Ты первый кто...

      Дверь апартаментов Эдисона хлопнула громче, чем Сал хотел. Он прислонился спиной к закрытой двери, скинул рюкзак на пол и замер. В коридоре пахло жареным луком и чем-то травяным — мать снова экспериментировала с ужином.             — Салли? Это ты? — голос матери донёсся из кухни, настороженный, как всегда в последнее время.             — Я, — ответил он и тут же пожалел: голос прозвучал сипло, словно он долго молчал. Впрочем, так и было.       Из кухни вышла Диана Фишер — невысокая женщина с тёмными кругами под глазами и вечно взволнованным взглядом. Она вытирала руки о фартук и уже по тому, как быстро она двигалась, Сал понял: она что-то узнала. Или почувствовала.             — Мне звонила миссис Харрисон, — сказала мать, останавливаясь напротив. — Говорит, Трэвис снова... к тебе приставал.             — Всё нормально, мам.             — Не нормально! — её голос дрогнул. — Ларри пришлось вмешаться, ты даже не позвал на помощь...       Сал опустил взгляд. Протез привычно давил на левую половину лица — там, где пластик граничил с живой, но изуродованной кожей. Он хотел сказать что-то ободряющее, но в голове было пусто. Только эхо школьного двора и голос Ларри: «Не надо сам. Ладно?»             — Порядок, — сказал он раздельно, как учили на логопедии много лет назад. — Пойду к себе.       Диана не остановила его. Только вздохнула и вернулась на кухню, где уже слышались тяжёлые шаги отца — Генри Фишер вышел из гостиной, но тоже ничего не сказал. Только проводил сына взглядом. Тяжёлым. Беспомощным.       Сал закрыл за собой дверь спальни и прислонился к ней лбом.       Комната была маленькой — кровать, стол, гитара в углу, постеры групп, которые он слушал. И зеркало. Маленькое, на внутренней стороне шкафа. Сал держал его закрытым тряпкой уже два года.       Он подошёл к столу, достал из ящика баночку с мазью — аптечный запах, холодящая белая субстанция, которую он наносил на швы дважды в день. Потом сел на край кровати и запустил пальцы под край протеза. Защёлки щёлкнули — три по левой стороне, две под волосами. И вот он, пластиковый кусок его лица, лежит на ладони.       Под ним — реальность.       Сал не смотрел в зеркало. Он знал, что увидит: кратер из рубцовой ткани, впадину там, где когда-то была скула, натянутую кожу, которая не чувствовала ничего, кроме холода мази. И глаз — единственный, который остался на этой стороне, — смотрел из безобразного провала мутно и устало.       Он привык. Но не принял.       Мазь легла на шрамы привычным слоем. Холодок пробежал по лицу, и Сал выдохнул — этот холод был почти приятным. Он напоминал, что тело ещё чувствует. Что он ещё жив.             Жив. Какое счастье.       Сал откинулся на подушку и уставился в потолок.       Ему было шестнадцать. Переходный возраст — говорят взрослые. «Бунтарский», «сложный», «нормально, что злится». Но Сал не злился. Он вообще почти ничего не чувствовал большую часть времени. Только глухую усталость и пустоту, которую ничем не заполнить. Ни гитарой, ни друзьями, ни Эшли.             Отрицание чувств — это удобно, — думал он. — Если не чувствуешь, то не больно.       Но это была ложь. Он чувствовал. Слишком много. Просто научился прятать.       Иногда — редко, когда темнота в комнате становилась совсем плотной, а мысли — невыносимыми, — он доставал из ящика стола нож. Не кухонный, нет — маленький, с тонким лезвием, который остался от какой-то старой модели. Сал не резал. Он просто давил.       Приставлял остриё к внутренней стороне запястья — там, где кожа тонкая и синеют вены — и нажимал. Не водил. Просто давил, пока не появлялась тонкая белая полоса, потом красная. Боль была чистой, как звон колокола. Она разрезала серую вату апатии и напоминала: ты есть, ты существуешь, ты не исчез.       Полоса болела несколько дней. Сал прятал её под длинным рукавом толстовки.       Один раз мать увидела.       Она зашла без стука — принести чистое бельё, — и замерла на пороге. Сал сидел на кровати с закатанным рукавом и смотрел на красную черту, которая медленно наливалась каплями. Нож лежал рядом.       Диана не закричала. Не упала в обморок. Она медленно подошла, села рядом, взяла его руки в свои и просто обняла. Крепко. Так, что Сал почувствовал, как она дрожит.             — Сыночек, — прошептала она в его волосы. — Сыночек, пожалуйста...       Он не плакал. Но позволил себя обнять.       После этого отец убрал все острые предметы в доме. Ножи, ножницы, даже опасные бритвы — всё заперли в ящик, ключ от которого носил с собой Генри. Сал сначала злился — тихо, глухо, — а потом... потом ему стало стыдно. Не за то, что делал, а за то, что заставил их переживать.       И он перестал.       Не потому, что стало легче. А потому, что не мог смотреть на глаза матери. В них была такая боль, что его собственная меркла.       