболку — в ней было удобно работать. Накинула сверху лёгкую куртку — вечера становились прохладными. Проверила бумажник — деньги были. Ключи от пикапа висели на крючке в подсобке. Она сняла их, вышла из ангара, села в машину и завела двигатель. Никто её не остановил. Кассандра, наверное, была в доме. Эмили — в своей комнате. Кейтлин... Кейтлин не вышла. Вай почувствовала укол разочарования — глупый, детский укол, — но тут же подавила его. Она сама не сделала шага. Не имела права ждать, что Кейтлин будет бежать за ней. Пикап выехал со двора мотеля и покатил по вечерней дороге в сторону Хаммонда. Городок просыпался к ночи — зажигались фонари, открывались бары, по улицам бродили редкие прохожие. Вай не смотрела по сторонам. Она вела машину уверенно, автоматически, сворачивая там, где нужно, и не думая о дороге. Все её мысли были там — на катере, в прошлой ночи, в глазах Кейтлин. Магазин запчастей и инструментов нашёлся быстро — на окраине, рядом с автосервисом, с вывеской, которая горела неоново-жёлтым в сумерках. Вай зашла внутрь — небольшое помещение, пахнущее маслом, резиной и металлом. За прилавком стоял парень лет двадцати, с бородой и татуировками на руках. Он лениво поднял голову, когда Вай вошла, и сразу понял, что эта девушка не из тех, кто будет долго выбирать. — Мне нужно, — сказала Вай, вытаскивая из кармана список, который набросала на клочке бумаги перед выездом, — вот это. И это. И ещё набор ключей, универсальный. Парень взял список, пробежал глазами, присвистнул. — Двигатель чинить будете? — спросил он, с уважением глядя на Вай. — Попробую, — ответила та коротко. Он не стал задавать лишних вопросов. Быстро собрал всё по списку — свечи, провода, масло, герметик, набор гаечных ключей, отвёртки, плоскогубцы, тестер, — сложил в крепкий пластиковый ящик. Вай расплатилась, не торгуясь, взяла ящик и вышла. Парень посмотрел ей вслед, покачал головой и вернулся к своему телефону — таких клиентов он ещё не видел. До причала Вай доехала за десять минут. Солнце уже почти село — только узкая полоска оранжевого света осталась на горизонте, обещая скорую ночь. Над водой поднимался лёгкий туман — прозрачный, зыбкий, как сон. Пикап остановился у деревянного пирса, и Вай вышла, вдыхая солёный запах, который всегда напоминал ей о чём-то далёком, почти забытом. Катер стоял на своём месте — тёмный силуэт на фоне серебристой воды, с высоким носом и рубкой, которая когда-то была гордостью семьи. Вай взяла ящик с инструментами, спустилась по мостику, перешагнула на палубу. Дерево скрипнуло под её весом — приветственно, узнавая. Она поставила ящик на палубу, осмотрелась. Тишина. Только вода плещется о борта, только где-то далеко кричит чайка, только ветер шуршит в прибрежных кустах. Ни души. Идеальное место, чтобы подумать. Или — чтобы не думать. Вай сняла куртку, повесила её на поручень. Открыла ящик с инструментами, достала фонарик и начала осмотр. Двигатель — старый, но когда-то мощный — стоял в рубке под пластиковым кожухом. Вай сняла его, открутив несколько болтов, и присвистнула. Всё было в масле, провода окислились, некоторые детали выглядели так, будто их не трогали лет десять. Она провела рукой по блоку цилиндров — холодному, мёртвому, — и вдруг почувствовала что-то похожее на нежность. Этот катер был частью Кейтлин. Частью её детства, её памяти, её отца. И Вай хотела оживить его. Не для себя — для неё. Она принялась за работу. Сначала — диагностика. Она проверила свечи зажигания — две были в нагаре, третья — с трещиной в изоляторе. Заменила их на новые. Потом — провода: один перетёрся почти до меди, другой окислился на контактах. Вай аккуратно зачистила их, обработала специальным спреем, заизолировала там, где нужно. Потом — масло: старое, чёрное, как дёготь, вытекло из картера, оставив после себя липкие потёки. Вай подставила ёмкость, открутила сливную пробку, и масло потекло — медленно, неохотно, будто не хотело покидать своё место. Время шло. Луна поднялась над горизонтом, заливая палубу холодным серебряным светом. Вай работала не спеша, но уверенно — её руки помнили, что делать, даже если голова не всегда успевала за ними. Она меняла масло, проверяла ремни, чистила карбюратор, продувала топливные шланги. Пот стекал по её лицу, по шее, по рукам, смешиваясь с машинным маслом и пылью, но она не замечала. Она была в потоке — там, где нет мыслей о Кейтлин, нет страха, нет сомнений. Только двигатель. Только инструменты. Только этот катер, который постепенно оживал под её руками. К десяти вечера она закончила первый этап. Выпрямилась, разогнула затекшую спину — хрустнуло позвонками. Открыла капот, посмотрела на двигатель: он выглядел уже не таким мёртвым. Почищенный, с новыми свечами и проводами, с чистым маслом и отрегулированными заслонками, он казался почти живым. Почти готовым завестись. Вай вытерла руки ветошью, взяла бутылку воды — последнюю, что осталась в машине, — и сделала несколько жадных глотков. Села на край палубы, свесив ноги вниз, почти касаясь воды. Луна отражалась в тёмной глади, разбитая на тысячу осколков, и каждый осколок дрожал от лёгкого ветра. Она допила воду, поставила бутылку на палубу и посмотрела на небо. Звёзды уже высыпали — яркие, чистые, бесконечные. Где-то там, среди них, была, наверное, и та, что вела её сюда. В этот город. В этот мотель. К этой женщине. — Что мне делать? — спросила Вай у звёзд. Но они молчали. Она вздохнула, поднялась, убрала инструменты в ящик. Завтра нужно будет вернуться — проверить зажигание, прокачать топливо, попробовать завести. Но сегодня — всё. Руки гудели, спина ныла, глаза слипались. Пора было возвращаться. Она надела куртку, взяла ящик, перешагнула на пирс. Оглянулась на катер — тёмный, но уже не мёртвый. Он ждал. Как и она. Как и Кейтлин, наверное, тоже ждала. Вай села в пикап, завела двигатель и поехала обратно — в мотель, в ночь, к ней. Не зная, что скажет. Не зная, сделает ли шаг. Но зная одно: она не может больше прятаться. Не после того, как увидела взгляд Кейтлин. Не после того, как почувствовала её желание — такое же сильное, такое же голодное, как её собственное. Пикап мчался по тёмной дороге, и фары выхватывали из темноты столбы, деревья, редкие дома. А в голове у Вай всё звучало имя — Кейтлин, Кейтлин, Кейтлин. Как молитва. Как проклятие. Как обещание.

∆∆∆

Она свернула на подъездную дорожку к мотелю, и фары выхватили из темноты знакомые очертания — ангар, вольеры, главный дом. Но что-то было не так. Вай прищурилась, вглядываясь в окна. Ни огонька. Ни в доме Кассандры, ни в комнате Эмили, ни в кухне. Только чёрные прямоугольники на фоне тёмного неба. — Чёрт, — пробормотала она, паркуя пикап на обычном месте. — Перебои, что ли? Она заглушила двигатель, и тишина упала на двор — густая, почти осязаемая. Только ветер шуршал листвой да где-то вдалеке лаяла собака. Вай достала из кармана телефон, включила фонарик — белый, резкий луч разрезал темноту, заметался по стенам ангара, по гравию, по стволам старых деревьев. Она вышла из машины, захлопнула дверцу. Ноги сами понесли её к дому — не потому, что нужно было что-то проверить, а потому, что внутри заныло беспокойство. Глупое, необъяснимое, но настойчивое. Всё ли в порядке? Все ли целы? Крыльцо скрипнуло под её весом. Входная дверь была приоткрыта — Вай толкнула её плечом и шагнула внутрь. В прихожей было темно. Гробовая тишина нарушалась только тиканьем старых часов где-то в гостиной. Вай повела фонариком по стенам — тени прыгали, пугали, заставляли сердце биться чаще. Но в конце коридора, в маленькой комнате, где Эмили обычно делала уроки, горел тёплый, живой свет. Свечи. Вай пошла на свет, стараясь ступать тихо, хотя пол всё равно скрипел под её кедами. Свернула за угол и увидела Эмили. Девочка сидела на старом диване, поджав под себя ноги, в пижаме — мягкой, фланелевой, с рисунком из звёзд. Перед ней на журнальном столике горели три свечи — маленькие, в жестяных подставках, — и их пламя отражалось в её глазах, делая их глубже, взрослее. В руках у Эмили была книга — не большая, потрёпанная, с выцветшей обложкой. «Шахматы для начинающих». Она водила пальцем по страницам, шевелила губами, читая про себя, и выглядела такой сосредоточенной, такой серьёзной, что Вай на секунду замерла, боясь нарушить это хрупкое спокойствие. — Эмили? — позвала она тихо, подходя ближе. Эмили подняла голову. Увидела Вай — и улыбнулась. Просто, светло, без тени удивления, будто ждала её. Книга легла на колени, прикрытая ладошкой. — Всё хорошо? — спросила Вай, опускаясь на корточки рядом с диваном, чтобы быть на уровне глаз девочки. — Да, всё нормально, — ответила Эмили, и голос её был спокойным, даже каким-то взрослым. — Свет отключили. Но это бывает. Мама говорит, где-то на линии авария. — Давно нет света? — Где-то полчаса уже, — Эмили пожала плечами. — Скоро включат. Они всегда быстро чинят. Она перевела взгляд на книгу, погладила обложку. Потом снова посмотрела на Вай — внимательно, чуть прищурившись, как будто что-то обдумывала. — Тебе надо прочесть эту книгу, — сказала она серьёзно, без тени улыбки. — Думаю, она тебе поможет. Вай удивлённо подняла брови. — Кто сказал, что мне нужна помощь? — спросила она, и в голосе её прозвучала мягкая, тёплая насмешка. — Мой не побитый рекорд, — Эмили улыбнулась — хитро, по-детски, но