Ты первый кто...

      Прошло три недели.       Три недели, которые растянулись в вечность и пролетели как один день. Сал перестал считать дни — он просто жил. Впервые за долгое время — жил.       Они встречались почти каждый день. Иногда в парке, иногда в квартире Сала, иногда просто бродили по городу, слушая музыку в наушниках на двоих — как раньше. Но теперь между ними было что-то новое. Неосязаемое, но ощутимое. Как напряжение перед грозой, только тёплое.       Ларри держал его за руку. Не всегда, не напоказ, но когда они оставались одни — на скамейке у фонтана, в комнате Сала, в пустом коридоре школы, куда они зашли забрать забытые вещи, — его пальцы находили пальцы Сала и сжимали. Не сильно, но уверенно.       Сал не привык к этому. Кто-то держит его за руку не потому, что жалеет, не потому, что успокаивает после истерики, а просто потому, что хочет. Просто потому, что ему хорошо. Это было странно. Это было страшно. Это было лучше всего на свете.       Они не целовались.       Сал думал об этом. Думал часто, особенно ночью, когда лежал в кровати и смотрел в потолок, прокручивая в голове каждую минуту, проведённую рядом. Ларри был рядом, так близко, что Сал чувствовал его дыхание, чувствовал тепло, исходящее от его тела. Но ни разу их губы не встретились.       Может, Ларри не хотел? Может, он был не готов? Или Сал делал что-то не так, не подавал знаков?       Однажды, когда они сидели в комнате Сала и слушали музыку, Сал набрался смелости. Он повернулся к Ларри, посмотрел на его губы, потом в глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, Ларри слышит. Ларри смотрел на него, и в его взгляде было что-то — ожидание, вопрос, надежда. Сал наклонился ближе, на несколько сантиметров, чувствуя, как воздух между ними нагревается.       А потом в дверь постучала Диана с вопросом, не хотят ли они чай.       Ларри отстранился, улыбнулся, сказал: «Да, спасибо». Сал выдохнул, чувствуя, как кровь отливает от лица, и проклял всё на свете.       Но сегодня всё будет иначе.       Тодд уехал к бабушке на выходные. Эшли была занята — репетиция в музыкальной школе, подготовка к вступительным экзаменам. Ларри и Сал остались вдвоём. И подвал был пуст.             — Зайдём? — спросил Ларри, когда они оказались у его дома. — Там есть кое-что... я хотел показать.       Сал кивнул, хотя сердце уже забилось быстрее. Он знал, что в подвале они будут одни. Знал и боялся. Знал и хотел.       Подвал пах старым деревом, пылью и чем-то сладковатым — может, остатками той самой жвачки, которую Эшли когда-то забыла на полке. Ларри включил лампу — ту самую, которую они с Тоддом когда-то собрали из старых деталей. Свет был тёплым, приглушённым, и комната сразу стала уютной.             — Что ты хотел показать? — спросил Сал, оглядываясь.       Ларри подошёл к столу, где стоял микрофон — тот самый, которым они записывали трек. Он что-то нажал, проверил провода.             — Я тут подумал... — начал он и замолчал.       Сал ждал.             — Твой трек завирусился. Все говорят о нём. А у тебя нет ничего нового.             — Я пишу, — сказал Сал. — Но пока не готов.             — Я знаю, — Ларри повернулся к нему. — Я не просил. Просто... может, нам стоит записать что-то ещё? Вместе? Я подумал, я мог бы сыграть на гитаре, ты бы спел... не знаю.       Он говорил быстро, будто нервничал. Сал смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Ларри нервничает. Ларри, который всегда был спокойным, невозмутимым, сейчас сжимал в руках микрофон и не знал, куда деть глаза.             — Ларри, — сказал Сал.       Тот поднял голову.             — Иди сюда, — Сал сделал шаг вперёд.       Ларри опустил микрофон на стол. Сделал шаг. Ещё один. Они стояли друг напротив друга, и расстояние между ними было таким маленьким, что Сал чувствовал чужое дыхание на своей щеке.             — Я хочу, — сказал Сал. — Поцеловать тебя. Я хочу уже давно.       Ларри сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось.             — Я тоже, — выдохнул он.       Сал не помнил, кто сделал первый шаг. Просто в какой-то момент их губы встретились.       