Выгрызая путь

Сознание возвращалось мучительно, продираясь сквозь вязкую темноту рваными, лихорадочными клочьями, словно кого-то мертвого и тяжелого волокли за шкирку по битому стеклу. Сначала сквозь плотный гул в ушах просочились обрывки чужих голосов — один сухой, по-хозяйски резкий, отмеряющий слова с раздраженной деловитостью, и другой, совсем тонкий, сорванный на умоляющий плач. Где-то очень близко захлопнулась дверь, звякнуло стекло о фаянс. Все это сливалось в единую давящую какофонию, но поверх нее, безжалостно царапая обнаженные нервы, раз за разом проносился всхлип Софи. Затем по глазам ударил резкий свет, пробивающийся даже сквозь плотно сжатые веки и отдающийся в затылке пульсирующей болью. Гвендолин рефлекторно дернулась, пытаясь отвернуться, уйти обратно в спасительную тьму, но тело отказалось подчиняться, придавленное к матрасу тяжестью. При малейшей попытке втянуть воздух в груди что-то болезненно заклокотало, и дыхание прошло в легкие с влажным, надсадным свистом. — Лежи. Не дергайся, — жесткие пальцы грубовато впечатали ее плечо обратно в постель. С нечеловеческим усилием заставив себя разомкнуть ресницы, Гвендолин попыталась сфокусировать мутный взгляд. Комната обретала очертания рывками. Прямо над головой проступил выбеленный, исполосованный сетью мелких трещин потолок. Слева чернело высокое окно, иссеченное косыми, безжалостными струями лондонского дождя. Справа маячило вытянутое, брезгливо поджавшее губы лицо сиделки в безупречно чистом переднике. А в ногах, у самого изножья узкой панцирной койки, недвижимым изваянием застыла Стерлинг. Только тогда Гвендолин скосила глаза. Чуть дальше, у стены, сжавшись в комок на краю соседней кровати, сидела Софи. Утопая в не по размеру выданной пижаме, девочка до побеления костяшек вцепилась в свои острые колени. Ее обкромсанные пряди, все еще влажные после помывки, липли к вискам, а покрасневшие, воспаленные от слез глаза лихорадочно блестели. — Джоан! — малышка сорвалась с места, ее босые ноги гулко шлепнули по линолеуму, но надзирательница выставила локоть, намертво преграждая путь: — Сядь, где сидела. Тебе тоже велено соблюдать режим. Дай ей хоть прийти в себя. Гвендолин попыталась разомкнуть пересохшие губы, но сведенные судорогой связки выдали лишь глухой хрип. Сиделка, не тратя времени на сантименты, рывком вздернула пациентку за плечи, подпихнула под лопатки сбитую подушку и прижала к ее рту холодное стекло граненого стакана. Наблюдавшая за пробуждением с бесстрастием энтомолога мисс Стерлинг скупо, почти незаметно кивнула: — С возвращением, Джоан. — Сара? — сипло выдохнула бывшая графиня, полностью игнорируя женщину и вперив потяжелевший взгляд исключительно в младшую. Та судорожно скомкала одеяло на коленях, подаваясь вперед: — Я тут… — Лихорадка под сорок, — рубленым тоном доложила сиделка, переадресуя эти сведения Стерлинг. — Истощение крайней степени, двусторонние хрипы, ступни сбиты в кровь. Младшая на ее фоне отделалась легким испугом: небольшая простуда да недоедание, микстуру я уже дала. Но побудь они на улице еще пару суток, и вы бы привезли мне идеальную пневмонию с гарантированным летальным исходом. — Понятно. Надолго они у вас? — Эту, — женщина кивнула в сторону Софи, — вероятно, продержу несколько дней. А старшая не покинет койку, пока не будет способна ходить без потери сознания. — Я не останусь одна. Слова, царапая горло, вырвались наружу жалким, сорванным шепотом, но в самой интонации крылось нечто такое, от чего диалог взрослых оборвался на полуслове. Обе женщины, совершенно не ожидавшие подобной дерзости от полумертвой бродяжки, с откровенным недоумением уставились на изможденное лицо. — Ты не одна, — фыркнула сиделка, с брезгливым звоном переставляя склянки на эмалированном подносе. — Сестра-то твоя рядом. Отмытая и, слава создателю, без вшей. — Сара останется со мной? — проигнорировав выпад, Гвендолин впилась немигающим взглядом прямо в лицо Стерлинг. Ей не было никакого дела до больничных распорядков; внутри