с каким-то взрослым лукавством. — Ты играешь в шахматы как новичок. Я тебя сделала за двадцать ходов, помнишь? Вай усмехнулась — громко, искренне, запрокинув голову. — О неужели? — наигранно удивилась она. Повисла пауза — короткая, но наполненная. Вай смотрела на Эмили, на её серьёзное лицо, на свечи, отражающиеся в её глазах, и думала о том, какая она удивительная — эта девочка. Чуткая, умная, взрослая не по годам. И такая похожая на Кейтлин — той, которую Вай узнала за эти недели. — Ты наверное ищешь маму? — спросила Эмили, прерывая молчание. Вай нахмурилась — не потому, что вопрос был неприятным, а потому, что девочка снова попала в точку. — Почему ты так думаешь? — осторожно спросила она. Эмили улыбнулась — той улыбкой, которая говорит «я знаю больше, чем говорю». — Она в сарае, — сказала она просто и снова взяла книгу, открывая на том месте, где остановилась. — Искала что-то. Свечи, наверное. Вай хотела спросить что-то ещё — не знала, что именно, — но слова застряли в горле. Она посмотрела на Эмили — на её светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на её сосредоточенное лицо, на пальцы, которые водили по строчкам, — и вдруг почувствовала, как внутри разливается тепло. Не благодарность даже — что-то большее. Любовь. Такая же чистая, как у этой девочки, которая сидела сейчас при свете свечей и училась играть в шахматы, потому что ей это нравилось, а не потому что её кто-то заставлял. Вай аккуратно, боясь спугнуть, провела рукой по волосам Эмили — мягко, от лба к затылку, один раз. Девочка не отстранилась, только улыбнулась краешком губ, не поднимая головы от книги. — Спокойной ночи, — тихо сказала Вай. — Спокойной ночи, — ответила Эмили. И добавила, когда Вай уже развернулась к двери: — Она будет рада тебя видеть. Правда. Вай замерла на секунду, не оборачиваясь. Потом кивнула — сама себе, — и вышла в коридор. Сарай стоял в глубине двора, за домом, наполовину скрытый старыми яблонями. Обычно там хранили садовый инвентарь, старую мебель, вещи, которым не нашлось места в доме. Но сейчас в его окнах мерцал неровный, тёплый свет — свечи. Вай пошла на этот свет, ступая по траве, стараясь не шуметь. Сердце колотилось где-то в горле — она не знала почему. Волнение? Страх? Или предвкушение? Дверь сарая была приоткрыта — Вай толкнула её, и старая петля жалобно скрипнула. Внутри пахло деревом, сеном и чем-то сладковатым — старыми яблоками, которые лежали в ящиках у стены. Свечи — три или четыре — стояли на подоконнике, на старом комоде, на перевёрнутом ящике. Их пламя трепетало от сквозняка, отбрасывая танцующие тени на стены, на инструменты, на фигуру, которая склонилась над одним из ящиков в дальнем углу. Кейтлин не слышала, как вошла Вай. Она что-то искала — перебирала старые вещи, выдвигала ящики, заглядывала в коробки. На ней были короткие джинсовые шорты — такие, что открывали длинные, стройные ноги, загорелые после лета. Футболка — белая, простая, с вырезом, из-под которой виднелась тонкая ключица. Поверх — расстёгнутая рубашка в клетку, свободная, почти невесомая, которая колыхалась при каждом движении. Волосы были распущены — они падали на плечи, на спину, закрывали лицо, когда она наклонялась. Вай замерла на пороге, не в силах сделать шаг. Ей показалось, что она смотрит на картину — слишком красивую, чтобы быть реальной. Тёплый свет свечей делал кожу Кейтлин золотистой, мягкой, почти прозрачной. Каждый изгиб её тела — плечи, талия, бёдра — был высвечен ласковым, трепетным огнём. Вай сглотнула. В горле пересохло. — Эмили? — спросила Кейтлин, не оборачиваясь. Голос её звучал чуть громче обычного — наверное, потому что в сарае было тихо, и каждый звук разносился эхом. — Я скоро, милая. Ты не нашла фонарик? Вай молчала. Стояла в тени, смотрела, как Кейтлин перебирает вещи, как её пальцы — тонкие, изящные, без колец — скользят по старым коробкам, и чувствовала, как внутри неё растёт что-то огромное, почти болезненное. Кейтлин не дождалась ответа. Она выпрямилась, повернулась — и замерла. Её глаза расширились. Губы приоткрылись — и застыли, не издав ни звука. Она смотрела на Вай, стоящую на пороге, в серой футболке, в джинсах, с масляными разводами на руках и растрёпанными волосами, и не могла вымолвить ни слова. Словно воздух закончился в комнате. Словно сердце перестало биться. Словно время остановилось. — Вайолет... — выдохнула она наконец. Её голос был хриплым, низким, чужим — таким, каким Вай слышала его только вчера, в темноте, у капота пикапа. Вай выключила фонарик на телефоне, сунула его в карман джинсов. Сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Свет свечей плясал на её лице, на её руках, на её губах — сухих, чуть приоткрытых. — Хотела зайти узнать, всё ли хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. Почти шёпотом. Кейтлин тоже сделала шаг — навстречу. Её рубашка колыхнулась от движения, открывая плечо, тонкую бретельку футболки, ключицу. — Ты просто хотела зайти и всё? — прошептала она, и в уголках её губ заиграла улыбка — широкая, светлая, чуть насмешливая, но такая родная, что у Вай перехватило дыхание. — Как мило... Она не договорила. Потому что Вай сделала ещё шаг. И ещё. Расстояние между ними таяло, как утренний туман над водой. Вай смотрела на губы Кейтлин — на их изгиб, на влажный блеск, на то, как они чуть дрожат, когда она дышит. Она слышала её дыхание — частое, прерывистое, — и чувствовала запах её духов, смешанный с запахом свечей и старых яблок. Такой родной. Такой желанный. Её рука поднялась сама собой. Пальцы коснулись талии Кейтлин — сначала кончиками, едва-едва, через ткань рубашки. Кейтлин вздрогнула — но не отстранилась. Наоборот, подалась вперёд, ближе, так, что их бёдра почти соприкоснулись. Вай чувствовала тепло её тела — живое, настоящее, обжигающее. — Я просто хотела увидеть тебя, — прошептала Вай, и эти слова были правдой. Самой большой правдой из всех, что она когда-либо говорила. Они стояли так — лицом к лицу, в полуметре, в двадцати сантиметрах, в десяти. Вай смотрела в глаза Кейтлин — голубые кристаллы, полные того же желания, что горело внутри неё самой. Свечи мерцали вокруг, отбрасывая танцующие тени на стены, на старые инструменты, на их лица, делая этот момент почти нереальным — сном, который вот-вот рассыплется, если моргнуть. Вай не моргала. Она смотрела на губы Кейтлин — на их мягкий, чуть припухший изгиб, на то, как нижняя губа чуть дрожит, когда Кейтлин дышит. На влажный блеск, который свечи превращали в золото. Ей хотелось коснуться её губами. Прямо сейчас. Сильнее, чем воздуха, чем воды, чем спасения. — Вай... — прошептала Кейтлин, и это имя прозвучало как молитва. Как вопрос. Как ответ. Вай сделала последний шаг. Теперь между ними не было ничего. Ни воздуха, ни сомнений, ни страха. Только тепло — живое, настоящее, обжигающее. Вай чувствовала, как жар исходит от тела Кейтлин, как он проникает сквозь ткань футболки, сквозь кожу, сквозь рёбра, добираясь до самого сердца. Она чувствовала запах её духов — цветочный, нежный, смешанный с запахом свечей и старых яблок, с лёгкой ноткой чего-то сладкого, что было только Кейтлин. Её рука, лежащая на талии Кейтлин, дрожала. Не сильно — едва заметно, но Вай чувствовала эту дрожь, идущую откуда-то из глубины, из того места, где она прятала все свои страхи. Она боялась. Боялась, что это сон. Боялась, что Кейтлин оттолкнёт её. Боялась, что сама не справится с тем, что чувствует — с этим огромным, всепоглощающим, пугающим своей силой чувством. Но Кейтлин не отталкивала. Она смотрела на Вай — и в её глазах не было ничего, кроме желания. Чистого, голодного, долгожданного. Вай наклонила голову. Медленно. Так медленно, что каждая секунда растянулась в вечность. Она видела, как расширяются зрачки Кейтлин, как её губы чуть приоткрываются в ожидании, как грудь вздымается чаще, глубже, прерывистее. Она слышала её дыхание — горячее, неровное, обжигающее щёку. И чувствовала, как её собственное сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Их губы встретились. Это было не так, как вчера. Вчера был взрыв — ослепительный, оглушающий, полный отчаяния и надежды одновременно. Вчера они целовались так, будто завтра не наступит, будто мир рушится, и единственное, что имеет значение — это губы, руки, дыхание друг друга. Сегодня было иначе. Сегодня было глубже. Губы Вай — влажные, мягкие, — скользнули по губам Кейтлин мягко, почти робко, как будто она боялась сделать больно. Как будто Кейтлин была сделана из самого дорогого хрусталя, и одно неосторожное движение могло разбить её вдребезги. Вай чувствовала тепло губ Кейтлин — живое, пульсирующее, отвечающее на каждое её движение. Она чувствовала вкус — сладковатый, с лёгкой горчинкой, такой родной, что хотелось плакать. Кейтлин выдохнула — прямо в губы Вай. Тёплый, влажный выдох смешался с их поцелуем, и Вай почувствовала, как по спине пробежали мурашки — от затылка до копчика, от плеч до кончиков пальцев. Она прижалась сильнее, углубляя поцелуй, и её рука на талии Кейтлин сжалась — не больно, а крепко, отчаянно, как будто она боялась, что та исчезнет, растает, как утренний туман. Кейтлин ответила. Её руки поднялись — медленно, неуверенно — и легли на плечи Вай. Пальцы — тонкие, прохладные, чуть дрожащие — сжали ткань серой футболки, притягивая Вай ближе. Ещё