Выгрызая путь

Первые недели под кровом Бейтсов потекли с той неспешной, почти строгой простотой, какая бывает лишь в домах честных тружеников, где каждому предмету отведено свое место, каждому часу — свое занятие, а тревога, если и заглядывает за порог, то не сразу решается задержаться. Здесь напрочь отсутствовала почва для внезапных потрясений или изощренного расчета — их заменял мерный стук настенного маятника и надежный уклад скромного существования. Утро неизменно начиналось внизу. Приглушенно звякала посуда, на сковороде сердито шипело масло, по узкой лестнице поднимался теплый дух подрумяненного хлеба. Затем раздавались грузные, осторожные шаги Оливера: глава семейства спускался со второго этажа, всякий раз стараясь ступать тише, чем позволяли его широкие плечи и грузность тела. В ранний час прихожая пахла травяным чаем и беконом. Дверь щелкала, впуская на миг промозглую улицу, и вместе с этим коротким звуком дом окончательно переходил под власть Марты. Ее будни состояли из непрерывного, хлопотливого труда: она натирала половицы до глубокого медового блеска, запускала шумную стиральную машину, а после полудня подолгу орудовала горячим утюгом у светлого окна. Сумерки приносили с собой сытость наваристой похлебки и мягкий свет торшера. Возвращение мистера Бейтса означало часы заслуженного покоя: столяр тяжело опускался на диван, вытягивал гудящие после долгого стояния у верстака ноги в толстых носках, а в гостиной негромко бубнил вечерний выпуск новостей по пузатому телевизору. Природа ли, слепой случай — бывшая графиня давно отвыкла искать в происходящем божий промысел — отказали Марте в праве выносить собственного младенца. Но, лишенная возможности стать кровной матерью, женщина не утратила самого инстинкта. Напротив, годы затаенной нежности, не нашедшей выхода, теперь обрушились на сирот с такой щедростью, что Гвендолин поначалу видела в ней почти опасность. Марта не скупилась на ласковые слова и произносила их при каждом удобном случае с той бесстыдной сердечностью, от которой Софи сразу начинала улыбаться, но подлинная глубина ее материнской одержимости раскрывалась не в словах, а в ежедневных мелочах. Из скромного набора продуктов она умудрялась устраивать на кухне маленькие праздники. По ночам сидела над детскими одежонками, распарывая жесткие воротники и вшивая мягкие полоски ткани, чтобы грубый край не натирал худые шеи. Перед тем, чем лечь самой, подолгу задерживалась у изголовий кроватей, прислушиваясь к ровному дыханию девочек, поправляя одеяло на плече, убирая с лица прядь волос. Под этим неусыпным, почти благоговейным надзором Софи быстро ожила. Впалые щеки налились румянцем, из движений ушла прежняя дерганая готовность отпрянуть, а ее звонкий смех начал появляться в доме сперва робко, потом все увереннее, заполняя кухню, лестницу, гостиную, даже тесный чулан у задней двери. Гвендолин же, привыкшая во всяком благодеянии подозревать второе дно, поначалу принимала ласку с настороженностью. Она не отстранялась, но и не тянулась навстречу; позволяла Марте поправлять ей воротник, расчесывать волосы, подкладывать добавку в тарелку, однако всякий раз следила за ней внимательным взглядом. И все же тепло суетливых ладоней, пахнущих сдобным тестом и цветочным кондиционером для белья, день за днем делало свое дело. Однажды, стоя перед зеркалом в чистом синем платье, Гвендолин с тихим изумлением призналась себе, что ей нравится быть дочерью. Вопрос об обязательном образовании возник в начале февраля. Система требовала, чтобы дети находились за школьными партами, и Марта, вооружившись своей лучшей выходной шляпкой, взялась за дело с присущей ей практичной хваткой. В одной из местных школ у семейства имелись давние и весьма полезные знакомства. Старший завуч, миссис Хьюз, не первый год заказывала у Оливера столярные работы и исправно пила чай с миссис Бейтс по воскресеньям. Именно в ее просторный кабинет и привели Гвендолин. Весной девочке должен был пойти десятый год, что по всем правилам предполагало зачисление в пятый класс, однако тощая картонная папка из распределительного центра свидетельствовала о полном отсутствии систематического образования. — Поймите меня