билась лишь одна леденящая мысль — в какой именно момент социальная мясорубка решит разлучить их, рассовав по разным приютам или приемным семьям. Мисс Стерлинг выдержала этот колючий взгляд, лишь слегка прищурив водянистые глаза, изучая свою подопечную: — Пока она не поправится — безусловно. А дальше будем действовать строго по обстоятельствам. — Нет. Короткий слог дался с колоссальным трудом, прозвучав куда тише, чем хотелось бы самой Гвендолин. Подвело дыхание. Но в этом единственном звуке не было ни мольбы, ни детской бравады — только абсолютная непреклонность ультиматума, повисшего в воздухе с почти осязаемой тяжестью. Медсестра возмущенно всплеснула руками и, поджав бескровные губы, с резким стуком швырнула хирургический пинцет в почкообразный лоток: — Боже правый, ну разумеется! Еще и характер! Мисс Стерлинг коротко вздохнула с каким-то сугубо профессиональным смирением перед чужим упрямством. Она качнула головой, поправила полы пиджака, молча развернулась к двери, и размеренный стук ее каблуков растаял в коридоре. Проводив женщину брезгливо поджатыми губами, сиделка выдвинула ящик столика, достала стеклянную мензурку и плеснула в нее густую темную жидкость. — Рот открой, — скомандовала она, грубо втискивая холодный край стекла между потрескавшимися губами девчонки. Полость рта мгновенно обожгло вязкой, приторной горечью камфоры и солодки. Не дожидаясь, пока пациентка проглотит микстуру, женщина развернулась на пятках, щелкнула выключателем, гася верхний свет, и затворила за собой дверь. Из освещения в палате остался лишь тусклый желтый прямоугольник от уличного фонаря, падающий сквозь оконную решетку на пол. Тишина продержалась от силы пару минут. Стоило шагам женщины окончательно стихнуть в глубине здания, как с соседней койки донесся торопливый шорох. Софи соскользнула на пол, путаясь в нелепых штанинах, и уже через секунду край матраса прогнулся под ее весом. Малышка проворно забилась под колючее одеяло, инстинктивно вжимаясь ледяным носом в горячую шею Гвендолин, а ее худые, мелко дрожащие руки намертво обвились вокруг чужих плеч. — Они нас не разлучат? — шепот Софи был прерывистым, щекочущим воспаленную кожу. Гвендолин пересилила ломящую боль в суставах, высвобождая кисть из-под ткани, и медленно опустила ладонь ей на затылок, где пальцы привычно нащупали выступающие позвонки. — Все будет хорошо, не переживай. Спи. Правда, в этом Гвендолин была не уверена. Под мерный стук дождевых капель по жестяному карнизу дрожь, бившая худенькое тело Софи, начала постепенно стихать. Дальнейшие дни слились в одно пульсирующее марево, напрочь лишенное четких временных границ. Жар то отступал, оставляя после себя знобящую пустоту и насквозь промокшую от пота больничную рубаху, то накатывал с новой, сокрушительной силой, расплавляя реальность по краям. Трещины на масляной краске потолка складывались в уродливые, меняющие форму узоры; звук чужих шагов в коридоре отдавался в висках ударами молота. Гвендолин проваливалась в душный бред, выныривая на поверхность лишь затем, чтобы покорно разжать челюсти для очередной порции горького порошка или через силу глотнуть бульона, который сиделка вливала в нее. Где-то на самом краю воспаленного зрения постоянно маячило бледное пятно — Софи. Девочка сидела на краешке табурета, подтянув колени к подбородку, безмолвной и неподвижной тенью стерегла каждый ее рваный вдох и испуганно вздрагивала при любом скрипе дверных петель. Болезнь сдавала позиции неохотно, уступая место слабости во всем теле. Когда лихорадка окончательно выгорела, оставив после себя лишь глубокие фиолетовые тени под глазами да еще сильнее заострившиеся скулы, изоляция закончилась. Шум ударил по барабанным перепонкам агрессивно и резко, обрушившись многоголосым гулом, лязгом алюминиевых ложек и шарканьем десятков ног по плитке. Просторный зал столовой, казалось, насквозь пропитался спертыми запахами разваренной капусты и мясной подливы. Гвендолин сидела за длинным столом, покрытым истерзанной