Поцелуй был неуверенным вначале — мягким, осторожным, как вопрос. Губы Ларри были тёплыми, чуть сухими, пахли мятой. Сал замер на секунду, не зная, что делать, а потом его рука сама поднялась и легла на плечо Ларри, сжала ткань футболки.       Ларри ответил. Он придвинулся ближе, положил ладонь на затылок Сала, пальцы запутались в волосах. Поцелуй углубился, стал настойчивее, но не грубым — спрашивающим. Каждое движение было вопросом: можно? тебе хорошо? не боишься?       Сал не боялся. Или боялся, но страх был другим — не тем, ледяным, который сковывал его годами. Это был страх высоты перед прыжком. Страх, в котором есть предвкушение.       Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Ларри смотрел на Сала, и в его глазах было что-то, что заставило сердце Сала пропустить удар. Желание. Чистое, открытое, без стыда.             — Сал, — голос Ларри сел. — Можно... мы можем...       Он не договорил, но Сал понял. Внутри всё сжалось — не от страха, а от напряжения, которое нарастало с каждым мгновением.             — Я не знаю как, — прошептал Сал. — Я никогда...             — Я тоже, — ответил Ларри. — Но я хочу попробовать. Если ты хочешь.       Сал посмотрел на старый диван в углу подвала — тот самый, продавленный, на котором они сидели вчетвером, слушая музыку. Сейчас он казался другим. Местом, где может случиться что-то новое.             — Хочу, — сказал Сал.       Диван скрипнул, когда они опустились на него.       Ларри сел первым, потянул Сала за собой, и тот оказался у него на коленях, лицом к лицу. Свет лампы падал сбоку, оставляя половину подвала в тени. Микрофон на столе тускло блестел металлом, но Сал не смотрел на него. Он смотрел на Ларри.             — Если захочешь остановиться — скажи, — Ларри провёл пальцами по его щеке, осторожно, как по чему-то хрупкому. — В любой момент.       Сал кивнул, не доверяя голосу.       Поцелуй возобновился — медленный, глубокий. Ларри целовал так же, как всё делал: спокойно, уверенно, но без напора. Его руки скользнули под толстовку Сала, коснулись кожи на пояснице, и Сал вздрогнул от неожиданности — прикосновение обожгло, но не больно, а так, будто тело просыпалось после долгого сна.             — Холодно? — прошептал Ларри.             — Нет, — выдохнул Сал. — Всё хорошо.       Ларри стянул с него толстовку, и Сал остался в одной футболке. Воздух в подвале был прохладным, но кожа горела. Ларри смотрел на него — на открытые руки, на ключицы, на шею, где бился пульс. Сал чувствовал этот взгляд каждой клеткой.             — Ты красивый, — сказал Ларри.       Сал не поверил. Он никогда не верил в это, не мог поверить — не с лицом, которое прятал годами. Но Ларри говорил так, будто это была самая очевидная вещь на свете.             — Не смотри на меня так, — прошептал Сал, отворачиваясь.             — Как?             — Как будто... я нормальный.       Ларри взял его лицо в ладони, повернул к себе. Сал зажмурился.             — Посмотри на меня, — сказал Ларри.       Сал открыл глаза. Ларри был близко — очень близко. Его серые глаза смотрели прямо, без тени жалости или брезгливости. Только желание и нежность.             — Ты не нормальный, — сказал Ларри. — Ты — это ты. И я хочу тебя. Всего. Со шрамами, с протезом, без него. Всё равно.       Сал не мог дышать. Слёзы подступили к горлу, но он сдержал их, не сейчас. Ларри поцеловал его снова, и Сал ответил, цепляясь за его плечи, чувствуя, как тело наливается тяжестью и жаром одновременно.       Руки Ларри двигались медленно, изучающе. Он стянул с Сала футболку, и тот остался в одних джинсах. Воздух коснулся груди, и Сал вздрогнул — не от холода. Ларри провёл ладонями по его животу, вверх, к груди, к соскам, и Сал выгнулся, не сдерживая тихого стона.             — Тише, — прошептал Ларри, но в его голосе была улыбка.             — Сам тише, — ответил Сал, чувствуя, как краснеет.       Ларри поменял их положение, опустил Сала на диван, навис сверху. Его длинные волосы упали вперёд, закрывая их обоих от света, и Сал оказался в тени, в пространстве, где был только Ларри.             — Можно? — спросил Ларри, касаясь пуговицы на его джинсах.       Сал кивнул, сжимая край дивана.       Ларри расстегнул джинсы, стянул их вместе с бельём медленно, осторожно, останавливаясь на каждом движении, проверяя реакцию. Сал лежал, закрыв глаза, чувствуя, как кровь приливает к лицу, к груди, ниже. Ему было стыдно и хотелось провалиться сквозь диван, но Ларри не давал ему спрятаться.             — Не закрывай глаза, — сказал он. — Пожалуйста.       Сал открыл. Ларри смотрел на него — на всё его тело, открытое, незащищённое. В его взгляде не было осуждения. Только восхищение.             — Ты дрожишь, — заметил Ларри.             — Я не... — начал Сал и замолчал, потому что это была правда.             — Я буду осторожен, — Ларри наклонился, поцеловал его в лоб, в щеку, в уголок губ. — Если что-то не так — скажи.       Сал кивнул, чувствуя, как напряжение начинает отпускать.       Ларри разделся сам — быстро, не стесняясь, и Сал смотрел на его тело, которое видел раньше только мельком, в раздевалке после физры. Но сейчас всё было иначе. Сейчас он мог смотреть. Мог касаться. Он протянул руку, коснулся плеча Ларри, провёл пальцами по ключице, и Ларри выдохнул, прикрывая глаза.             — Ты тоже красивый, — сказал Сал.       Ларри усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое.             — Доверяешь мне? — спросил он.             — Доверяю, — ответил Сал.       Ларри достал из кармана джинсов маленький тюбик — Сал не сразу понял, что это, а когда понял, снова покраснел.             — Я думал... может, пригодится, — сказал Ларри, отводя глаза. — Если ты не хочешь...             — Я хочу, — перебил Сал. — Просто... я не знаю, что делать.             — Я тоже не знаю, — признался Ларри. — Но мы разберёмся. Вместе.       Сал кивнул, и Ларри начал готовить его — медленно, терпеливо, останавливаясь на каждом движении, спрашивая шёпотом: «Больно? Хорошо? Продолжать?». Сал сжимал край дивана, кусал губу, чувствуя, как внутри разливается жар, как тело открывается, принимает, просит больше.       Когда Ларри вошёл в него, Сал выдохнул так, будто нырял в воду. Было странно, непривычно, немного больно, но Ларри держал его, гладил по лицу, шептал что-то бессвязное, и боль отступала, уступая место чему-то огромному, что росло внутри, заполняло каждую клетку.       Ларри двигался медленно, осторожно, как по тонкому льду. Его дыхание сбивалось, на лбу выступила испарина, но он не ускорялся, не позволял себе потерять контроль. Сал смотрел на него снизу вверх — на длинные волосы, падающие на лицо, на закушенную губу, на глаза, которые смотрели только на него.             — Ларри, — прошептал Сал.             — Что? — голос Ларри сел.             — Я... я не знаю... что-то...       Он не мог объяснить. Внутри всё сжималось, натягивалось, как струна перед разрывом. Ларри изменил угол, и Сал вскрикнул — громко, не сдерживаясь, потому что мир схлопнулся до одной точки, до чистого, нестерпимого удовольствия, которое разлилось по телу, заставило выгнуться, вцепиться в плечи Ларри, забыть, как дышать.       Диван скрипел, пружины стонали в такт их движениям. Сал потерял счёт времени, потерял себя, чувствуя только жар, только движение, только Ларри — близко, так близко, как никогда.       Когда всё закончилось, они лежали в обнимку на тесном диване, тяжело дыша, покрытые испариной. Ларри уткнулся лицом в шею Сала, и его дыхание было горячим, прерывистым.             — Ты как? — прошептал Ларри.       Сал не мог говорить. Он смотрел в потолок, чувствуя, как тело всё ещё дрожит мелкой дрожью, как сердце колотится где-то в горле. Внутри было пусто и полно одновременно. Как будто он открыл дверь в комнату, о существовании которой не подозревал, и теперь не знал, как закрыть её обратно.             — Я в шоке, — наконец выдохнул он.       Ларри поднял голову, встревоженный.             — В хорошем смысле? — спросил он.       Сал повернулся к нему. В глазах Ларри была неуверенность, и это было так непохоже на него — всегда спокойного, всегда невозмутимого. Сал улыбнулся — впервые после всего, широко, не скрывая.             — В лучшем смысле, — сказал он.       Ларри выдохнул с облегчением и уткнулся обратно в его плечо.       Они лежали так несколько минут, приходя в себя. Подвал постепенно возвращался к реальности — запах пыли, приглушённый свет лампы, старые вещи на полках. И вдруг Сал услышал это.       Тихий треск. Шорох. А потом — голоса. Их голоса. С приглушённым эхом, каким-то неестественно чистые, словно... словно из динамика.       Сал сел резко, толкнув Ларри.             — Что? — Ларри приподнялся, проследил за его взглядом.       На столе горел красный огонёк. Маленький, зловещий. Микрофон, который Ларри включал в начале, смотрел на них своим сетчатым глазом, и красный индикатор записи горел ровным, немигающим светом.             — Ох, блять, — выдохнул Ларри.       Сал сполз с дивана, заворачиваясь в одеяло, которое валялось на спинке. Подошёл к столу, посмотрел на микрофон, на ноутбук, который был подключён к нему. Экран светился, показывая запись. Длинную полосу звуковой дорожки, которая всё ещё двигалась, продолжая записывать тишину.             — Ларри, — голос Сала был тихим. — Это... это записало всё.       Ларри подошёл сзади, тоже завёрнутый в одеяло, и уставился на экран. Лицо у него было бледным, но потом... потом его губы дрогнули, и он начал смеяться. Тихо, неуверенно, а потом громче, запрокидывая голову.             — Мы записали, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — Мы записали всё это.             — Это не смешно! — воскликнул Сал. — Это... это...             — Это звук, — перебил Ларри. В его глазах вдруг загорелся знакомый огонёк — тот самый, который появлялся, когда он находил старую гитару на помойке или придумывал очередную безумную теорию о трещинах в асфальте. — Сал, это звук. Настоящий. Живой.             — Ларри, нет.             — Сал, — Ларри развернул его к себе, взял за плечи. — Ты написал песню о том, как боялся чувств. А теперь... теперь у нас есть звук того, как мы перестали бояться. Как мы сделали этот шаг. Это же...             — Это интимно, — Сал чувствовал, как краска заливает лицо. — Это наше. Мы не можем...             — Не для всех, — быстро сказал Ларри. — Только для нас. Для трека. Мы можем использовать это, наложить на музыку. Сделать что-то... уникальное. Никто не узнает, откуда этот звук. Но мы будем знать. И это будет наша тайна.       Сал смотрел на него, чувствуя, как внутри борется стыд, страх и... странное, незнакомое чувство. Возбуждение? От идеи, что этот момент — их первый раз — будет записан, сохранён, превращён во что-то, что останется с ними навсегда?             — Ты серьёзно? — спросил он.             — Абсолютно, — Ларри кивнул.       Сал перевёл взгляд на экран, где звуковая дорожка всё ещё тянулась ровной линией. Потом посмотрел на диван, на смятые простыни, на их одежду, разбросанную по полу.             — Ты придурок, — сказал он беззлобно.             — Твой придурок, — поправил Ларри.       Сал вздохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Он подошёл к столу, нажал на кнопку остановки записи. Сохранил файл.             — Если ты когда-нибудь покажешь это кому-то, — сказал он, поворачиваясь к Ларри, — я тебя убью.             — Обещаю, — Ларри поднял руки в притворной капитуляции. — Только мы.       Сал кивнул, чувствуя, как на лице расползается улыбка — глупая, широкая, которую он не мог сдержать.             — Идём отсюда, — сказал он. — Мне нужно в душ.             — Можно с тобой? — спросил Ларри.       Сал толкнул его в плечо, но взял за руку.       Они поднялись из подвала, оставив позади старый диван, лампу и микрофон, который продолжал смотреть на них своим стеклянным глазом. Но Сал знал, что они вернутся. Вернутся, чтобы послушать запись. Чтобы превратить этот звук — их дыхание, их стоны, скрип дивана и шёпот имён — во что-то, что будет принадлежать только им.       И когда они вышли на улицу, вечерний воздух обдал их свежестью, и Ларри сжал его руку, и Сал сжал в ответ.       Впервые в жизни он был не один.