ближе. Так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра. Вай почувствовала, как грудь Кейтлин прижалась к её груди, как бьётся её сердце — бешено, громко, в унисон с её собственным. Два сердца, один ритм. Два тела, одно дыхание. Поцелуй стал глубже. Вай провела языком по нижней губе Кейтлин — медленно, дразняще, пробуя на вкус. Кейтлин замерла на секунду — а потом ответила, приоткрывая рот, впуская её, встречая её язык своим. Это было как падение — в тёплую, бесконечную пропасть, где нет дна, нет стен, нет ничего, кроме них. Вай чувствовала, как голова идёт кругом, как темнеет в глазах, как мир за пределами этого сарая, этого света свечей, этого поцелуя перестаёт существовать. Кейтлин застонала — тихо, почти беззвучно, в самый уголок губ Вай. Этот звук — низкий, горловой, полный такого отчаянного желания, — прошёл сквозь Вай, как удар тока. Её пальцы впились в талию Кейтлин сильнее, оставляя, наверное, следы, но она не могла остановиться. Не хотела. Ей хотелось слышать этот звук снова и снова. Хотелось узнать, какие ещё звуки может издавать Кейтлин, когда её целуют — когда её любят. Кейтлин отстранилась на секунду — только чтобы перевести дыхание, только чтобы посмотреть на Вай. Её глаза были влажными, блестящими в свете свечей, зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. Губы — припухшие, красные, влажные — чуть дрожали. На щеках горел яркий румянец, спускающийся на шею, исчезающий за воротом футболки. — Вай, — прошептала она, и голос её был хриплым, низким, чужим — таким, каким Вай слышала его только раз, вчера, у капота. — Я так боялась... Я думала, что ты... что мы... — Я здесь, — ответила Вай, и её голос дрожал — впервые за долгое время. — Я никуда не ушла. Она провела большим пальцем по щеке Кейтлин — по влажной, горячей коже, по скуле, по уголку губ. Кейтлин закрыла глаза, и Вай увидела, как ресницы её дрожат — мелко, часто, как крылья бабочки. — Я хочу тебя, — прошептала Вай. — Так сильно, что это пугает меня... — Пугает и меня, — ответила она. — Но я не хочу, чтобы это прекращалось. Вай не ответила. Она просто снова поцеловала её — и в этом поцелуе было всё. Все слова, которые они не сказали. Все страхи, которые они преодолели. Все ночи, которые они провели порознь, думая друг о друге. Все обещания, которые они ещё не дали, но уже чувствовали сердцем. Теперь поцелуй был другим — не нежным, не робким. Он был жадным, голодным, полным того желания, которое они прятали слишком долго. Вай прижала Кейтлин к комоду — не грубо, но так, что та ахнула от неожиданности, а потом рассмеялась — тихо, счастливо, прямо в губы Вай. И этот смех был лучшей музыкой, которую Вай когда-либо слышала. Она целовала Кейтлин — её губы, её щёки, её подбородок, её шею. Пальцы Кейтлин запутались в её волосах, сжимали, тянули, не давая отстраниться. Вай чувствовала, как сердце Кейтлин колотится под её ладонью — быстро, сильно, как у загнанного зверя. Чувствовала, как дрожит её тело — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая передавалась и ей. Вай не могла остановиться. Это было сильнее неё — сильнее страха, сильнее сомнений, сильнее всего, что она знала раньше. Она целовала Кейтлин так, будто от этого зависела её жизнь. Будто каждое прикосновение губ было глотком воздуха, без которого она задохнётся. Свечи догорали, отбрасывая последние, самые яркие блики. Тени плясали на стенах, на их сплетённых телах, на старых ящиках и инструментах. Но они не замечали ничего. Только друг друга. Только этот момент — хрупкий, невозможный, драгоценный. Свет вернулся внезапно. Без предупреждения, без этого мерзкого моргания, когда лампы пытаются проснуться — просто щелчок где-то в щитке, и мир взорвался белым, ярким, почти болезненным сиянием. Лампа под потолком сарая зажглась, выхватив из темноты всё, что пряталось в тенях — старые ящики, ржавые инструменты, пыльные углы. И их. Вай замерла. Её губы всё ещё помнили вкус Кейтлин, руки — тепло её тела, пальцы — шёлк волос, запутавшихся между ними. Она моргнула — ослеплённая, растерянная, будто её разбудили посреди самого сладкого сна. Кейтлин стояла так же близко — слишком близко для дневного света, но сейчас была ночь, и этот свет был обманчиво-холодным, безжалостным, выставляющим напоказ всё, что они прятали в полумраке свечей. Их лица были в миллиметре друг от друга. Вай видела каждую ресницу Кейтлин, каждую веснушку на её щеках, каждую трещинку на её губах — припухших, красных, влажных от поцелуев. Видела, как румянец заливает её шею, спускается к ключицам, исчезает за воротом футболки. Видела её глаза — светлые, расширенные, всё ещё полные того, что было между ними секунду назад. Желание. Нежность. Страх. Счастье. Свет не разрушил магию. Он просто перекрасил её в другие тона. Кейтлин медленно подняла руку. Её пальцы — всё ещё дрожащие, всё ещё неуверенные — коснулись волос Вай. Аккуратно, почти благоговейно, она убрала прядь, упавшую на лоб, заправила за ухо, провела кончиками пальцев по виску, по скуле, по линии челюсти. Каждое прикосновение было как поцелуй — невесомый, но такой ощутимый, что у Вай перехватило дыхание. — Ты прекрасна, — прошептала Кейтлин. Так тихо, что Вай скорее прочитала по губам, чем услышала. Вай не ответила. Не могла. Горло сжалось от комка, который она не могла проглотить — счастья, наверное, или облегчения, или чего-то такого, для чего у неё не было слов. Она просто смотрела на Кейтлин — на её растрёпанные волосы, на блестящие глаза, на улыбку, которая медленно расцветала на её губах, — и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Не то жаркое, голодное тепло желания, которое жгло её последние дни. А другое — глубокое, спокойное, как море в безветренную погоду. Тепло, от которого хотелось не сгореть, а утонуть. Навсегда. Кейтлин улыбнулась. Широко, светло, с той самой детской радостью. И Вай улыбнулась в ответ — не криво, не насмешливо, не привычной своей полуулыбкой, которую носила как броню. А по-настоящему — широко, открыто, почти удивлённо, будто сама не ожидала, что способна на такое. Её глаза блестели. В них отражался холодный свет лампы, но горело что-то другое — тёплое, живое, обещающее. — Хочешь мороженое? — прошептала Кейтлин. Вопрос прозвучал так неожиданно, так обыденно, так по-домашнему уютно среди этой ночи, свечей, поцелуев и внезапного электрического света, что Вай на секунду растерялась. А потом рассмеялась — тихо, счастливо, запрокидывая голову, чувствуя, как смех поднимается откуда-то из глубины, вырываясь наружу вместе со всеми страхами и сомнениями. Кейтлин смотрела на неё, и в её глазах было столько нежности, что Вай захотелось снова поцеловать её. Прямо сейчас. Прямо здесь. Под этой лампой, которая всё испортила, но ничего не смогла разрушить. Она кивнула. Не сказала ни слова — просто кивнула, чувствуя, как улыбка не сходит с её лица. «Да. Хочу. Хочу мороженое. Хочу тебя. Хочу этого вечера. Хочу всё, что будет после». Кейтлин потянулась к ней — и их губы встретились снова. Коротко. Легко. Как обещание, которое не требует слов. Как печать на договоре, который они только что заключили — без свидетелей, без бумаг, только вдвоём. Губы Кейтлин пахли мятой и чем-то сладким, и Вай почувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, почти материнское — нежность, которую она никому не позволяла чувствовать. До сегодня. Кейтлин отстранилась первой. Её глаза блестели — от счастья, от слёз, от той самой радости, которая не помещается в груди и просится наружу. Она опустила взгляд на их руки — Вай всё ещё держала её за талию, пальцы вцепились в ткань рубашки, не желая отпускать. Кейтлин накрыла её ладонь своей — тонкой, тёплой, чуть влажной — и сжала. А потом переплела их пальцы. Медленно. Аккуратно. Так, будто делала это впервые в жизни. — Идём, — прошептала она и потянула Вай за собой. Они вышли из сарая — из полумрака, из тишины, из этого маленького мира, который принадлежал только им. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, свежий, пахнущий травой и далёкой водой. Звёзды горели ярко, луна висела низко, почти касаясь крыши дома. Свет в окнах горел — везде: в комнате Эмили, в гостиной, на кухне. Мир возвращался к жизни, но Вай не замечала ничего, кроме руки Кейтлин в своей. Кейтлин вела её — быстрым шагом, почти бегом, по траве, смеясь, запрокидывая голову, и её смех разносился по двору, как самая красивая музыка. Вай бежала следом, не отставая, сжимая её ладонь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле — от бега, от счастья, от того, что этот вечер, эта ночь, эта женщина были настоящими. Они вбежали на крыльцо. Кейтлин толкнула дверь, и они оказались в прихожей — светлой, тёплой, пахнущей деревом и домашним уютом. Кейтлин остановилась, повернулась к Вай. Её грудь вздымалась — от быстрого бега, от волнения, от счастья. Волосы растрепались, щёки горели, глаза сияли. — Ты готова к самому вкусному мороженому в твоей жизни? — спросила она, и в её голосе слышалось что-то озорное, почти детское. Вай усмехнулась — но мягко, тепло, совсем не так, как усмехалась обычно. — Докажи, — сказала она. Кейтлин улыбнулась, сжала её руку и потащила на кухню — туда, где в морозилке их ждал холодный, сладкий, неуклюже-романтичный десерт, который должен был стать финальным аккордом этого невозможного вечера.