правильно, Марта, дорогая, — сухопарая дама в строгом твидовом жакете потерла переносицу, с явным сомнением оглядывая худенькую фигурку в свежеотглаженном синем сарафане поверх белой блузки. — Девочка с улицы. Ни единого дня в настоящей школе. Мы, разумеется, примем ее, но, боюсь, мне придется посадить Гвендолин к пятилеткам. Она не потянет программу ровесников, а подобная неудача может тяжело сказаться на ее психике. Марта скомкала в пальцах кожаный ремешок сумочки и уже подалась вперед, готовая защищать подопечную всем своим мягким, но упрямым сердцем, однако Гвендолин опередила ее: — Мэм, с вашего позволения… — произнесла она спокойно. — Возможно, будет справедливее сначала дать мне вступительные тесты. Мне не хотелось бы занимать место среди малышей, если я сумею справиться с дробями и грамматикой. В кабинете повисла звенящая пауза, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Миссис Хьюз недоверчиво хмыкнула, выдвинула ящик стола и с легким профессиональным снисхождением пододвинула к краю столешницы стандартный экзаменационный лист по арифметике. Следом протянула чернильную ручку. Следующие двадцать минут завуч провела в состоянии нарастающего академического оцепенения. Гвендолин села на предложенный стул, аккуратно перехватила гладкий корпус ручки и, не задав ни единого уточняющего вопроса, склонилась над листом. Кончик стержня шел по рыхлой бумаге непрерывно, уверенно, без нервных остановок. Девочка разбирала сложные примеры на деление в столбик, приводила дроби к общему знаменателю, выводила ответы тем безупречным, слитным почерком, которому позавидовала бы добрая половина преподавательского состава. Отложив исписанный лист, она придвинула к себе раскрытую хрестоматию и пробежала глазами параграф о колониальной географии с такой скоростью, что женщина напротив невольно подалась вперед. — Прочесть вслух, мэм? — вежливо уточнила Гвендолин, поднимая на завуча прямой, внимательный взгляд. И, не дожидаясь формального дозволения, она зачитала пространный пассаж. Голос ее звучал удивительно чисто и бесстрастно; громоздкие географические термины не сбивали дыхания, смысловые паузы ложились точно, без школьной торопливости и без детского бормотания. Марта, сидевшая у стены на краешке стула, прижала ладонь к груди и даже перестала теребить ремешок сумочки. Деревянный стул жалобно скрипнул, приняв на себя внезапно отяжелевшее тело завуча. Миссис Хьюз сидела неподвижно, пытаясь примирить в голове вещи, которые никак не желали складываться в разумную картину. Она переводила обезоруженный взгляд с экзаменационного листа, не испорченного ни одной помаркой, на кроткое лицо испытуемой, силясь найти хоть какое-нибудь объяснение этому нелепому парадоксу. Девочка, которую документы представляли беспризорной сиротой без образования, обращалась с синтаксисом и математической логикой с непринужденностью блестяще обученного взрослого. — Святые угодники… — только и смогла слабо выдохнуть миссис Хьюз, снимая очки слегка подрагивающими пальцами. — Марта… где, во имя всего святого, она этому научилась? Я думала… Боже, неужели вундеркинд? Миссис Бейтс, чье собственное изумление перед открывшимися талантами названной дочери было ничуть не меньшим, не стала утруждать себя поисками логических ответов. Она только расправила плечи, вся просияв той глубокой, безусловной материнской гордостью, которая с готовностью принимает любое чудо как должное. А Гвендолин благонравно опустила ресницы, надежно пряча в тени густых волосков холодную усмешку. Обратный путь они проделали на втором этаже полупустого автобуса, раскачивающегося на поворотах. Первые несколько остановок Марта молчала. Она то и дело бросала на сидящую рядом Гвендолин быстрые, изучающие взгляды, будто впервые разглядела в чертах худенькой сироты нечто пугающе непонятное. Нет, миссис Бейтс еще пару месяцев назад подметила, что эта девочка — ходячее чудо природы, но чтобы вот так… Пальцы женщины, обтянутые плотными хлопковыми перчатками, безостановочно теребили латунную защелку потертого ридикюля. — Гвендолин, милая, — наконец не выдержала Марта, когда за залитым дождем стеклом мелькнули знакомые очертания их района. Голос ее дрогнул, выдавая крайнюю