За кормой

      День отплытия наступил раньше, чем Наруто успела научиться прощаться. Она стояла на причале, в зелёном кимоно с алыми маками, которое он назвал красивым в первый вечер. Волосы её были убраны в сложную причёску. Губы накрашены ярко-алой помадой. Она хотела запомниться ему такой- не больной, не уставшей, не заплаканной, а красивой. Ибо в день прощания важна не боль, а память. А память должна быть светлой.       "Северная звезда" стояла в бухте, чёрная и огромная, как кит, выброшенный на берег. Её паруса были подняты, трубы дымили, и запах угля смешивался с запахом соли и водорослей. Этот запах она запомнит навсегда- он будет приходить к ней в снах, и она будет просыпаться с солёным привкусом на губах, думая, что он рядом.       Матросы бегали по палубе, кричали, тянули канаты. Где-то среди этой суеты, на корме, у самого борта, стоял он. Его серебристые волосы трепал ветер, полуприкрытые глаза смотрели куда-то мимо неё, на горизонт, где небо сходилось с водой. Он не махал рукой. Не кричал. Он просто стоял, как каменное изваяние, и смотрел вдаль.       И только когда корабль начал медленно отходить от берега, он опустил взгляд и увидел её. Наруто не кричала. Не махала руками. Она стояла на краю причала, прижимая к груди маленький узелок- рисовые лепёшки, которые испекла на рассвете, чтобы он взял их в дорогу. Она знала, что он не возьмёт- расстояние уже было слишком большим. Но испекла. Потому что надежда не спрашивает, есть ли смысл. Она просто есть.       Расстояние между ними росло- метр, два, пять, десять. Вода в бухте закипела от работы винтов, и белая пена расходилась в стороны, как крылья огромной птицы, которая уносила его от неё всё дальше и дальше.       И тогда он крикнул. Он никогда не кричал. Его голос всегда был тихим, сонным, едва слышным- таким, что люди наклонялись вперёд, чтобы разобрать слова. Но сейчас он сложил ладони рупором и крикнул так громко, что его слова услышали и рыбаки на берегу, и чайки в небе, и, наверное, сам бог, которому Наруто молилась каждое утро. -Я вернусь!- крикнул он- Когда зацветёт сад!       Она замерла. Сад. Какой сад? Вокруг были только сосны и клёны, а сады в Нагасаки цвели весной- сакурой, сливой, персиком. До весны оставалось семь месяцев. Семь долгих месяцев, которые тогда казались ей вечностью.       Она не знала, что он выбрал эти слова случайно- первое, что пришло в голову. Что для него "сад" ничего не значил. Что он просто хотел успокоить её, как успокаивают ребёнка, который плачет, когда мама уходит. Она не знала, что в его мире обещания были лёгкими, как пух одуванчика- дунул, и нет их. Она не знала. Она поверила. Каждому слову.       Корабль уходил всё дальше, становясь всё меньше- сначала размером с дом, потом с лодку, потом с щепку, которую волны качают на горизонте. А потом он исчез совсем, и только дым из трубы ещё некоторое время чертил на небе тонкую серую линию, которая медленно таяла, растворялась в воздухе, как обещание, которое никогда не собирались сдерживать.       Наруто стояла на причале, пока не стемнело. Пока рыбаки не ушли домой, унося на плечах тяжёлые сети. Пока последняя чайка не села на воду, сложив крылья. Пока ветер не стал холодным и злым, пробираясь под кимоно и заставляя её дрожать.       Потом она разжала пальцы. Рисовые лепёшки упали в воду- одна, две, три. Белые комочки закачались на волнах, и рыбы поднялись из глубины, чтобы съесть их. Она смотрела, как они исчезают в тёмной воде, и думала: "Вот так и мои надежды. Одна за другой. Но я всё равно буду печь. Я буду печь каждый день, если надо". -Он вернётся,- сказала она вслух- Он обещал.       И никто ей не ответил. Только ветер завыл громче, как будто смеялся над ней.