∆∆∆

Тот вечер в сарае стал точкой невозврата. Словно кто-то невидимый переключил рычаг, и мир вокруг них заиграл новыми красками — более яркими, более живыми, более настоящими. Вай перестала быть просто работницей, просто соседкой, просто «той странной девушкой с собаками». Она стала частью их маленькой семьи — так естественно, будто всегда ею была. Дни потекли иначе. Вай приходила в главный дом не только по делам — она оставалась на ужин, помогала Кассандре мыть посуду, играла с Эмили в шахматы, и проигрывала, потому что Эмили была беспощадна. Она сидела рядом с Кейтлин на крыльце по вечерам, когда солнце садилось за ангар и небо окрашивалось в розово-золотые тона. Они молчали — или говорили, не имело значения. Важно было то, что они были рядом. Кейтлин смеялась чаще. Вай — тоже, хотя её смех всё ещё был редким, драгоценным, как летний дождь после засухи. Она перестала прятать глаза, когда смотрела на Кейтлин. Перестала отводить взгляд, когда их пальцы случайно встречались за столом. Перестала бояться. Эмили смотрела на них и не верила своим глазам. Её мама — та самая, которая последние годы жила как в тени, которая улыбалась дежурной улыбкой, которая вздрагивала от громких звуков и слишком долго задерживалась на работе, чтобы не возвращаться в пустой дом, — теперь смеялась. По-настоящему. С запрокинутой головой, с блестящими глазами, с румянцем на щеках. Она смотрела на Вай так, будто та была чудом — и, наверное, так оно и было. Сначала Эмили смущалась. Нет, не того, что мама с женщиной — Эмили выросла в мире, где любовь не делилась на «правильную» и «неправильную», она просто была или её не было. Её смущало другое: мама была счастлива. Это было так непривычно, так ново, что поначалу Эмили не знала, как себя вести. Она ловила себя на том, что подолгу смотрит на Кейтлин и Вай, когда те не видят, — как они переглядываются за столом, как их пальцы сплетаются под скатертью, как Вай поправляет прядь волос, упавшую на лицо Кейтлин, с такой нежностью, что у Эмили сжималось сердце. И она поняла. Не умом — сердцем. Её мама заслужила это. Заслужила быть счастливой. С кем угодно — с мужчиной, с женщиной, с инопланетянином, — главное, чтобы улыбка не сходила с её лица. А с Вай улыбка не сходила. Эмили полюбила Вай не за то, что та делала для её мамы. Она полюбила её за то, как та гладила собак, как терпеливо объясняла шахматные ходы, хотя проигрывала раз за разом, как заплетала ей косы перед школой, потому что у Кейтлин не хватало времени. Вай была молчаливой, иногда суровой, но внутри неё горел свет — тот самый, который зажёгся, когда она впервые переступила порог этого мотеля. В один из выходных — солнечных, безветренных, когда лето уже начинало сдаваться осени, но ещё не сдалось, — они решили устроить пикник. Кассандра осталась дома — сослалась на усталость, но Вай видела, как она улыбалась, глядя на них троих, грузивших в пикап корзину с едой и пледы. Она помахала им с крыльца, и в её глазах было что-то такое, от чего у Вай защипало в носу — благословение, наверное. Или принятие. Или просто любовь. Они поехали к водоёму — тому самому, над которым был старый деревянный мостик, где Вай впервые увидела, как Кейтлин плескается с собаками, смеётся, запрокидывает голову к солнцу. Где она поняла, что тонет. Не в воде — в этой женщине. Вода была тёплой, прогретой от солнца. Они расстелили плед на траве — в тени старого дуба, чьи ветви нависали над водой, создавая живой шатёр. Кейтлин достала еду — сэндвичи, фрукты, домашний лимонад в стеклянном кувшине, — и они сидели втроём, болтая о всякой ерунде, смеясь над шутками Эмили, которая сегодня была особенно остроумной. Вай рассказывала о собаках — о том, как одна из них научилась открывать задвижку в вольере и устраивала побеги каждый вечер, пока её не поймали с поличным. Эмили хохотала, представляя эту картину, а Кейтлин смотрела на Вай, и в её глазах было столько тепла, что, казалось, можно было согреть руки. После еды Вай встала, потянулась — хрустнула спиной, как всегда, когда долго сидела на одном месте. Посмотрела на воду — гладкую, прозрачную, отражающую небо и облака, — и вдруг улыбнулась той своей редкой, тёплой улыбкой. — Жарко, — сказала она. — Надо освежиться. Эмили не поняла сразу. Она сидела на пледе, обхватив колени руками, и жевала яблоко, когда Вай подошла к ней — быстро, бесшумно, как кошка. И прежде чем Эмили успела пискнуть, Вай подхватила её на руки — легко, будто та весила не больше котёнка, — и понесла к воде. — О, нет! — заверещала Эмили, смеясь так громко, что эхо разнеслось по всему водоёму. — Нет, нет, нет! Вай! Отпусти меня! Мама! Мама, спаси! Она пыталась вырваться — дрыгала ногами, хваталась за плечи Вай, но та держала крепко, не отпускала, и её смех смешивался со смехом Эмили, создавая такую какофонию счастья, что у Кейтлин защемило сердце. — Проси пощады! — крикнула Вай, остановившись у самой кромки воды. — Ни за что! — выдохнула Эмили, но в её глазах плясали чёртики. — Ну держись! Вай шагнула в воду — по щиколотку, по колено, — и Эмили завизжала от теплой воды, обдавшей её ноги. Она обхватила Вай за шею, прижалась к ней, смеясь, и Вай закружила её — медленно, в воде, которая плескалась вокруг них, сверкая на солнце миллионами брызг. Кейтлин смотрела на них с берега, поджав под себя ноги, и не могла отвести взгляд. Вай была в воде — в шортах и футболке, которая сразу промокла и облепила её тело, открывая каждый изгиб, каждую мышцу. Её волосы — короткие, яркие, тяжёлые — с них капала вода, и она сдувала пряди, упавшие на лицо, не переставая смеяться. Эмили была счастлива. По-настоящему, беззаботно, как умеют только дети, которые чувствуют себя в безопасности. Она кричала, брызгалась, пыталась вырваться и снова повисала на Вай, и Вай кружила её, пока у обеих не закружилась голова. А потом Вай поставила Эмили на ноги — вода доходила ей до пояса, — и Эмили тут же плеснула в неё водой, целясь в лицо. Вай зажмурилась, рассмеялась, и они начали дурачиться — как дети, как щенки, как те, кто забыл обо всём на свете, кроме этого момента. Вай хватала Эмили за талию, подбрасывала в воздух, и та взлетала над водой, визжа от восторга. Они брызгались, ныряли, гонялись друг за другом по пояс в воде, и их смех разносился над водоёмом, смешиваясь с криками чаек и шелестом листвы. Кейтлин смотрела. И не могла надышаться. Она видела, как Вай вынырнула из воды — мокрая, счастливая, с волосами, прилипшими к лицу, — и как Эмили повисла у неё на спине, обхватив ногами талию. Вай смеялась, придерживая девочку за бёдра, и что-то говорила ей — Кейтлин не слышала, но видела, как Эмили кивает, серьёзно и важно, как будто они обсуждали что-то очень значимое. И в этот момент — в этот самый момент, когда солнце светило прямо в лицо Вай, делая её кожу золотой, а глаза — прозрачными, как вода, — Кейтлин поняла. Это не просто симпатия. Не просто влечение. Не просто благодарность за то, что Вай защитила её, починила катер, подружилась с Эмили. Это было что-то большее. Что-то огромное, всепоглощающее, такое, от чего перехватывало дыхание и замирало сердце. Она влюбилась. Безнадёжно. Навсегда. Кейтлин прижала ладонь к груди — там, где сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. В глазах защипало — от счастья, от неожиданности, от того, что это чувство пришло так тихо, так естественно, будто всегда жило внутри неё, просто ждало своего часа. Она смотрела, как Вай выходит из воды, держа Эмили за руку. Как они обе — мокрые, растрёпанные, раскрасневшиеся — падают на плед, тяжело дыша, смеясь, глядя друг на друга с таким счастьем, что у Кейтлин слёзы навернулись на глаза. Вай поймала её взгляд — и улыбнулась. Той самой улыбкой — тёплой, родной, обещающей. — Ты чего там? — крикнула Вай. — Иди к нам! Вода тёплая! Кейтлин покачала головой, вытирая слёзы — незаметно, краем ладони, чтобы Эмили не увидела. — Я лучше посмотрю, — ответила она, и голос её дрожал — от любви, от счастья, от этого неподъёмного, невесомого чувства, которое распирало грудь изнутри. Она смотрела, как Вай и Эмили лежат рядом на пледе — мокрые, счастливые, обсуждая что-то смешное, — и понимала, что этот момент она запомнит навсегда. Этот пикник. Эту воду. Эту женщину. Эту любовь, которая пришла к ней неожиданно, но так вовремя. Вай поймала её взгляд снова. Прищурилась — хитро, по-своему, — и подмигнула. Один раз. Легко. Как обещание. И Кейтлин улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь счастье, сквозь всё то, что было раньше и что уже не имело значения. Она была дома. Наконец-то.

∆∆∆

Утро было хмурым, но не дождливым — тем особенным осенним утром, когда небо затянуто лёгкой дымкой, похожей на вуаль, а воздух пахнет яблоками и чем-то сладким, как предвкушение праздника. Где-то далеко, за полями, вставало солнце — неяркое, молочное, обещающее тепло, но не жару. День рождения Эмили. Одинацать лет. Кейтлин проснулась затемно — от волнения, от того, что в голове крутился бесконечный список дел: торт, украшения, подарки, гости, и Вай. Вай, которая обещала прийти и которая в последние недели стала такой родной, такой необходимой, что Кейтлин уже не представляла без неё ни одного важного дня. Без неё вообще ничего не представляла. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала, как за стеной возится Эмили — девочка проснулась раньше всех, как всегда в свой день рождения, и теперь, наверное, сидела на кровати, обхватив колени руками, и улыбалась в темноту, предвкушая праздник. Кейтлин улыбнулась тоже — в темноту, в потолок, в своё собственное сердце, которое последние недели билось как-то иначе. Легче. Свободнее. Она встала, накинула халат, вышла в коридор. Из кухни доносился запах кофе — Кассандра уже встала, как всегда, первой. Кейтлин заглянула в комнату Эмили — та и правда сидела на кровати, обняв плюшевого пса, и улыбалась так широко, что щёки, наверное, болели. — С днём рождения, Котик, — сказала Кейтлин, и голос её дрогнул — от счастья, от того, что эта девочка растёт, от того, что жизнь, несмотря на всё, была прекрасной. — Спасибо, мама! — Эмили спрыгнула с кровати, подбежала, обняла — крепко, по-детски, всем телом, уткнувшись носом в живот. Кейтлин погладила её по волосам, пахнущим сном и шампунем, и закрыла глаза. — Всё будет хорошо, — прошептала она, не зная, кому это говорит — дочери или себе. Через час они с Кассандрой уже сидели в пикапе. Кейтлин вела, мать — рядом, с корзинкой для продуктов на коленях и тем самым выражением лица, которое появляется у людей, знающих больше, чем говорят. Эмили осталась дома — наряжаться, звонить подругам, надувать шары. Кассандра оставила ей строгие инструкции не трогать торт, который они испекли ещё вчера, и Эмили пообещала, но Кейтлин была почти уверена, что палец в креме уже был. В городе было тихо — воскресное утро, магазины только открывались, улицы пустовали. Кейтлин вела машину, чувствуя, как привычная дорога успокаивает, как ритмичный стук колёс по асфальту навевает что-то медитативное. Кассандра сидела рядом, глядя в окно, на проплывающие витрины, на редких прохожих, на осенние листья, которые кружились в воздухе, как маленькие золотые монетки, и не говорила ни слова. Они купили всё быстро — продукты, напитки, свечи для торта, воздушные шары, Эмили хотела голубые и серебряные, и Кейтлин нашла именно такие, с блёстками. Кассандра выбирала овощи с дотошностью, которая всегда раздражала Кейтлин, но сегодня даже это казалось