Things we leave behind

Это был чертовски паршивый день. Из-за влажности в Сингапуре всегда казалось, будто пытаешься дышать через горячее полотенце, и это был, пожалуй, единственный случай, когда Макс не питал отвращения к ледяной ванне. Он предвкушал, как погрузит свою перегретую кожу в ледяную воду, и уже стянул огнеупорное белье и верхнюю часть гоночного комбинезона, который теперь бесцеремонно свисал с его талии, пока грудь блестела от пота. Раньше Макс делал это намеренно: выбирал путь подлиннее до своей комнаты отдыха, чтобы иметь возможность многозначительно подмигнуть Джорджу, зная, что тот будет пожирать его глазами. Тогда оставалось лишь дождаться момента, когда один из них начнет неистово колотить в дверь гостиничного номера другого. Теперь же дверь его номера оставалась нетронутой, а комната казалась оскорбительно пустой. Четыре гонки позади, четыре недели, в течение которых он не позволял себе приближаться к Джорджу ближе чем на несколько футов. Он не смел даже смотреть на него. Его бездонные голубые глаза мгновенно затянули бы его, словно мощное течение. — Макс! — голос Кими прорезал толпу в паддоке. Маленький итальянец возник из ниоткуда, проскользнув сквозь группы людей, пока не оказался перед Максом, тяжело дыша. — С Джорджем что-то не так. Он… — он замолчал, не зная, какое английское слово ему нужно. Макс схватил его за плечо: — Где он?

***

Легкие Джорджа разрывались от неистовой боли, а кровь пульсировала в ушах, словно сирена. Он уперся руками в пол перед собой и опустил голову, отчаянно пытаясь отогнать черные пятна, роившиеся перед глазами, и с трудом заглатывая воздух. Где-то вдалеке он слышал чьи-то голоса, которые смутно узнавал. — Он здесь. Я не знаю… — …как долго… — …сказать Тото? — …подожди снаружи. Спасибо, Кими. Прошло много времени с тех пор, как Джордж чувствовал, как подобная паника поглощает его, удушая до тех пор, пока из тела не выжмут последнюю каплю сил. Он сбросил гоночный комбинезон настолько, насколько смог, но пот всё равно стекал по шее, и всё тело казалось влажным и липким. Его всегда подкашивала именно жара. Обычно он лучше справлялся с этим, но из-за разбитого сердца в последние несколько недель, когда он видел Макса так близко и в то же время так далеко, он почувствовал, как по венам бежит знакомое горячее чувство. Как только он пересек финишную черту в квалификации, из самой глубины его груди вырвались рыдания, от которых казалось, будто его разрывают на части. Его затягивало в бездну, которая пожирала его, по одному мучительному кусочку за раз, выкачивая остатки воздуха из легких. Джордж знал, что кто-то говорит с ним, он слышал какое-то жужжание где-то на периферии, но его мозг был слишком истощен, чтобы разобрать слова. И только когда он почувствовал знакомую руку, запустившую пальцы в его волосы, и ласку, настолько успокаивающую, что он наконец осознал. Макс. Он сосредоточился на пальцах, осторожно перебирающих его светлые пряди, и наконец осознал, что Макс сидит рядом, шепча слова утешения и поглаживая его по пояснице успокаивающими круговыми движениями. — Всё хорошо, Джордж, я рядом. Ты в порядке. Воздух наконец начал доходить до легких, и он делал жадные глотки. Он вцепился в запястье Макса до белизны в костяшках, но тот не жаловался, хотя Джордж знал, что от хватки останется след. Внутри была пустота, всё вокруг замедлилось, это напоминало начало похмелья, оседающего в костях, когда последние волны статического напряжения наконец утихли. Макс притянул Джорджа к себе, и тот позволил своему телу обмякнуть, тяжелому и изможденному. Он и забыл, как сильно Макс умеет возвращать его в реальность. — Извини, — нарушил тишину Джордж, его голос звучал хрипло и надтреснуто. Джордж почувствовал, как рука Макса, обнимавшая его, дважды сжала его предплечье. — Тебе не за что извиняться. — Спустя паузу он спросил снова: — Хочешь, я позову Тото или Кими? Джорджу не нужен был никто, кроме Макса. Это был их самый долгий разговор за целый месяц. — Нет, только ты, пожалуйста. Если можно? — тихо ответил он, чувствуя, что горло всё еще саднит. Макс осторожно убрал волосы, прилипшие ко лбу Джорджа. Даже когда мозг превратился в кашу, Джордж видел, как тот борется с желанием поцеловать его в лоб. — Хорошо. Только я. Они оставались на полу до тех пор, пока дыхание Джорджа не пришло в норму, и он не почувствовал, что снова может стоять. Умелые руки Макса осторожно стянули остатки гоночного комбинезона с его влажной кожи. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как они срывали друг с другом одежду в этой же комнате, уже отчаянно прижимаясь телами. Теперь в этом действии не было страсти, только добрая привычность и доверие, с которым он позволял Максу заботиться о своем истощенном теле. Лишь вечером, когда Джордж вернулся в свой гостиничный номер и дверь за ним тихо защелкнулась, волна безудержных слез хлынула по его лицу.