***

      Первые месяцы были самыми трудными. Наруто не могла спать. Каждую ночь она просыпалась от того, что ей казалось- она слышит его шаги. Скрип сапог по деревянному полу. Шорох бумажной двери. Тихий голос, который говорит: "Я вернулся". Она вскакивала с постели, бежала к порогу, распахивала дверь.. и видела только пустоту. Тёмную, холодную, безмолвную.       Тишина была такой густой, что можно было резать ножом. Она заполняла комнату, как вода, и Наруто иногда казалось, что она тонет в ней- медленно, беззвучно, без надежды на спасение.       Матушка Сидзука смотрела на неё с жалостью, которую не пыталась скрыть. Старые глаза видят больше, чем молодые, и матушка Сидзука видела, что бабочка умирает. Медленно, день за днём. Как цветок, который поставили в вазу без воды.       Старшие гейши перестали шептаться- им стало неинтересно. Брошенная бабочка- какая в этом новость? Такое случается каждый день. Иностранцы приходят и уходят. Гейши остаются и плачут. А потом высыхают и превращаются в бумажных кукол, которых можно сжечь на поминках.       Но Наруто не плакала. Не при ней. Она плакала по ночам, в подушку, чтобы никто не слышал. А днём она работала.       Она шила кимоно для богатых клиентов- тонкой иглой, золотыми нитками, часами просиживая над вышивкой, пока глаза не начинали слезиться, а пальцы- кровоточить от бесконечных уколов. Она продавала амулеты у храма- бумажные, с иероглифами, которые сама писала неуверенной, ещё не набитой рукой. Она помогала рыбакам чинить сети- грубые, пропахшие солью и тиной, и её тонкие, привыкшие к шёлку пальцы быстро огрубели и покрылись мозолями, как у простой крестьянки.       Она копила деньги. На маленький дом. На еду. На одежду для ребёнка, которого носила под сердцем и который ещё не знал, что его отец- всего лишь обещание на ветру. Потому что через месяц после отплытия она поняла: внутри неё растёт не только сад.       Она поняла это утром, когда вышла на обрыв и её вырвало- не лепестками, а жёлчью, горькой и противной, как сама жизнь в последнее время. Она стояла на коленях в траве, мокрой от росы, вытирая губы рукавом, и вдруг улыбнулась. Улыбнулась так, как не улыбалась с того самого дня, когда он ушёл. -Здравствуй,- сказала она своему животу, ещё плоскому, но уже хранящему в себе тайну- Ты тоже меня слышал? Ты тоже знаешь, что он вернётся?       Живот молчал. Но она знала: внутри неё теперь один ждущий. Она больше не одна в своей вере.

***

      И случилось так, что в первый день весны, когда сакура только начала распускаться, а воздух наполнился сладким запахом цветущей сливы, Наруто родила сына.       Роды были тяжёлыми. Она кричала- не от боли, от которой кричат все женщины, а от страха, что умрёт, так и не дождавшись. Что он вернётся, а её уже не будет. Что сын вырастет сиротой, не зная ни отца, ни матери. Она сжимала край циновки побелевшими пальцами и звала его- "Какаши, Какаши, Какаши"- как будто он мог услышать через океан и примчаться, разорвав все моря и все расстояния.       Повитуха- старая женщина с морщинистым лицом, похожим на печёное яблоко, и добрыми глазами, видевшими сотни рождений- помогала ей, шептала молитвы, поила отваром из горьких трав, которые пахли землёй и смертью. -Тужься,- говорила она- Ещё немного. Он уже близко. Я вижу его голову.       И когда мальчик наконец вышел из неё- маленький, сморщенный, красный от крика, с кулачками, сжатыми так, будто он готов был драться за своё место в этом мире- Наруто заплакала. Не от боли. От счастья. Такого огромного, что оно не помещалось в её груди и выплёскивалось слезами. -Мальчик,- сказала повитуха, заворачивая ребёнка в чистую белую ткань, которую приготовила сама Наруто- Здоровый. Крикливый. Весь в тебя.       Она положила свёрток на грудь Наруто, и та увидела его волосы. Серебристые. Светлые, как луна в безоблачную ночь, как пена на гребне самой высокой волны. Точь-в-точь как у отца. -Сакумо..,- прошептала она, касаясь губами мягкой макушки- Тебя зовут Сакумо...       Она назвала его в честь отца Какаши. Она думала: когда Какаши вернётся, он увидит сына, и его сердце растает. Он вспомнит, что у него есть не только корабль и океан, не только приказы и долг, но и семья. Дом. Любовь. Она верила.