ножами липкой клеенкой. На ней висело точно такое же бесформенное темно-синее платье из шерсти, как и на остальных воспитанницах приюта. Софи намертво вцепилась в край ее рукава, прижимаясь к левому плечу и затравленно, исподлобья поглядывая на пеструю, галдящую толпу чужих детей. Старшая же неторопливо сканировала пространство, вычисляя негласных лидеров за соседними столами, примечала сбившиеся в углу группировки, оценивала траектории движения и тяжелые взгляды дежурных воспитательниц. Впрочем, здесь было куда лучше и спокойнее, ежели в прошлом пристанище. Дни начали слипаться в тягучую, беспросветно серую массу. Утро сменяло ночь под один и тот же пронзительный звонок, поднимающий спальни, и так по кругу, неделя за неделей. В центре распределения они находились уже два месяца. Одни лица исчезали, растворяясь в бездонной системе приемных семей и удаленных специализированных интернатов, другие появлялись на их месте — такие же напуганные, обозленные, пережившие лондонские подворотни или домашние насилие. Все это время Гвендолин виртуозно балансировала на грани, выстраивая стену отчуждения. Она добровольно превратилась в бесплотную тень: избегала любых привязанностей, не дерзила воспитателям и часами пряталась в приютской библиотеке, отгородившись от мира книжными страницами. Для всех обитателей центра девочка оставалась холодной, колючей и совершенно неинтересной одиночкой. А вот Софи неумолимо брала свое. Малышка оттаивала. Она робко, но неотвратимо втягивалась в местную жизнь: быстро усвоила внутренние правила, научилась меняться приютскими сокровищами вроде цветных ниток или блестящих пуговиц, хихикать и перешептываться после отбоя, зарывшись с головой под одеяло. У нее даже появились самые настоящие подружки среди таких же потерянных, оторванных от дома девчонок помладше. Гвендолин наблюдала за этой стихийной социализацией с мучительной смесью облегчения и затаенного, сосущего ужаса. С одной стороны, общительная, играющая во дворе Софи приносила радость — именно так и должен был вести себя нормальный ребенок. С другой — каждый новый контакт нес в себе угрозу катастрофы. Стоило малышке в пылу доверчивости проговориться, случайно упомянуть любую крошечную деталь из их прошлой жизни — и этот старательно возведенный карточный домик рухнул бы в ту же секунду. И действительно, этот мирный, едва наладившийся быт дал трещину в один из самых обыкновенных, промозглых вторников. Однако по другой причине. Сразу после завтрака, когда в большой общей комнате младшие дети перебирали на ковре деревянные кубики, дверь тихо приоткрылась. Вошедшая старшая воспитательница, миссис Кроу, вопреки своей обычной строгости, мягко улыбнулась и ласково поманила Софи рукой: — Сара, радость моя, подойди-ка ко мне на минутку. Нам нужно немного причесаться. Идем, умоемся. Гвендолин инстинктивно подалась вперед, выпуская из рук шитье, но дежурная воспитательница, стоявшая у дверей, добродушно придержала ее за плечо, не позволяя сделать и шага. — Побудь здесь, Джоан, тебе идти не нужно, — тихо прошептала женщина, и в ее усталых глазах мелькнуло ободряющее сочувствие. — У мисс Стерлинг к твоей сестре отдельный разговор. В кабинете директора гости. Гости. Это простое слово в стенах приюта неизменно несло в себе судьбоносный подтекст, означая лишь одно — приехали потенциальные опекуны. Те самые бездетные, благополучные пары, которые заходили в кабинеты администрации, чтобы придирчиво выбрать себе ребенка. Дверь закрылась, уводя Софи в неизвестность, а Гвендолин так и осталась стоять посреди шумной общей комнаты, оглушенная этой внезапной новостью. Вокруг нее продолжалась привычная дневная суета: дети спорили из-за игрушек, воспитательницы переговаривались у раздаточного стола, но для нее все эти звуки мгновенно превратились в невнятный фоновый гул. Она медленно подошла к высокому окну, уперлась ладонями в крашеный подоконник и замерла, невидящим взором уставившись на серое лондонское небо. Дыхание сделалось поверхностным, рваным, а