милым — мать перебирала помидоры, нюхала зелень, спорила с продавцом о свежести огурцов, и Кейтлин смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти детское: «Я люблю тебя. Спасибо что ты есть». Вай бы на её месте просто схватила первое, что попалось, и пошла к кассе. Вай вообще была другой — быстрой, решительной, не терпящей суеты. Она не умела выбирать — она умела брать. Кейтлин поймала себя на том, что думает о Вай снова. Она вообще постоянно думала о Вай — последние недели это стало привычкой, от которой не хотелось избавляться. Как дышать. Как пить воду. Как смотреть на закат и вспоминать, что где-то есть человек, ради которого хочется жить. Обратная дорога была тихой. Пикап мерно урчал, колёса шуршали по асфальту, и Кейтлин сжимала руль сильнее, чем требовалось, чувствуя, как в груди нарастает что-то тяжёлое, требующее выхода. Она покосилась на мать — та сидела, откинувшись на сиденье, с полузакрытыми глазами, и на её лице было то выражение спокойствия, которое появляется у людей, проживших долгую жизнь и научившихся не тратить слова на то, что и так понятно. И это молчание — недели молчания — вдруг стало невыносимым. Кассандра не спрашивала. Ни разу. Ни слова о Вай, о том, что происходит между ними, о том, куда это всё идёт. Кейтлин ждала вопросов — мать всегда задавала вопросы, всегда лезла в душу, всегда хотела знать всё. «Ты где была?», «Кто звонил?», «Что у тебя с глазами, ты плакала?» — это было в стиле Кассандры. Но здесь — тишина. Будто мать видела всё сама и не нуждалась в объяснениях. Или будто боялась спугнуть — спугнуть это хрупкое, новое, ещё не окрепшее счастье, которое поселилось в доме вместе с Вай. Кейтлин глубоко вздохнула, чувствуя, как слова зреют на языке, как кислые яблоки, которые пора срывать, иначе упадут и разобьются. — Ну давай, скажи это, — выпалила она, не глядя на мать. Голос её прозвучал резче, чем хотелось, — в нём слышались и вызов, и мольба, и страх. Кассандра повернула голову — медленно, с лёгким удивлением, которое могло быть и настоящим, и притворным. Кейтлин не умела читать мать, когда та хотела остаться загадкой. Её глаза — ясные, с сеточкой морщин в уголках — смотрели спокойно, чуть насмешливо, но беззлобно. Уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Что сказать? — спросила Кассандра, и снова отвернулась к окну, глядя на поля, которые тянулись вдоль дороги, бесконечные, золотистые, готовые к сбору урожая. Ветер колыхал колосья, и они шумели, как море. — Ох, мам, не стесняйся, — Кейтлин закатила глаза, хотя Кассандра этого не видела. Она чувствовала, как щёки начинают гореть — от стыда, от неловкости, от того, что она, взрослая женщина, мать одинацатилетней девочки, сейчас чувствовала себя подростком, которого застали за чем-то постыдным. — Ты ведь хочешь мне что-то сказать. «Я же тебе говорила», вот что. Ты была права. Она слишком идеальная, добрая, милая. Кажется, будто она не из этой планеты. Я влюбилась как школьница. Кажется, что у нас с ней ничего не выйдет. В конце концов она бросит меня, Эмили будет расстроена, и виновата буду я. Слова лились потоком, как вода из прорванной плотины. Кейтлин не могла остановиться — слишком долго она держала всё это в себе, слишком боялась произнести вслух, признаться даже самой себе. Она говорила и чувствовала, как с каждым словом с плеч спадает груз — тяжёлый, многолетний, тот самый, который она носила со дня развода, а может, и дольше. С того самого момента, когда поняла, что её жизнь пошла не туда, куда она мечтала. — И она вырастет ненавидя тебя, — подхватила Кассандра, и её голос был спокойным, почти скучающим, будто она читала список покупок. — Переедет в другой город, пойдёт в колледж. Я умру, а ты останешься одна. Кейтлин резко повернула голову — мать смотрела на неё. В упор. Серьёзно, но в глазах плясали искорки, те самые, которые Кейтлин знала с детства. Искорки, которые говорили: я тебя люблю, я тебя не брошу, я всё понимаю, я старше и глупее, но я не буду тебя жалеть, потому что тебе не нужна жалость, тебе нужна правда. — Милая моя, — Кассандра положила свою руку — морщинистую, с выступающими венами, с золотым колечком на безымянном, которое отец подарил ей на тридцатилетие и которое она не снимала даже в душе, — поверх руки дочери, сжимающей руль. Её пальцы были тёплыми, сухими, уверенными. — Не надо вбивать в свою голову то, чего никогда не произойдёт. Кейтлин хотела возразить — открыла рот, но слова застряли в горле. Потому что мать смотрела на неё так, как смотрят только матери — всевидяще, всепрощающе, с той любовью, которая не требует доказательств, которая не задаёт вопросов, которая просто есть. Всегда. До конца. — Я вижу её, — сказала Кассандра тихо. — Я вижу тебя. И понимаю, что Вайолет не та девушка, которая может бросить. Кейтлин сглотнула. В горле стоял комок — твёрдый, горький, мешающий дышать. Она не знала, откуда он взялся — от облегчения или от страха, или от того, что мать сказала вслух то, что она боялась признать даже себе. Слёзы подступили к глазам — горячие, предательские, непрошеные. Она закусила губу, вцепилась в руль так, что костяшки побелели, и сосредоточилась на дороге, потому что если сейчас посмотрит на мать — разреветься. Разреветься по-настоящему, как в детстве, когда разбила коленку или когда отец ушёл, и мир рухнул, и казалось, что ничего уже не будет хорошо. — Откуда ты знаешь? — прошептала она, и голос её дрожал, как натянутая струна. Кассандра усмехнулась — коротко, тепло, с той лёгкой грустью, которая появляется, когда смотришь на чужую молодость и вспоминаешь свою. Когда понимаешь, что жизнь прошла, но это не страшно, потому что главное — чтобы у тех, кто идёт следом, всё сложилось лучше. — Я прожила долгую жизнь, Кейтлин. Я видела много пар — хороших, плохих, которые развалились на первом же году, и которые прожили вместе полвека. Я научилась смотреть не на слова, не на подарки, не на обещания. Я смотрю на глаза. А она смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что имеет значение в этом мире. Кейтлин почувствовала, как слёзы всё-таки потекли — по щекам, по подбородку, капая на свитер. Она не вытирала их. Не могла. Слишком много всего накопилось — годы одиночества, годы страха, годы «надо», «так правильно», «так принято». А теперь — теперь она сидела в старом пикапе, рядом с матерью, которая держала её за руку, и плакала от того, что кто-то наконец сказал ей правду. Кейтлин не сдержала улыбку — сквозь слёзы, сквозь комок в горле, сквозь всё то, что накопилось за эти недели. Она шмыгнула носом, вытерла щёку тыльной стороной ладони и бросила на мать короткий, благодарный взгляд. В этом взгляде было всё — и любовь, и благодарность, и обещание, что она постарается быть счастливой. Ради себя. Ради Эмили. Ради Вай. Ради матери, которая верила в неё даже тогда, когда она сама в себя не верила. — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что не осуждаешь. Кассандра пожала плечами — будто это было само собой разумеющимся. Будто не осуждать дочь за то, что она полюбила женщину, было так же естественно, как дышать. — Ты моя дочь, — сказала она просто. — Твоё счастье — моё счастье. А Вай... — она помолчала, подбирая слова, и Кейтлин видела, как мать смотрит куда-то вдаль, на поля, на небо, на что-то, что видно только ей. — Вай хорошая. Она здесь, с тобой. С Эмили. И это главное. Они въехали на территорию мотеля — пикап мягко покатил по гравию, и гравий зашуршал под колёсами, как старый друг, приветствующий их возвращение. Кейтлин остановила машину у крыльца, заглушила двигатель. Тишина упала на них — не тяжёлая, не давящая, а какая-то уютная, как плед, в который кутаешься холодным вечером. Из дома уже доносились голоса — Эмили проснулась окончательно и, кажется, разговаривала по телефону с кем-то из подруг. Кейтлин слышала её смех — звонкий, счастливый, тот самый, который напоминал ей, ради чего всё это. Вай, наверное, ещё не приехала — её пикапа не было видно. Несколько секунд они с матерью сидели молча, глядя на дом, на золотые листья, накопившиеся на ступеньках, на шары, которые Эмили уже, наверное, успела надуть — голубые и серебряные, они мелькали в окне, как сигнальные огни праздника. — Мам, — сказала Кейтлин, не оборачиваясь. — Я люблю её. Кажется... Она сказала «кажется», но знала, что это неправда. Она не «кажется» — она точно, окончательно, бесповоротно. Но произнести это вслух — без «кажется», без сомнения, без страховки — было страшно. Словно если она признает это вслух, то уже не сможет спрятаться. Не сможет сделать вид, что это просто увлечение, просто симпатия, просто «пройдёт». Кассандра не удивилась. Не ахнула. Не спросила «уже?». Она просто открыла дверцу, выбралась из пикапа, и прежде чем захлопнуть её, наклонилась к окну. Её лицо было близко — тёплое, с глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. — Я знаю, милая, — сказала она. — Я знаю. И пошла в дом — нести продукты, готовиться к празднику, оставив Кейтлин сидеть в машине, смотреть на ангар, где Вай обычно работала по утрам, и чувствовать, как внутри, на самом дне усталости и страха, прорастает что-то тёплое, живое, неистребимое. Надежда. На то, что мать права. На то, что Вай не бросит. На то, что это — всерьёз. Надолго. Навсегда. Кейтлин вытерла остатки слёз, глубоко вздохнула, выдохнула. Посмотрела на свои руки — они перестали дрожать. Потом на небо — облака рассеивались, и сквозь них пробивалось солнце, обещая хороший день. Она вылезла из пикапа, взяла пакеты и пошла в дом, где пахло утром, кофе и скорым праздником. Где Эмили уже бегала по коридору в пижаме, накручивая себя перед днём рождения, и кричала в телефон: «Ты придёшь? Точно? Обещаешь?». Где жизнь продолжалась — такая обычная, такая удивительная, такая её. А вечером приедет Вай. И Кейтлин скажет ей что-то важное. Или не скажет — просто посмотрит. И Вай поймёт. Она всегда понимала. Кейтлин поставила пакеты на кухонный стол, обняла Эмили, поцеловала в макушку и пошла накрывать на стол. Пальцы её двигались уверенно, но мысли были далеко — там, где через несколько часов появится Вай, и мир снова станет ярче. — Мам, — сказала Эмили, заглядывая на кухню. — А Вай приедет к обеду? Кейтлин улыбнулась — светло, по-настоящему, той улыбкой, которая появлялась только при упоминании этого имени. — Приедет, котик. Она обещала. Эмили кивнула, серьёзно и важно, и убежала обратно — надувать шары, звонить подругам, быть счастливой в свой день рождения. А Кейтлин осталась стоять у окна, глядя на дорогу, по которой скоро приедет Вай. И чувствовала, как сердце колотится где-то в горле — от предвкушения, от любви, от того, что сегодня будет хороший день. К обеду двор мотеля преобразился. Осеннее солнце, пробивающееся сквозь редкие облака, золотило крыши, листья, воздух — всё вокруг казалось пропитанным светом и предвкушением праздника. Даже ветер, который с утра был порывистым и холодным, к полудню стих, будто тоже решил не мешать. Вай подъехала на своём пикапе, когда Кассандра и Кейтлин уже хлопотали на кухне — оттуда доносился звон посуды, приглушённые голоса и запах ванили, который разносился по всему двору, смешиваясь с ароматом прелых листьев и последних осенних цветов. Эмили, наряженная в новое платье — небесно-голубое, с воздушной юбкой, которая развевалась при каждом движении, и белыми кружевными гольфами, — кружилась посреди двора, гоняясь за шарами, которые ветер уносил к забору. Её смех — звонкий, счастливый, немного визгливый от переполнявшей радости — разносился по всей территории, заставляя собак в вольерах навострять уши и радостно повизгивать в ответ. Вай вышла из машины, и в руках у неё была коробка — перевязанная серебряной лентой, не слишком большая, но явно тяжёлая. Она не успела сделать и трёх шагов, как Эмили заметила её и бросилась навстречу, раскрасневшаяся, счастливая, с растрёпанными ветром волосами, которые лезли в глаза и никак не хотели оставаться на месте. — Вай! Ты приехала! — девочка повисла у неё на шее, и Вай, усмехнувшись, обняла её свободной рукой, прижимая к себе. Эмили пахла солнцем, шампунем и чем-то сладким — наверное, тайком стащила конфету со стола, пока взрослые не видели. — С днём рождения, Эмили, — сказала Вай тихо, и в голосе её было столько тепла, сколько она редко кому позволяла. — Это тебе. Она протянула коробку. Эмили взяла её дрожащими от нетерпения пальцами, потрясла, прислушиваясь — внутри что-то мягко стукнуло, — и её глаза загорелись ещё ярче, чем утреннее солнце. — Можно открыть? — Конечно. Но потом, — Вай мягко забрала коробку обратно, пряча улыбку в уголках губ, — сначала помоги мне с ней справиться. Там кое-что тяжёлое. Эмили кивнула, и они вместе пошли к дому. На крыльце Вай поставила коробку на перила, открыла — внутри, в мягкой упаковке, лежал деревянный шахматный набор. Ручная работа — доска из тёмного и светлого дерева, фигуры, выточенные с такой любовью, что на каждой можно было разглядеть крошечные детали: гриву коня, корону короля, острие пешки. Эмили ахнула, прижала ладони к щекам, и её глаза наполнились слезами — не грусти, а того самого детского, неподдельного восторга, который бывает раз в жизни. — Это... это потрясающе! — прошептала она, боясь дышать на фигуры. — Вай, откуда... — У меня есть знакомый в городе, — Вай пожала плечами, пряча смущение. — Он делает такие на заказ. Я подумала, что тебе понравится. — Я буду обыгрывать тебя снова и снова, — Эмили уже гладила фигуры, не в силах оторвать взгляд, и в её голосе слышалось обещание. — Обязательно, — Вай потрепала её по макушке, задержав ладонь на тёплых, пахнущих солнцем волосах на секунду дольше, чем обычно, и направилась в дом, оставив девочку разбирать подарок. На кухне пахло выпечкой, зеленью и чем-то цитрусовым — Кассандра готовила лимонад, выжимая сок из лимонов и апельсинов, а Кейтлин резала овощи для салата, и нож в её руке двигался ровно, но Вай заметила, что она то и дело смотрит в окно — ждёт её. Вай остановилась на пороге, наблюдая за ними — как они двигались синхронно, не мешая друг другу, как угадывали желания без слов. Мать и дочь. Две женщины, которые держали этот дом, этот мотель, эту жизнь на своих плечах. И теперь она была частью этого. Странно. Непривычно. Но так правильно, что сердце ныло — сладкой, тянущей болью, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно. — Всем привет, — сказала Вай, входя. Кассандра обернулась первой, улыбнулась той своей тёплой, немного усталой улыбкой, которая появлялась на её лице только для своих. — А, Вай, хорошо что ты приехала. Поможешь? — Затем и приехала, — кивнула Вай и подошла к Кейтлин. Та стояла у разделочной доски, с ножом в руке, и смотрела на Вай так, будто та была солнцем, которое взошло после долгой зимы. В её глазах — усталых, но счастливых — отражался свет из окна, и Вай увидела там себя, и это простое, обыденное отражение показалось ей самым прекрасным зрелищем на свете. Вай наклонилась, поцеловала её в щеку — коротко, почти невесомо, но в этом поцелуе было столько всего, что Кейтлин на секунду замерла, закрыла глаза, а когда открыла — в них стояли слёзы. Не грустные. Счастливые. — Чем помочь? — спросила Вай, отстраняясь, и её голос дрогнул. — Вы с Эмили украшайте двор, — сказала Кейтлин, справившись с голосом. — Шары, ленточки, столики для детей. Вай кивнула и вышла во двор, где Эмили уже ждала её с огромным пакетом шаров и гирлянд. Девочка прыгала на месте, нетерпеливая, как щенок, и Вай не смогла сдержать улыбки — широкой, настоящей, той, которую показывала только Эмили и Кейтлин. — Ну что, боец, — Вай взяла один из шаров, примеривая его к ветке старого дуба, под которым они сидели тем самым вечером, когда Вай впервые призналась себе, что тонет, — покажешь, где что вешать? Эмили рассмеялась и принялась командовать — с той серьёзностью, на которую способны только двенадцатилетние девочки, организующие свой праздник. Она указывала, где повесить гирлянды, где закрепить шары, куда поставить столики, и Вай слушалась беспрекословно, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает, тает, превращается в эту простую, тёплую радость — делать что-то вместе, быть нужной, быть своей. К четырём часам двор выглядел как настоящая праздничная поляна — пёстрая, воздушная, полная обещания веселья. Гирлянды переливались на солнце, шары покачивались на ветру, и даже старый дуб, казалось, улыбался. К пяти начали подтягиваться гости. Сначала девочки из класса Эмили — с бантами, с блестящими заколками, в нарядных платьях, которые они явно выбирали с мамами весь вечер. Они визжали, обнимались, дарили Эмили открытки, мягкие игрушки, наборы для творчества — с таким энтузиазмом, что Вай стало почти смешно. Потом приехали мальчишки — более шумные, толкающиеся, принесли конструкторы и машинки, и сразу же начали гоняться друг за другом по двору, пока их матери не устроили им выговор. Родители — с улыбками, с пакетами сока и чипсов, с обязательными «Ах, какая ты выросла, Эмили!», — рассаживались за взрослым столом, и в воздухе запахло смесью духов, детского пота и жареного мяса. Вай держалась немного в стороне, но не пряталась. Она стояла у дерева, с бутылкой пива в руке — тёмного, терпкого, которое она взяла со взрослого стола, — и наблюдала. Наблюдала, как Эмили сияет, как её щёки горят от внимания и счастья, как она открывает подарки с таким восторгом, будто каждый из них — главный. Наблюдала, как Кассандра суетится, разнося детям угощение, поправляя салфетки, подливая сок, и как её лицо, несмотря на усталость, светится гордостью. Наблюдала, как Кейтлин улыбается гостям, обменивается любезностями, смеётся над шутками, которых не слышит, — и как то и дело ищет её взглядом. И каждый раз, когда их глаза встречались, Вай чувствовала, как внутри разливается тепло — не то жаркое, голодное, что жгло её первые недели, а другое, глубокое, спокойное. Домашнее. А потом она заметила его. Кристиан. Он вошёл во двор без приглашения — нет, он был приглашён, Эмили хотела, чтобы отец был на её дне рождения, и Кейтлин не стала возражать, хотя Вай видела, как напряглись её плечи, когда она произносила это «хорошо». Но Вай всё равно почувствовала, как её собственные плечи напряглись, как пальцы сжали бутылку сильнее, чем следовало, почти до хруста. Кристиан был в светлой рубашке с закатанными рукавами, открывавшими загорелые, ухоженные предплечья с дорогими часами, в тёмных брюках и кожаных туфлях, которые блестели даже в тени. Он выглядел так, будто вышел с обложки дешёвого журнала для мужчин среднего возраста — холёный, уверенный, с лёгкой небритостью, которая должна была выглядеть мужественно, но выглядела небрежно. Волосы уложены гелем, челюсть напряжена, взгляд — цепкий, оценивающий, скользящий по гостям, по столам, по двору — и останавливающийся на Вай. Он поздоровался с Кассандрой — сухо, коротко, даже не улыбнувшись, и та кивнула ему с ледяной вежливостью, которая была страшнее любого крика. Подошёл к Кейтлин, что-то сказал — Вай не слышала слов, но видела, как Кейтлин кивнула, не глядя на него, и сразу же отошла, занявшись подносом с закусками, будто он был пустым местом. Потом Кристиан подошёл к Эмили, обнял, поцеловал в макушку — и в этом жесте было что-то собственническое, что-то от «ты моя, и никто не посмеет». Протянул подарок — большую коробку, перевязанную золотым бантом, из-под которой выглядывала плюшевая собака. Эмили обрадовалась, но не так, как обрадовалась шахматам. Её улыбка была вежливой, благодарной — но не той, ослепительной, которая зажигает всё вокруг. Вай заметила это. И, кажется, Кристиан тоже заметил. Его глаза сузились, и он бросил на Вай короткий, злой взгляд. И теперь он стоял неподалёку — в десяти шагах от Вай, с бутылкой пива в руке, которую он взял со стола, даже не поблагодарив, — и смотрел. Смотрел так, будто хотел прожечь в ней дыру. Его глаза — светло-голубые, холодные, с красными прожилками на белках от выпитого, с припухшими веками — не отрывались от неё. Он не подходил, не заговаривал, просто сверлил её взглядом, сжимая челюсть так, что желваки ходили под кожей, как живые. Вай чувствовала этот взгляд. Как затылком, как спиной, как каждой клеткой своего напряжённого тела. Она чувствовала его тяжесть, его враждебность, его немой вопрос: что ты здесь делаешь? кто ты такая? как ты смеешь? Она знала, что он смотрит. Она знала, что он ревнует — не её, нет, Кристиану не было дела до Вай как до женщины. Он ревновал к тому, что она проводила время с его дочерью. Что Эмили смеялась с ней, что Эмили доверяла ей, что Эмили, возможно, любила её больше, чем отца. И это жгло его изнутри, разъедало, как кислота. И Вай... Вай забавляло это. Она не боялась его. Не в этом дворе, не при всех, не тогда, когда Кассандра и Кейтлин были рядом, когда дети бегали вокруг, когда другие родители болтали, не замечая напряжения. Она знала, что он ничего не сделает — слишком дорожит репутацией, слишком боится выглядеть плохо перед другими, слишком труслив, чтобы устроить сцену при свидетелях. Поэтому, когда их взгляды встречались, Вай лишь усмехалась. Криво, насмешливо, с тем самым выражением, которое говорило: «Ты мне не страшен. Ты смешон. Ты жалок. Ты стоишь здесь со своей бутылкой и пытаешься меня запугать, а я даже не шевельнусь». Кристиан бесился. Вай видела это по тому, как он сжимал бутылку — так, что побелели костяшки, как краснела шея — пятнами, неровно, как от приступа ярости, как дёргался кадык, когда он пил слишком большими глотками. Но он молчал. Пока молчал. Вечерело. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и лиловые тона — такие яркие, что, казалось, кто-то разлил акварель по всему горизонту. Кассандра зажгла гирлянды, развешанные по деревьям, и двор засветился тёплым, уютным светом — маленькие золотые лампочки мигали, как светлячки, создавая ощущение сказки. Дети играли в салки, их крики и смех смешивались с шорохом листьев и далёким лаем собак. Родители переговаривались, попивая пиво и сок, и атмосфера была почти семейной — если бы не он. Не Кристиан, который продолжал стоять в своей угрюмой позе, впиваясь взглядом в Вай, как клещ. А потом настало время торта. Кейтлин объявила об этом, хлопнув в ладоши, и дети радостно загалдели, сбегаясь к большому столу, на котором уже стояла ваза с фруктами и тарелки с печеньем. Она вошла в дом, чтобы зажечь свечи и дописать глазурью последнее слово в поздравлении. Вай видела, как она скрылась за дверью, и через несколько секунд заметила, что Кристиан тоже исчез. Её сердце ёкнуло — так сильно, что на секунду перехватило дыхание. Он подождал. Стоял у двери кухни, прислушиваясь к звукам праздника за спиной — детский смех, звон посуды, голоса родителей, которые сливались в один равномерный, безопасный гул. Никто не смотрел в его сторону. Никто не пошёл следом. Кассандра возилась с лимонадом, Вай — Вай была во дворе, с этой своей чёртовой усмешкой, от которой у Кристиана сводило зубы. Она не видела, как он скользнул в дом. Или сделала вид. Дверь за ним закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. В прихожей было темно — только свет из кухни пробивался жёлтой полосой, обещая тепло и уют. Кристиан не чувствовал ни тепла, ни уюта. Он чувствовал только злость — глухую, тяжелую, которая копилась внутри него весь день, с той самой минуты, как он увидел Вай во дворе. Увидел, как Эмили повисла у неё на шее. Как Кейтлин смотрела на неё — с этой дурацкой, влюблённой улыбкой, которой она никогда не смотрела на него. Даже в самом начале. Даже когда они были молодыми и она, наверное, думала, что любит его. Он прошёл на кухню, стараясь ступать тихо, хотя ноги сами несли его тяжело, как у быка, который вот-вот бросится на красную тряпку. Кейтлин стояла у холодильника, спиной к нему, и не слышала его шагов — или делала вид, что не слышит. Она достала торт. Большой, с белоснежной глазурью и ягодами по краям, которые она, наверное, сама выкладывала, каждую в отдельности. Поставила его на столешницу — аккуратно, как нечто хрупкое, — и взяла в руки кондитерский мешок с кремом. Её пальцы — тонкие, с коротко остриженными ногтями, без колец, — дрожали. Чуть-чуть. Едва заметно. Кристиан заметил. Она начала выводить буквы — медленно, старательно, будто от этого зависела жизнь. «С днём рождения, Эмили!» — розовые буквы на белом фоне, с завитушками, с сердечками вместо точек над «и». Кристиан смотрел на её спину — на то, как напряжены плечи под тканью блузки, как она закусила губу, сосредоточенная, как будто ничего не происходило. Как будто он не стоял у неё за спиной с пустой бутылкой в руке и желанием разбить что-нибудь о стену. — Какого чёрта она тут делает? — его голос прозвучал громче, чем он хотел — грубый, холодный, режущий тишину кухни, как нож. Кейтлин не обернулась. Не вздрогнула. Только рука её замерла на секунду — всего на секунду, — а потом продолжила выводить буквы, будто он был пустым местом. — Эмили пригласила её, — сказала она ровно, слишком ровно. — Сегодня её праздник. Кристиан усмехнулся — коротко, беззвучно, одной стороной рта. Эмили пригласила. Как мило. Как удобно. Он покрутил бутылку в руке — пустую, лёгкую, — и почувствовал, как внутри закипает новая волна злости. Он хотел ещё. Ещё пива, ещё глотка, ещё чего-то, что затмит этот противный, липкий вкус унижения, который оставила во рту эта девчонка со своими усмешками. Но бутылка была пуста. Он поставил её на столешницу — с глухим, тяжёлым стуком, от которого Кейтлин всё-таки вздрогнула. Дёрнулась плечом, как лошадь от кнута. И замерла. Кристиан подошёл к холодильнику. Открыл дверцу, достал новую бутылку — холодную, в капельках конденсата, — прокрутил горлышко, и крышка с металлическим щелчком отлетела в сторону, звякнув о кафель где-то в углу. Он сделал большой глоток, не отрывая глаз от Кейтлин. Она не смотрела на него. Всё ещё не смотрела. — Думаешь, я не знаю, что здесь происходит? — спросил он, и голос его стал тише, но от этого только страшнее. Кейтлин молчала. Продолжала выводить буквы, хотя рука её заметно дрожала. Кристиан смотрел на её профиль — острый подбородок, тонкая шея, родинка у ключицы, которую он когда-то целовал, в другой жизни, когда они оба были другими. Или ему только казалось, что были. — Я не хочу, чтобы ты с ней встречалась, — сказал он, и каждое слово было как удар. Он поднёс бутылку к губам, сделал ещё глоток — теперь уже не спеша, смакуя, наблюдая за её реакцией. Кейтлин закончила с надписью. Отложила кондитерский мешок в сторону — аккуратно, будто это была драгоценность. И усмехнулась. Усмехнулась той самой усмешкой, которую он ненавидел больше всего — лёгкой, насмешливой, будто он был маленьким мальчиком, который говорит глупости, а она, взрослая, снисходительно слушает. — Что ж... — сказала она, и голос её был спокойным, слишком спокойным, — это тебя не касается. Кристиан почувствовал, как кровь ударила в лицо. В голове стало жарко, шумно, и он сжал бутылку так, что чуть не раздавил. — Меня очень даже касается, с кем видится моя дочь и проводит время, — прорычал он, делая шаг вперёд. — Тебе ясно? Кейтлин молчала. Она не оборачивалась, не смотрела на него, но он видел, как напряглась её спина, как побелели костяшки пальцев, которыми она сжимала край столешницы. Она не отвечала. Это бесило его ещё больше. Он смотрел, как она не спеша, аккуратно, с той пугающей сосредоточенностью, которая бывает у людей на грани, втыкает в торт свечи — одну за другой. — И если я скажу людям, что у её матери нездоровые отношения с какой-то чокнутой девчонкой, — его голос стал тише, почти ласковым, и это было страшнее крика, — и что это создаёт нездоровую обстановку вокруг моей дочери, то... Он подошёл ближе. Встал сзади неё — в полуметре, но так близко, что почувствовал запах её духов, тот самый, который преследовал его после развода, который снился ему по ночам, который он ненавидел и хотел одновременно. Кейтлин замерла. Её рука со свечой застыла в воздухе — не донесла до торта, замерла, как парализованная. — То, — продолжил он, наклоняясь к самому её уху, так, что она почувствовала его дыхание — тёплое, пивное, тяжёлое, — вряд ли найдётся судья, который со мной не согласится. Он усмехнулся — в её страх, который он чувствовал каждой клеткой своего тела. Сделал шаг назад, но не отстранился, всё ещё стоял слишком близко, слишком угрожающе. — И уж точно не в этом городе, — добавил он, и сделал ещё один глоток, смакуя не пиво, а ту власть, которую чувствовал в этот момент. Кейтлин не двигалась. Не дышала. Её пальцы, сжимавшие свечу, побелели, и Кристиан видел, как мелко дрожит её рука — от запястья до кончиков пальцев. Она боялась. Он знал это. И это пьянило его сильнее, чем алкоголь. — Надеюсь, ты поняла, о чём я, — сказал он, и голос его был спокоен, почти равнодушен, будто он только что сообщил ей погоду на завтра. Он развернулся и пошёл к выходу — не спеша, вразвалочку, чувствуя её взгляд в спину. Открыл дверь, шагнул в коридор, и уже оттуда бросил последний взгляд на кухню. Кейтлин стояла, вцепившись в стол, с закрытыми глазами, и дышала — глубоко, судорожно, как человек, которого только что вытащили из воды. Свеча в её руке дрожала, и маленький огонёк метался из стороны в сторону, отбрасывая пляшущие тени на её лицо. Кристиан вышел во двор, и дверь за ним захлопнулась — громко, окончательно, будто ставила точку. Он сделал ещё глоток пива, посмотрел на Вай — та стояла и смотрела на него, и в её глазах не было страха. Только холод. Только презрение. Только обещание, что это не закончится. Он усмехнулся, отвёл взгляд и пошёл к своей машине. Но в груди всё ещё кипело — глухо, тяжело, как лава перед извержением. Он знал, что вернётся. Они все знали. Вопрос был только — когда. Она стояла у стола, вцепившись в его край так, что ногти, наверное, оставляли следы на старом дереве. Торт перед ней — нежный, белоснежный, с розовыми буквами и ягодами — вдруг показался ей насмешкой. Слишком хрупкий. Слишком красивый. Слишком легко его разрушить — одним ударом, одним словом, одним звонком. Её сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — бешено, хаотично, как птица в клетке. Она чувствовала каждый удар: глухой, тяжёлый, отдающийся в груди, в животе, в коленях, которые вдруг стали ватными, непослушными. Свеча в её руке дрожала. Огонёк метался, отбрасывая тени на стены, на потолок, на её собственное лицо — бледное, испуганное, чужое. Она смотрела на свои руки, на побелевшие костяшки, на тонкую вену, которая пульсировала на запястье, и не узнавала их. Эти руки недавно гладили волосы Вай. Эти руки обнимали Эмили. Эти руки были сильными, уверенными, а сейчас — сейчас они дрожали, как у старухи, как у ребёнка, как у человека, который потерял всё, но ещё не понял этого. Что мне делать? Вопрос стучал в голове, как молот, разбивая мысли на осколки. Она не знала. Не понимала. Не видела выхода. Кристиан сказал это. Вслух. Не намёком, не полунамёком — прямо, грубо, не оставляя сомнений. «Нездоровые отношения». «Чокнутая девчонка». «Нездоровая обстановка». Слова, которые он мог повторить в суде. Слова, которые могли отнять у неё Эмили. Кейтлин закрыла глаза, и перед ними встало лицо дочери — улыбающееся, с блестящими глазами, с шахматной фигурой в руках. Эмили, которая смеётся, запрокинув голову, на пикнике у воды. Эмили, которая обнимает Вай на крыльце, доверчиво, по-детски. Эмили, которая верит, что мама счастлива, и сама счастлива от этого. А теперь представь, что её забирают. Что судья — её бывший тесть, отец Кристиана, который в этом городе всё решает — слушает его слова про «нездоровую обстановку» и кивает. Что приходят чужие люди, упаковывают её вещи в чемоданы, а она, Эмили, стоит в углу и плачет, не понимая, почему её разлучают с мамой. Что Кейтлин остаётся одна — в пустом доме, без её смеха, без её шагов, без её «спокойной ночи, мам». Сердце сжалось так сильно, что стало больно дышать. Кейтлин прижала ладонь к груди, чувствуя, как оно колотится — быстро, неровно, как будто пытается выпрыгнуть, убежать от этой боли, от этого страха, который разливался по телу липким, холодным ядом. Она боялась потерять Вай. Боялась так, что внутри всё переворачивалось при одной мысли об этом. Вай стала частью её жизни — не просто частью, центром. Тем, вокруг которого всё вращалось: утро, день, вечер, мысли, сны, планы. Без неё мир потускнеет, станет серым, безвкусным, как старая фотография, на которой стёрлись все краски. Без Вай не будет смеха в ангаре, не будет поцелуев в темноте сарая, не будет тихих вечеров на крыльце, когда можно молчать и чувствовать себя дома. Вай — это надежда. Вай — это будущее. Вай — это любовь, которую она ждала всю жизнь, даже не зная об этом. Но потерять Эмили... потерять Эмили было больнее. Это была не просто боль — это была смерть. Не физическая, но такая же окончательная. Без Эмили не будет смысла просыпаться по утрам. Не будет ради кого готовить ужин, проверять уроки, волноваться, когда она задерживается. Эмили была её плотью, её кровью, её продолжением. Тем, ради кого она выжила в те годы, когда хотелось просто лечь и не вставать. Эмили — это её сердце, которое ходит где-то отдельно, смеётся, плачет, растёт. И если это сердце вырвут — она не выживет. Слёзы потекли по щекам — тихо, беззвучно, неконтролируемо. Кейтлин не вытирала их. Стояла у стола, сжимая свечу в дрожащей руке, и плакала. Плакала от бессилия, от страха, от того, что Кристиан прав — в этом городе он сильнее. У него деньги, связи, которые перевернут любой факт так, как ему нужно. А у неё — только мать, только этот старый мотель, только любовь к дочери, которую суд не считает аргументом. Что мне делать? Вопрос вернулся, стуча в виски, в затылок, в грудь. Она открыла глаза — торт, свечи, глазурь, розовые буквы «С днём рождения, Эмили!». Праздник. Счастье. Дочь, которая ждёт её во дворе, не зная, что её мать сейчас разваливается на части в пустой кухне. Нельзя спасти одного, не потеряв второго. Кейтлин глубоко вздохнула. Выдохнула. Ещё раз. Слёзы не останавливались, но дыхание стало глубже, ровнее. Она не знала, что делать. Не знала, как защитить Вай, как защитить Эмили, как защитить себя. Не знала, будет ли завтра. Но знала одно: сейчас — сейчас она должна взять этот чёртов торт, выйти во двор, улыбнуться и сделать вид, что ничего не случилось. Ради Эмили. Ради Вай. Ради всех, кто смотрит на неё и верит, что она сильная.