***

      Три года. Тридцать шесть месяцев. Тысяча девяносто пять дней. Каждый из этих дней был похож на предыдущий, но ни один не был одинаковым. Ибо время, которое тратишь на ожидание, течёт иначе- оно растягивается, как резина, и сжимается, как пружина, и никогда не идёт ровно. Оно то бежит, как загнанная лошадь, то ползёт, как улитка по стеклу. И нет в нём ни покоя, ни смысла- только пустота, которую нужно чем-то заполнить.       Наруто сняла маленький дом на берегу. Он стоял на обрыве, старый, покосившийся, с черепичной крышей, на которой росли зелёные мхи и селились птицы. Внутри были только одна комната, кухонный очаг, сложенный из почерневших от времени камней, и циновки, которые пахли морем и сыростью. Но из окна был виден горизонт- тот самый, за которым уплыл её капитан. И этого было достаточно.       Она вставала с первыми петухами- ещё до того, как солнце показывалось из-за гор. Топила очаг, грела воду, варила рис. Кормила Сакумо- он рос быстро, тянулся вверх, как бамбук после дождя, и его серебристые волосы становились всё длиннее и светлее, отливая на солнце чистым серебром. Потом шла на рынок- продавать свои поделки. Шёлковые цветы, которые она научилась делать за эти годы. Красные маки, белые лилии, розовые пионы. Покупатели говорили, что цветы похожи на живые- они даже пахли почти как настоящие. Они не знали, что Наруто вкладывает в каждый лепесток частицу себя- ту, которую выкашливала по ночам, красную и живую.       После рынка- работа. Она шила, вышивала, чинила одежду соседям за несколько монет. Её руки никогда не отдыхали. Игла входила в ткань и выходила, входила и выходила, как приливы и отливы, и Наруто иногда казалось, что она шьёт не одежду, а само время- зашивает дыры, которые оно прорывает в её душе.       Потом- ужин. Рис, рыба, овощи. Всё простое, дешёвое, то, что можно купить на последние деньги.       Потом она укладывала Сакумо спать. Пела ему колыбельные, которые пела ей когда-то мать, до того как продала. Голос её был хриплым от болезни, но мальчик всё равно засыпал, улыбаясь во сне.       Потом она выходила на обрыв. Каждый вечер. В любую погоду. Когда шёл дождь и ветер валил с ног, заставляя цепляться за стволы сосен. Когда моросил туман, густой как кисель, и нельзя было увидеть даже собственных рук. Когда светило солнце и море было спокойным, как стекло, отражая небо и облака. Она стояла на краю обрыва, смотрела на горизонт и ждала. -Он вернётся,- говорила она Сакумо, который сидел у неё на руках или, когда подрос, рядом на траве, болтая ногами над пропастью- Твой папа вернётся. Он обещал. -А когда?- спрашивал мальчик. Ему было два года, потом два с половиной, потом три. Он не понимал, что такое "обещал". Для него обещание было таким же невидимым, как ветер- его нет, но он дует. -Когда зацветёт сад,- отвечала Наруто, гладя его по серебристой голове. -Но сад цветёт каждый год,- говорил Сакумо, и в его голосе звучала та же прямота, тот же упрямый разум, который она когда-то слышала от Какаши. -Тогда в следующий раз,- улыбалась она- В следующий раз обязательно.

***

      Соседи не верили. Они смотрели, как Наруто каждое утро выходит из дома с узелком на плече и серебряным мальчиком за руку. Как она идёт на рынок, торгуется с продавцами, улыбается детям, которые бегают по улице и дразнят её за спиной. Как стоит по вечерам на обрыве, глядя в пустоту, где нет ничего, кроме воды и неба. -Брошенная,- шептали они за её спиной, прикрывая рты рукавами- Иностранец наигрался и ушёл. А она ждёт. Дурочка. -А ребёнок?- спрашивали другие, те, кто любил чужие тайны больше, чем собственную жизнь- Кто отец? -Американский капитан. Был здесь три года назад. Стоял в порту. Ходил в чайный дом, к гейшам. А потом уплыл и забыл. Они все такие. -И она одна? Совсем одна? -Одна. Родители отреклись. Семья прокляла. Даже матушка Сидзука не берёт- говорит, что гейша из неё вышла никудышная. -И что же она делает? -Ждёт.       И это слово- "ждёт"- произносили так, будто оно означало "умирает". Потому что, по их мнению, ждать три года человека, который не пишет, не возвращается, не подаёт вестей- это и есть медленная смерть. День за днём, час за часом, минута за минутой.       Но Наруто не слышала их. Или слышала, но не придавала значения. Потому что внутри неё жила бабочка, которая летела на свет. И никакие шепотки, никакие сплетни, никакие насмешки не могли заставить её свернуть с пути. Бабочки не слушают тех, кто не умеет летать. Она ждала.