пальцы, намертво вцепившиеся в деревянную раму, побелели от напряжения. Внутри нее, под маской привычного безразличия, разрасталась удушливая тревога. Софи была очаровательным, ласковым и покладистым ребенком, идеальной кандидатурой для тех, кто искал сироту помоложе. А вот сама Гвендолин, с ее тяжелым, совсем недетским взглядом, колючим характером и репутацией угрюмой одиночки, не имела ни единого шанса понравиться благопристойным буржуа. Что, если эти люди захотят забрать Софи? Что, если их союз навсегда разорвется? От этой мысли к горлу подкатывала тошнота, и Гвендолин понимала, что если Софи решат увезти, она окажется абсолютно бессильна против закона. Ожидание выматывало хуже лихорадки. Пылинки бесконечно долго кружили в косых лучах блеклого света, падающих сквозь оконное стекло, пока дверь в комнате наконец не подалась с протяжным скрипом. Появившаяся на пороге миссис Кроу суетливо махнула рукой, подзывая Гвендолин. Шаги по гулкому полу коридора отдавались в висках. Воспитательница перехватила девочку на полпути и наклонилась к самому ее уху, обдавая щеку запахом мятных леденцов и дешевой лавандовой пудры. — Послушай меня, Джоан, — зашептала женщина с настойчивой, почти болезненной мольбой. — Это удивительные люди. Настоящие христиане с огромным, добрым сердцем. Малышка Сара так расплакалась, так отчаянно умоляла их не забирать ее одну, что они… они согласились посмотреть на тебя. Ради всего святого, спрячь свои колючки. Будь милой. Улыбайся, отвечай вежливо. Это ваш единственный шанс выбраться отсюда вместе. Гвендолин молча кивнула, не отрывая взгляда от краски на двери директорской приемной. Воспитательница не знала главного: бывшей графине не требовались советы по части лицедейства. Она научилась виртуозно менять маски задолго до того, как оказалась здесь. Одно неуловимое движение плеч, сбросивших защитное напряжение, смягчившаяся линия губ, опущенные в кротком, почтительном смирении ресницы — и вот дерзкий, затравленный зверек бесследно исчез, уступив место благовоспитанной, трогательно любящей старшей сестре. В кабинете, за массивным столом директора, на узких приставных стульях сидела пара. Мужчина лет сорока в добротном, но явно не раз перешитом твидовом пиджаке, с глубокими, усталыми морщинами у глаз и натруженными руками, покойно лежащими на коленях. Рядом с ним — женщина с мягким, чуть рыхловатым лицом, пушащимися каштановыми волосами, выбившимися из-под скромной фетровой шляпки, и влажным от непролитых слез взглядом. В ткань ее юбки мертвой хваткой вцепилась заплаканная Софи. — А вот и старшая девочка, Джоан, — фальшиво-бодрым тоном возвестила директриса, грузная дама в роговых очках. Шагнув вперед, Гвендолин мягко присела в безупречном, едва заметном реверансе, который вполне сошел за проявление редкой природной скромности и воспитанности, и подняла на потенциальных опекунов огромные, лучащиеся тихой признательностью глаза. — Добрый день, сэр. Добрый день, мэм. Простите Сару за слезы. Она очень пуглива после… после всего, что мы пережили. Я старалась заменить ей мать, как могла, но ей так не хватает настоящего домашнего тепла. Мужчина удивленно крякнул, подавшись вперед, а женщина судорожно прижала скомканный батистовый платочек к губам. — Ты так красиво говоришь, дитя, — пролепетала она, часто моргая. — Директор сказала, вы почти не посещали школу… — Наш отец был сложным человеком, мэм, но до того как матушка покинула нас, она успела привить мне любовь к учебе, — Гвендолин позволила легкой, светлой полуулыбке коснуться губ, идеально выдерживая баланс между скорбью сироты и достоинством воспитанной девочки. — Я читаю Саре каждый вечер. Диккенса, немного истории, географию. Мы стараемся не отставать от сверстников и всегда помогаем друг другу. Директриса поперхнулась воздухом. Миссис Кроу, застывшая у дверей, вытаращила глаза, потрясенно переводя взгляд с благонравной, излучающей ангельский свет подопечной на свои собственные руки, словно проверяя, не спит ли она: персонал