∆∆∆

Гости разъехались после одиннадцати. Последними ушли соседи — с ними Кассандра прощалась дольше всех, стоя на крыльце, кутаясь в шаль и улыбаясь той усталой, тёплой улыбкой, которая бывает только у людей, вырастивших детей и дождавшихся внуков. Двор опустел, и тишина упала на него, как тяжёлое одеяло — не спасительное, а давящее. Гирлянды ещё горели, но их свет казался теперь не праздничным, а прощальным. Кейтлин мыла посуду. Руки двигались сами — губка, тарелка, вода, полотенце. Она не чувствовала тепла воды, не замечала, что пальцы давно покраснели и стали похожи на сырое мясо. Кассандра несколько раз заглядывала на кухню, хотела помочь, но Кейтлин отмахивалась — не грубо, а как-то отстранённо, будто не слышала. Эмили уже спала, утомлённая праздником, с шахматами в обнимку — Вай видела, когда заходила пожелать спокойной ночи. Девочка улыбнулась во сне, и у Вай сжалось сердце. Вай помогала убирать двор. Складывала стулья, снимала гирлянды, собирала пустые бутылки в мешки. Её движения были механическими, но внутри всё кипело — мысли, страхи, вопросы, на которые не было ответов. Она видела Кейтлин в окне, видела, как та стоит у раковины, как её плечи напряжены, как она то и дело проводит рукой по лицу — вытирает слёзы или просто усталость, Вай не знала. Она хотела подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но не могла. Потому что не знала, будет ли. К одиннадцати всё было готово. Двор сиял чистотой, стулья стояли у стены ангара. Кассандра ушла в свою комнату, пожелав спокойной ночи, и в доме стало тихо. Только часы тикали в гостиной, отсчитывая секунды до чего-то неизбежного. Кейтлин вышла на крыльцо. Увидела Вай, которая стояла у дерева, глядя в тёмное небо, и позвала — тихо, почти беззвучно, но Вай услышала. Она всегда слышала. — Вай, надо поговорить. Они встретились на крыльце. Кейтлин подошла к перилам, оперлась на них руками, смотря вдаль — туда, где за горизонтом спал город, где уехал Кристиан, где была какая-то другая жизнь, в которой не надо было выбирать между теми, кого любишь. Гирлянды ещё горели, и их свет падал на её лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Вай стояла рядом, не касаясь, но так близко, что чувствовала тепло её тела, слышала её дыхание — неровное, частое, как у загнанного зверя. — Что случилось, Кейт? — спросила Вай, хотя знала ответ. Знала с той самой минуты, как увидела её на кухне, с тортом в руках и дрожащими пальцами. Кейтлин молчала. Долго. Так долго, что Вай уже не ждала ответа. А потом она заговорила — тихо, едва слышно, будто каждое слово стоило ей нечеловеческих усилий. — Он хочет, чтобы ты ушла из моей жизни, — прошептала Кейтлин, и голос её дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. Вай замерла. Не удивилась — она ждала этого, знала, что Кристиан не успокоится, что он будет давить, угрожать, делать всё, чтобы уничтожить то, что между ними. Но услышать это вслух — от Кейтлин, с её губ, — было больнее, чем она могла представить. — Я не хочу потерять Эмили... — продолжала Кейтлин, и каждое слово давалось ей всё тяжелее, будто она поднималась в гору с камнем на шее. — Но, и тебя терять не хочу... На последних словах голос её сорвался. Слёзы, которые она сдерживала весь день — весь этот длинный, мучительный день, — наконец прорвались. Они текли по щекам, не останавливаясь, и Кейтлин не вытирала их — не было сил. Она повернулась к Вай, и их взгляды встретились. В глазах Кейтлин было столько боли, столько отчаяния, столько любви, что Вай на секунду забыла, как дышать. — Прости, Кейт... — сказала Вай, и голос её был глухим, чужим — будто говорил кто-то другой, кто-то, кто уже смирился с неизбежным. — Я приехала не для того, чтобы всё усложнять. Она хотела сказать что-то ещё — объяснить, что не искала этого, что всё случилось само, что она не хотела причинять боль, — но слова застряли в горле. Потому что это было неправдой. Она хотела. Хотела быть с Кейтлин, хотела любить её, хотела стать частью её жизни. И теперь эта жизнь разваливалась на куски, и она, Вай, была тем камнем, который пустил трещину. — Ты не сможешь удержать двоих, — сказала Вай, и в её голосе не было горечи — только тихая, безысходная правда. — Кто-то должен уйти. И это буду я. Кейтлин закрыла глаза. Слёзы потекли быстрее — по щекам, по подбородку, падая на старые доски крыльца. Она не плакала — она рыдала без звука, без всхлипов, только слёзы, которые не могли остановиться. Вай смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не с грохотом, не с болью — а тихо, почти незаметно, как догорает свеча, оставляя после себя только запах воска и пустоту. Она подняла руку. Медленно, будто в замедленной съёмке, и коснулась щеки Кейтлин — кончиками пальцев, едва-едва, как будто боялась обжечься. Кожа была мокрой, горячей, живой. Вай провела большим пальцем по скуле, стирая слезу, потом по щеке, по уголку губ — запоминая. Запоминая каждую чёрточку, каждую морщинку, каждую веснушку. Запоминая навсегда, потому что знала: это последнее прикосновение. Она больше не посмеет. — Ты достойна лучшего, чем я, Кейт, — прошептала Вай, и в этом шёпоте было столько любви, сколько не вмещается в одно сердце. — Ты достойна счастья. Пусть даже без меня. Она убрала руку. Медленно, неохотно, как отрывают себя от единственного источника тепла в лютый мороз. И не спеша — не оборачиваясь, не оглядываясь — пошла к выходу из мотеля. Шаги её были тихими, почти неслышными, но каждый из них отдавался в сердце Кейтлин глухим, тяжёлым ударом. Она стояла у перил, не открывая глаз, и слушала, как шаги удаляются — сначала громкие, потом тише, потом совсем затихли. Хлопнула калитка. Завелся двигатель пикапа — старый, надёжный, тот самый, который столько раз возил их на катер, в город, в бар, в эту невозможную, прекрасную жизнь, которая теперь осталась только в воспоминаниях. Потом тишина. Только ветер шуршал листьями, только гирлянды мигали в такт её сердцебиению, только где-то далеко лаяла собака — тоскливо, надрывно, будто тоже оплакивала потерю. Кейтлин открыла глаза. Двор был пуст. Пикапа не было. Вай не было. Только луна, холодная, равнодушная, смотрела на неё сверху, и гирлянды горели, как маленькие, никому не нужные звёзды. Она прижала ладонь к груди — туда, где только что было тепло, где жила надежда, где билось сердце, которое любило. Теперь там была пустота. Холодная, бесконечная, как это осеннее небо. И слёзы, которые не кончались. Она выбрала Эмили. Выбрала дочь. Выбрала ту, ради кого просыпалась каждое утро, ради кого готова была умереть. Но почему же тогда это правильное решение чувствовалось как предательство? Почему внутри было так пусто, будто она потеряла не любовь, а себя? Кейтлин стояла на крыльце, глядя на закрытую калитку, и ждала. Ждала, что Вай вернётся. Ждала, что это был плохой сон. Ждала чуда. Но чудо не пришло. Только луна, только ветер, только тишина — и гирлянды, которые продолжали гореть, никому не нужные, забытые, как и её счастье. Она развернулась и пошла в дом. Дверь за ней закрылась с тихим, печальным скрипом, и двор опустел окончательно. Только луна осталась, только звёзды, только осень, которая медленно, но верно добивала последнее тепло.