***

      Она писала ему письма. Первое письмо она отправила через месяц после отплытия. Она писала его три дня- перечёркивала, переписывала, рвала и начинала заново. Бумага была дорогой, и она покупала её на последние деньги, экономя на еде. Чернила пахли сажей и водой, и этот запах потом долго не выветривался из комнаты.       "Дорогой Какаши. Я не знаю, дойдёт ли это письмо до тебя. Я не знаю, умеешь ли ты читать по-японски. Но я должна написать. У нас будет ребёнок. Я родила его весной, в первый день цветения сакуры. Это мальчик. У него твои волосы- серебристые, как луна. Я назвала его Сакумо, в честь твоего отца. Я знаю, ты вернёшься. Ты обещал. Я жду. Твоя Наруто."       Она отдала письмо капитану торгового судна, которое шло в Америку. Старый моряк с рыжей бородой, пропахший табаком и ромом, пообещал доставить послание по адресу. Он взял деньги- последние, что у неё были- и улыбнулся беззубой улыбкой. -Дойдёт, красавица,- сказал он- Не волнуйся.       Оно не дошло.       Через три месяца Наруто написала второе письмо. Через полгода- третье. Через год- четвёртое, пятое, шестое. Она писала обо всём: о первых шагах Сакумо, о его первом слове, о том, как цветут сады в Нагасаки, о том, что море иногда пахнет сахарной ватой, как она и говорила когда-то, в их первый вечер.       Она писала о своём здоровье- но не всю правду. Потому что правда была страшной.       "Я иногда кашляю,- писала она в одном из писем, стараясь, чтобы иероглифы были ровными- Но это ничего, просто простуда, не волнуйся".       Она не писала, что кашляет уже не лепестками, а целыми бутонами. Что по утрам её подушка бывает усыпана алыми цветами, как свадебное ложе, которое никто не разделит. Что иногда, когда приступ особенно силён, она не может дышать и ей кажется, что сейчас она задохнётся в этом саду, который растёт внутри неё, пуская корни в лёгкие и сердце.       Она не писала, что болезнь стала сильнее. Что лепестки сменились бутонами- маленькими, плотными, ещё не раскрывшимися, но уже тяжёлыми. Они вылетали из её горла вместе с кровью, и она прятала их в шкатулку- ту, что стояла на полке у изголовья.       Шкатулка была красной, лакированной, с золотыми драконами, чьи глаза сверкали изумрудами. Ей подарила матушка Сидзука на прощание. "Пригодится",- сказала она тогда, и не ошиблась. Словно знала, что бабочке понадобится место, где она будет хранить свои крылья.       К концу первого года в шкатулке лежало триста семнадцать лепестков и сорок два бутона. Наруто считала их по ночам, когда не могла уснуть. Она гладила их пальцами- гладкие, прохладные, живые- и шептала в темноту: -Это ничего. Это просто проклятие. Когда он вернётся, проклятие спадёт. Он снимет его одним своим прикосновением.       Она верила.