довольно редко слышал от этой дикарки предложений длиннее трех слов, не говоря уже о Диккенсе. Гвендолин сделала крошечный, робкий шаг ближе, тонкие пальцы бережно легли на вздрагивающее плечо Софи. — Я умею штопать, мэм. И готовить, — ее голос вдруг дрогнул, надломившись с пугающей, безошибочной достоверностью. — Я не стану обузой. Но если… если вы посчитаете, что две девочки — это слишком тяжело для вашей семьи… прошу вас, умоляю, заберите хотя бы Сару. Подарите ей дом. А я справлюсь. Главное, чтобы она чувствовала любовь и заботу, — она покорно опустила голову, позволяя единственной, крупной слезе медленно скатиться по бледной щеке и разбиться о грубый воротник. У директрисы в буквальном смысле едва не отвисла челюсть. Нижняя губа грузной дамы мелко задрожала, а тяжелая картонная папка окончательно выскользнула из ее ослабевших пальцев, со стуком шлепнувшись на зеленое сукно. Миссис Кроу издала странный, придушенный звук, похожий на мышиный писк, и спешно прижала ладонь к груди. Степень циничного, виртуозного лицедейства, разворачивающегося прямо на их глазах, была такова, что у служащих просто закоротило восприятие реальности — здравый смысл отказывался верить, что эта кроткая великомученица и местная угрюмая волчица — один и тот же человек. — Послушай, Марта, — мужчина повернулся к жене, понизив голос до виноватого шепота. — Наш бюджет… Мы ведь считали каждый пенс перед тем, как приехать сюда. Две девочки, двойные порции, школа, зимняя одежда… Я просто боюсь, что мы не потянем такую ношу. Гвендолин едва заметно напряглась, пряча похолодевшие пальцы в складках платья, но женщина резко опустила платок, перебивая мужа. Ее податливое лицо вдруг обрело ту непробиваемую, отчаянную решимость, которая бывает только у матерей, защищающих свое потомство. — Ты только посмотри на этих крох, Оливер! — отрезала она, обнимая Софи за плечи и протягивая вторую, подрагивающую руку навстречу Гвендолин. — Посмотри на них! Ну как можно разлучить двух сестер после такого горя? Мы справимся. Мы берем их обеих! Мистер и миссис Бейтс покидали кабинет директора в состоянии глубокого эмоционального потрясения. Оливер бережно, с какой-то неуклюжей трепетностью поддерживал жену под локоть, направляя ее к выходу, а Марта то и дело судорожно всхлипывала на ходу, прижимая к лицу скомканный платок и продолжая бессвязно причитать о жестокой судьбе, безжалостно обошедшейся с двумя крошечными, ни в чем не повинными ангелами. В ту же секунду, едва язычок замка двери с лязгом встал в паз, атмосфера в кабинете неуловимо изменилась. Гвендолин не стала дожидаться, пока окончательно стихнут чужие шаги, и трогательная сиротская покорность стекла с ее лица мгновенно. Миссис Кроу, все еще тяжело дыша после блестяще разыгранного спектакля, медленно повернула голову к подопечной и тут же осеклась, слова застряли у нее в горле. Из-под полуопущенных ресниц на нее смотрели абсолютно сухие, темные глаза — холодный, циничный взгляд взрослого человека, препарирующий собеседника насквозь. В нем не осталось ни единого намека на ту ранимость, которой девчонка только что торговала с поразительной эффективностью. От этого немигающего зрительного контакта у женщины инстинктивно похолодело между лопаток, а на языке осел мерзкий привкус чужого превосходства. — Ну и девчонка… — сипло выдохнула Кроу, нервно дернув себя за накрахмаленный воротничок. — Демон во плоти. Не иначе. Бывшая графиня ничего не ответила, лишь едва заметно, почти презрительно изогнула угол губ и перехватила ладошку Софи. Партия была сыграна. И выиграна. Дальше в дело вступила неповоротливая бюрократическая машина. Процесс передачи детей под опеку, даже при горячем желании будущих родителей и полной готовности приюта поскорее избавиться от лишних ртов, требовал неукоснительного соблюдения протоколов. Начались изнурительные, выматывающие недели ожидания. Около полутора месяцев ушло на заполнение бесчисленных формуляров, въедливую инспекцию жилищных условий семейства Бейтс и