***

Джордж тихо расхаживал перед дверью, споря с самим собой, стоит ли стучать. Прежде чем он успел принять решение, дверь комнаты отдыха пилота Ред Булл распахнулась, и Джордж застыл, словно олень в свете фар, оказавшись лицом к лицу с Максом, который как раз застегивал огнеупорный лонгслив, готовясь к воскресному заезду. — Ты в порядке? — спросил Макс с тем видом безразличия, которое он так мастерски умел имитировать. Вокруг были люди. — Я… я просто хотел сказать спасибо, — заикаясь, произнес он, — за вчерашнее. Макс сглотнул, глядя себе под ноги. — Ну, гонка была жаркой, так что… Он совершил ошибку, подняв взгляд на Джорджа, и внезапно они уже хватались друг за друга, вваливаясь обратно в комнату и пинком закрывая дверь, подальше от любопытных глаз. Джордж не был уверен, чувствует ли Макс то же самое после их разлуки, мысли о том, что тот пошел дальше, отравляли его разум в бесконечном одиночестве гостиничных номеров. Но то, с каким пылом Макс отвечал на его поцелуй, когда весь страх и боль поглощались друг другом, не оставляло места для сомнений. Это казалось сном, снова чувствовать аромат Макса, ощущать, как его пальцы впиваются в кожу. Это было напоминанием о временах до того, как всё пошло наперекосяк. Он с силой прижался к его губам, наслаждаясь этой привычной близостью. Макс вцепился кулаками в гоночный комбинезон Джорджа, отстранился, оставив между ними крошечное расстояние. — Мы не можем этого делать. Если я не остановлюсь, я не смогу тебя отпустить, — выдохнул он, и его голос охрип от тоски. — А это так плохо? — Джордж приподнял лицо Макса, пока они не начали пристально смотреть друг другу в глаза. Макс растаял от этого прикосновения. — Пожалуйста, Джордж. — В его глазах читалось столько муки, что на Джорджа внезапно нахлынуло чувство вины. — Знаю, знаю. Прости, — сказал он, высвобождаясь из объятий голландца и проводя рукой по волосам, нервно сжимая ладонью затылок. Макс шагнул вперед, перехватывая руку Джорджа. — Не извиняйся. Я тоже этого хочу, но это станет концом наших карьер, понимаешь? Будут места, где нам просто не позволят больше гоняться. — Он начал поглаживать его руку успокаивающими круговыми движениями. — Ты не заслуживаешь того, чтобы тебя держали в секрете, и я не хочу, чтобы всё это как-то всплыло. Это просто… — Я знаю. Просто я очень по тебе скучаю, — он издал короткий, недоверчивый смешок. — Если бы мне в начале года сказали, что я буду страдать, потому что скучаю по чертову Максу Ферстаппену, я бы сказал что это сумасшествие! Макс тихо усмехнулся. — Это было неизбежно, я ведь слишком неотразим. Это всё голландское обаяние. — Я и не знал, что у голландцев оно есть. — Оно приберегается только для особенных людей. Почти искренняя улыбка тронула губы Джорджа, он скучал по их легким перепалкам. — Мне пора. Тото наверняка рвет на себе волосы, гадая, куда я подевался, — сказал он, поворачиваясь к Максу спиной и открывая дверь. Перед тем как он ушел, он почувствовал, как Макс тяжело положил руку ему на плечо и сделал свои характерные два сжатия. Джордж не знал, как он будет гоняться в таком состоянии, не говоря уже о том, как жить дальше без Макса.