***

      Первый год. Сакумо научился сидеть, потом ползать, потом ходить. Его первые шаги были неуверенными- он падал, плакал, вставал и падал снова, разбивая коленки. Наруто смотрела на него и думала: "Как он похож на отца. Такой же упрямый. Такой же не сдающийся".       Второй год. Сакумо научился говорить. Его первые слова были: "мама", "рис" и "море". Он любил смотреть на волны- часами мог сидеть на обрыве, болтая ногами над пропастью, и слушать, как вода бьётся о камни внизу. Он говорил, что море поёт. И Наруто верила. -Мама, а море живое?- спрашивал он. -Живое,- отвечала Наруто- Всё живое. И море, и ветер, и камни. -А папа? Он живой? -Живой,- она прижимала его к себе и целовала в серебристую макушку, пахнущую морем и солнцем- Он живёт на корабле. На большом-большом корабле с белыми парусами. И однажды он приплывёт к нам. -А когда? -Скоро. Когда зацветёт сад.       Сад цвёл каждый год. Сакура- в апреле, розовая и нежная, как заря. Слива- в марте, белая, как снег. Персик- в мае, алая, как кровь. Но Какаши не приплывал.       Наруто перестала отмечать дни. Они слились в один бесконечный поток, в котором не было ни начала, ни конца. Она жила одним ритуалом: утро- работа, день- рынок, вечер- обрыв, ночь- письма, цветы и снова работа.       Писем было уже больше пятидесяти. Она не отправляла их все- у неё не было денег на почтовые расходы, а те, что были, она тратила на еду для Сакумо. Она складывала письма в ту же шкатулку, где лежали лепестки, и они лежали рядом- слова и цветы, обещания и проклятия, надежда и смерть.       Иногда она доставала письма и перечитывала их. Сначала- самые первые, ещё наивные, полные надежды, написанные дрожащей рукой. Потом- те, что написаны через год, где надежды стало меньше, но вера осталась. Потом- те, что написаны сейчас, где вера была уже не верой, а привычкой. Привычкой ждать. Привычкой надеяться. Привычкой любить того, кто, возможно, уже забыл её имя.       "Какаши. Сегодня Сакумо спросил, есть ли у него папа. Я сказала, что есть. Он спросил, почему папа не приходит. Я не знала, что ответить".       "У меня снова был приступ. Бутонов стало больше. Шкатулка почти полна. Я считаю, что это не болезнь, а сад, который я выращиваю для тебя. Когда ты вернёшься, я подарю тебе каждый лепесток. Каждый бутон. Всё, что выросло внутри меня за эти годы".       "Какаши. Я люблю тебя. Я не перестала. Я не могу. Это как море- оно не перестаёт быть солёным. Даже если его никто не пьёт".       Она почти не спала. Ночью она работала- шила, чтобы прокормить себя и сына. Иголка входила в ткань и выходила, как дыхание, которое становилось всё короче. Иногда она засыпала прямо за работой, и Сакумо находил её утром с иголкой в руке и алыми лепестками на одежде, рассыпанными по коленям, как конфетти. -Мама, у тебя цветы,- говорил он, собирая их пухлыми пальчиками и складывая в горку. -Это подарок,- улыбалась она, пряча усталость- От ветра. -Ветер приносит цветы? -Приносит. И папу принесёт. Скоро. -Очень скоро? -Очень.       Третий год. Сакумо стал похож на отца не только волосами, но и повадками. Он научился ходить с опущенной головой, как будто всегда о чём-то думал- о чём-то важном, взрослом, недоступном для понимания. Он редко улыбался- только когда видел корабли на горизонте. Тогда его серые глаза загорались, и он бежал к матери, крича: "Мама, мама, корабль! Это он? Это папа?"       И Наруто каждый раз смотрела на горизонт, и каждый раз её сердце замирало, и каждый раз она видела чужой корабль- не тот.       Он задавал много вопросов, на которые у Наруто не было ответов. -Мама, а почему папа не пишет? -Может быть, его письма теряются в дороге,- отвечала она, отводя глаза. -А почему он не возвращается? -Потому что его корабль ещё в море. Море большое, Сакумо. Очень большое. Чтобы пересечь его, нужно время. -А когда он вернётся, он меня полюбит?       Наруто смотрела на сына- на его серьёзное, слишком серьёзное для трёх лет лицо, на его серебристые волосы, которые она расчёсывала каждое утро, на его глаза, которые были не голубыми, как у неё, а тёмно-серыми, как океан перед штормом. -Он уже любит тебя,- сказала она.       Она сама не знала, правда ли это.

***

      На третьем году ожидания ханахаки перестала быть просто проклятием. Она стала частью её жизни- такой же привычной, как утренний рис или вечерний ветер на обрыве. Она больше не боялась её. Она приняла её, как принимают неизлечимую болезнь- с тихой покорностью и странным облегчением.       Она кашляла бутонами. Целыми, плотными, ещё не раскрывшимися бутонами алых маков. Они вылетали из её горла вместе с кровью и падали на ладони тяжёлыми, холодными комочками, похожими на маленькие сердца. Иногда их было много- десятки за один приступ, и тогда она задыхалась, и перед глазами плыли чёрные круги. Иногда мало- один-два, не больше. Но они всегда были. Каждый день. Каждую ночь.       Наруто научилась прятать их. На рынке она отворачивалась и кашляла в рукав, незаметно сжимая в кулаке то, что вылетело. Дома, когда Сакумо не видел, она складывала бутоны в шкатулку- туда, где уже не хватало места, и крышка не закрывалась.       Шкатулка была полна. Лепестки и бутоны лежали вперемешку- красные, алые, кровавые, как рана, которая никогда не заживает. Иногда Наруто открывала крышку и смотрела внутрь, и ей казалось, что она видит не цветы, а своё сердце- такое же красное, такое же живое, такое же растерзанное любовью. -Ничего,- шептала она- Всё пройдёт. Он увидит меня, обнимет, поцелует, и цветы исчезнут. Я знаю.       Она не знала, что внутри неё уже не просто сад. Что корни цветов проросли сквозь лёгкие и сжимают их, как тиски. Что каждый новый бутон- это ещё одна капля жизни, которую она отдаёт этому саду, и однажды капель не останется. Она не знала. Или не хотела знать. Она просто жила. День за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. И ждала.