бесконечное согласование бумаг в душных кабинетах. Все это время Гвендолин продолжала виртуозно нести свою вахту. Во время обязательных воскресных встреч она выдавала взрослым строго дозированные порции робкой признательности, ни на секунду не ослабляя внутренний контроль, кропотливо лепя из себя идеальную дочь: услужливую, тихую, кроткую, скромную, до невозможности самую лучшую. И все же, выстраивая эту безупречную фасадную линию, Гвендолин ловила себя на том, что Бейтсы ей действительно нравились. В промасленных, огрубевших от станка ладонях Оливера и хлопотливой заботе его жены напрочь отсутствовала та фальшь, которую девочка так презирала. Их искренность и уязвимая бесхитростность казались абсолютной аномалией. Марта с нежностью убирала за ушко Софи непослушные пряди; Оливер приносил в карманах потертого пальто мятные леденцы, и Гвендолин, привычно препарируя чужие жесты в поиске скрытой угрозы, раз за разом натыкалась лишь на бездонное, отчаянное желание любить. Именно эта обезоруживающая открытость подтолкнула ее к единственному незапланированному риску за все время их общения. В одно из воскресений Гвендолин робко попросила Бейтсов навсегда оставить в прошлом имена Сара и Джоан. Для приемных родителей просьба, мастерски поданная как отчаянная попытка травмированного ребенка стереть из памяти унижения прошлого, прозвучала мольбой о защите, не требующей уточнений. Они покорно согласились, позволив воспитанницам самим назвать себя. Так, под благовидным предлогом начать историю с чистого листа, беглянка элегантно и навсегда легализовала их подлинные имена. И вот, пронзительно-ясным, стянутым колючим морозом январским утром девочки навсегда перешагнули порог муниципального центра. Двери сомкнулись за их спинами, отсекая сиротский этап. Дорога до нового пристанища прошла в убаюкивающем тепле старенького, но бережно ухоженного автомобиля. Марта то и дело оборачивалась с переднего сиденья, тревожно заглядывая девочкам в глаза и протягивая леденцы из жестяной коробочки. За подернутыми изморозью окнами мрачные громады индустриальных кварталов расступались перед спокойствием окраин. Район оказался непривычно светлым: ровные линии подстриженных живых изгородей, пастельные тона кирпичных фасадов и расчищенные от наледи мощеные тротуары. Их новый дом — приземистый коттедж из красного кирпича с глубоко-зеленой дверью и начищенным медным молотком — светился мягким желтым пятном сквозь плотные занавески. Внутри царил тот особый уют, от которого Гвендолин с непривычки едва не задохнулась. Прихожая, оклеенная обоями в мелкий полевой цветок, густо пахла корицей и печеным яблоком. Хозяйка, суетливо снимая шляпку, помогла новоприбывшим стянуть суконные пальто. Оливер топтался у порога, осторожно, словно хрустальную вазу, сжимая за ручку единственный тощий чемоданчик. — Пойдемте, милые, я все покажу, — ворковала женщина, мягко подталкивая их к деревянной лестнице, ступени которой устилала плотная ковровая дорожка. — У нас тут не дворец, конечно, но мы так старались все подготовить к вашему приезду… Детская под самой крышей оказалась залита бледным солнцем, пробивающимся сквозь широкое стекло. Пространство без труда вмещало две узкие кровати с коваными спинками, пузатый комод и стулья с бархатной обивкой. Постели укрывали сшитые из десятков разноцветных лоскутов пышные одеяла, а на натертых половицах белел пушистый вязаный круг. Софи, до этой секунды намертво державшая Гвендолин за руку, разжала пальцы. Она робко шагнула к ближайшей постели, завороженно, словно читая по Брайлю, провела раскрытой ладонью по пестрому геометрическому узору и подняла сияющие, полные абсолютного неверия глаза. Старшая медленно опустилась на упругий край матраса, чьи пружины отозвались тихим скрипом, и глубоко втянула запах высушенного на морозе хлопка. В этих тесных стенах не было ни высоких лепных сводов, ни фамильного серебра из ее прошлой жизни. Зато здесь дышало нечто куда более прочное — настоящая человеческая теплота. Они были дома.