Он взял гитару.       Это был старый «Fender», отцовский, с потёртым грифом и царапинами на корпусе. Генри сам научил его первым аккордам — лет в двенадцать, когда Сал только выписался из больницы и мир вокруг казался чужим и враждебным.             — Попробуй, — сказал тогда отец, вкладывая гитару в его руки. — Иногда проще сыграть, чем сказать.       Отец оказался прав.       Сал играл по вечерам. Сначала просто чужие песни — Nirvana, Radiohead, что-то из старого рока. Потом начал сочинять своё. Тексты рождались из ниоткуда: строчки о боли, о лице, которого нет, о том, как хочется стать невидимым. И о девушке с вишнёвой жвачкой, которая даже не догадывалась, что стала музой для песен, полных тоски.       Он не называл имени Эшли. Но родители догадывались.       Генри и Диана слушали. Стоя за дверью его комнаты, приглушив шаги, они ловили каждый аккорд, каждую оборванную фразу. Иногда Диана плакала тихонько, уткнувшись в плечо мужа. Генри молчал и гладил её по спине.       Они не лезли к психологу. В их маленьком городе нормального специалиста не было — только те, кто сразу выписывал рецепты на транквилизаторы и предлагал «стационарное наблюдение». Родители знали, что это значит: палата с мягкими стенами, таблетки, которые превращают в овощ. Они не хотели этого для сына.       Поэтому они просто были рядом. И убирали острые предметы. И слушали его музыку.       А в подвале у Ларри жизнь текла своим чередом.       Однажды, когда они вчетвером сидели на старом продавленном диване, а Тодд ковырялся с очередным моторчиком, Эшли вдруг сказала:             — Сал, ты же играешь. Сыграй что-нибудь.       Он замер. В компании он никогда не доставал гитару — это было слишком личное. Но Эшли смотрела на него своими большими карими глазами, и Ларри тоже повернулся, отложив в сторону журнал.             — Давай, — сказал Ларри. Спокойно, без давления.       Сал колебался секунду. Потом кивнул и взял гитару, которую притащил с собой сегодня случайно — просто не успел занести домой после урока музыки.       Он сыграл ту песню.       Она была медленной, почти прозрачной в начале — голос и акустика, перебор струн. А потом — взрыв. Грязные аккорды, надрыв, слова, которые срывались с его губ, как признание, которое он никогда не произносил вслух.             Я смотрю в зеркало — там никого.             Только пластик и швы, и немного того,             Кем когда-то был я. Или кто-то другой.             Ты смеёшься — и мне хорошо,             Но ты смотришь сквозь маску, не видя меня.       Он пел об Эшли — о том, как её улыбка греет и жжёт одновременно, о том, как он стоит на краю, а она даже не замечает. Печаль смешивалась с роком, гитара рыдала и кричала, а потом снова затихала до шёпота.       Когда он закончил, в подвале было тихо. Даже Тодд перестал крутить отвёртку.             — Это... — начала Эшли и замолчала, подбирая слова. — Это невероятно, Сал.             — Жёстко, — выдохнул Тодд. — В хорошем смысле.       Ларри молчал дольше всех. Он смотрел на Сала странно — так, будто видел его впервые. Или, наоборот, наконец-то разглядел то, что было скрыто всё это время.             — Ты должен записать это, — сказал Ларри. Тихо, но твёрдо.             — Что? — Сал растерянно моргнул.             — Записать трек. Хотя бы один, — повторил Ларри. — У Тодда есть оборудование, правда?       Тодд оживился, поправил очки и закивал с такой скоростью, что они чуть не слетели:             — Да! У меня есть микрофон, интерфейс, программу можно скачать. Я помогу с записью, сведу, что угодно. Это будет... это будет мощно!       Эшли взяла Сала за руку — по-дружески, как всегда — и улыбнулась:             — Пожалуйста. Для нас. Твой голос должен звучать не только в этом подвале.       Сал посмотрел на их лица — взволнованное Эшли, воодушевлённое Тодда, спокойное, но внимательное Ларри. И почувствовал то, чего не чувствовал давно: что его слышат. Не сквозь протез, не сквозь маску молчания. По-настоящему.             — Ладно, — сказал он тихо. — Я попробую.       Той ночью Сал не спал. Он сидел на кровати, прижимая гитару к груди, и думал о песне. О том, как превратить эту какофонию чувств в нечто, что можно записать.       Впервые за долгое время ему захотелось не просто играть, а говорить.       В соседней комнате отец храпел, прикрывая рот рукой. Мать, наверное, не спала — она всегда чутко спала после того случая с ножом. Сал тихонько перебирал струны, не издавая звука — только чувствуя вибрацию.             Что, если я действительно смогу?       Мысль была опасной. Она пахла надеждой. А надежда для Сала Фишера была такой же болезненной, как лезвие ножа.       Но в этот раз он не оттолкнул её.       Он взял ручку и начал писать.