***

      Сакумо рос. Ему было три года, когда он впервые спросил у матери, почему у других детей есть отцы, а у него- нет.       Они сидели на обрыве. Солнце садилось за горы, окрашивая небо в розовый и золотой- такие цвета, какие Наруто когда-то вышивала на шёлке. Внизу бились волны, и их шум был похож на далёкие голоса, которые звали кого-то по имени. -У Мичи есть папа,- сказал Сакумо, глядя на горизонт. Его серые глаза были серьёзны, как у взрослого- Он ходит с ним на рыбалку. Они ловят рыбу, а потом мама Мичи жарит её на ужин. И у Ханако есть папа, он приносит ей сладости с рынка. Пряники в форме рыбок. Я видел. А у меня нет. -У тебя тоже есть,- тихо сказала Наруто- Просто он далеко. -А почему он не вернётся? -Вернётся. Он обещал. -Когда? -Когда зацветёт сад. -Но сад уже цвёл,- Сакумо повернулся к ней, и в его глазах была не детская наивность, а взрослое требовательное недоумение- В прошлом году. И в позапрошлом. Я помню. Мы ходили смотреть на сакуру. Ты говорила: "Смотри, как красиво". А папы не было. Почему он не вернулся тогда? Из года в год одно и то же...       Наруто не знала, что ответить. Она смотрела на сына- на его серьёзные серые глаза, которые требовали правды, и чувствовала, как внутри неё поднимается новый бутон, тяжёлый и колючий. Она закашлялась, отвернулась, выплюнула цветок в рукав, спрятала его в карман и только потом улыбнулась. -Потому что он ждёт самого красивого цветения,- сказала она- Когда все сады мира зацветут одновременно. Сразу и сакура, и слива, и персик, и вишня. Тогда он и вернётся. Это будет самый счастливый день.       Сакумо посмотрел на неё долгим, недетским взглядом- тем взглядом, который заставлял её чувствовать себя маленькой и глупой. -Ты врёшь, мама,- сказал он спокойно- Я знаю, что ты врёшь. Но я всё равно буду ждать. Вместе с тобой. Потому что если я не буду ждать, ты останешься совсем одна.       Она обняла его- своего маленького седовласого мальчика, который был мудрее всех взрослых на этом берегу- и заплакала. Впервые за три года. Впервые с того дня, когда корабль исчез за горизонтом. Слёзы текли по её щекам, падали на серебристую голову сына, и ей казалось, что вместе с ними из неё выходит вся боль, вся тоска, все три года ожидания, которые она копила внутри, как бутоны в шкатулке. -Ты прав..,- прошептала она- Я вру. Но я не умею по-другому. -Ничего,- сказал Сакумо, гладя её по спине своей маленькой ладошкой- Я научу тебя правде. Когда вырасту.

***

      В конце третьего года, когда шкатулка уже не закрывалась и бутоны высыпались на пол, Наруто стояла на обрыве и смотрела на закат.       Сакумо спал дома, утомлённый долгим днём, полным беготни и вопросов. Ветер был тихим, почти ласковым- таким, каким он бывает только перед самой большой бурей. Волны бились о берег, разбиваясь в белую пену, и их голос был похож на песню. -Ты помнишь?- спросила Наруто у моря- Ты помнишь его? Серебристые волосы, полуприкрытые глаза, книгу в кармане? Он обещал вернуться. Ты ведь свидетель. Ты слышал.       Море молчало. Оно всегда молчит, когда его спрашивают о важном. Но Наруто казалось, что волны бьются чуть тише, чуть ласковее, будто прислушиваясь к её словам. -Он вернётся,- сказала она- Я знаю. Может быть, завтра. Может быть, через неделю. Может быть, через месяц. Но он вернётся. Потому что сад цветёт каждый год.       Она постояла ещё немного. Смотрела на горизонт, на линию, где небо встречается с водой, и ждала. В который раз за три года. В который раз без ответа. Потом развернулась и пошла домой- маленькая фигурка, которая шла по краю обрыва, навстречу темноте.       Она шла и думала о том, что завтра снова встанет с петухами, снова сварит рис, снова пойдёт на рынок, снова выйдет на обрыв. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Потому что она ждала. И она верила.