степень распирающего любопытства, густо замешанного на суеверном благоговении. — То, что произошло сегодня в кабинете… Конечно, ты говорила, что ваша покойная матушка привила тебе любовь к знаниями, но настолько… Я поражена, милая! Ты такая умница. Бывшая графиня повернулась к ней и улыбнулась. — Мама часто повторяла, что разум — единственное, что невозможно отнять, — она аккуратно сложила кисти рук на коленях и опустила взгляд на свои туфли. — В те дни, когда отец… когда нам приходилось особенно тяжело, учеба оставалась моим единственным спасением. Я рада, что не подвела ее память. Глаза Марты сразу увлажнились, руки метнулись к плечам подопечной и сжали их в приступе щемящей, почти болезненной нежности. Вечером, когда густые сумерки плотно обступили дом, а на плите зашкварчал чугунный сотейник, миссис Бейтс не стала дожидаться, пока муж успеет снять рабочие ботинки: едва Оливер переступил порог, жена обрушила на него утренние новости. Она рассказывала взахлеб, активно жестикулируя кухонным полотенцем и в лицах изображая вытянувшуюся физиономию миссис Хьюз при виде решенных уравнений. Гвендолин тем временем бесшумно двигалась вдоль обеденного стола, расставляя тарелки, и краем уха ловила каждое слово. — Ты бы только видел это, Олли! — голос Марты звенел от торжества, пока она накладывала мужу щедрую порцию горячего рагу. — Эта чопорная дама сняла очки и смотрела на нашу девочку так, словно перед ней явился сам премьер-министр! Пятый класс, подумать только! Ребенок, на долю которого выпало столько лишений, играючи утер им нос! Мистер Бейтс замер с занесенной над столом вилкой. Потом его лицо расплылось в широкой, совершенно обезоруживающей улыбке. Он перевел взгляд на старшую приемную дочь, и в этом прямом взгляде светилось неподдельное уважение взрослого мужчины, привыкшего ценить острый ум и жизненную стойкость выше красивых слов. — Что ж… — Оливер удовлетворенно крякнул и глухо кашлянул в усы, отложил прибор и оперся широкой ладонью о плечо девочки. — Похоже, мне придется соорудить для тебя лучший письменный стол во всем Лондоне, юная леди. Гвендолин учтиво склонила голову, с безупречной точностью изображая приличествующую случаю детскую скромность, пока на ее губах дрожала едва заметная, почти беглая улыбка. Марта с готовностью приняла эту быструю тень за смущение, Оливер — за искреннюю радость. Обещанный предмет мебели появился в доме куда быстрее, чем девочка успела всерьез поверить брошенному за ужином слову. Оливер не стал заводить за завтраками пространных бесед о цвете дерева, не предлагал выбрать форму ножек; на следующий вечер он просто переступил порог позже обычного и, поужинав, поднялся наверх. Мужчина долго мерил шагами узкий коридор, прикидывая расположение розеток и падение света от окна, а потом спустился обратно и негромко спросил у Марты, не осталось ли старой клеенки, чтобы застелить пол. Весь вечер дом жил стуком молотка с редкими перерывами — в эти минуты сверху доносилось шарканье сдвигаемых досок, осторожный скрип половиц под тяжелыми ботинками и удовлетворенное покашливание столяра, отступающего на шаг ради оценки правильного угла. Марта поднималась к мужу то с чашкой свежезаваренного чая, то с бутербродом, то с показным ворчанием о гуляющих по лестнице сквозняках, и всякий раз возвращалась вниз с лицом человека, которому доверили величайшую государственную тайну. Встречая внизу прямой, внимательный взгляд старшей воспитанницы, женщина немедленно отворачивалась и находила себе срочное занятие у совершенно чистого деревянного буфета. Софи, не посвященная в точный ход взрослого заговора, но помнящая вчерашнее обещание, уловила перемену. Она ерзала на коврике у камина, обнимала потрепанного плюшевого кролика и шептала ему на ухо новости, которые, по ее мнению, обязательно следовало знать каждому уважающему себя игрушечному существу. — У Гвен, кажется, будет стол, — сообщила малышка уже четвертый раз, теребя висящее набивное ухо. — Не кухонный. Свой. Чтобы писать. И книги класть. И… — Софи, — негромко произнесла Гвендолин, не отрывая глаз от страницы. — Что? — Кролик понял с первого раза, — она наконец подняла глаза, смягчая эту строгую отповедь теплой, совершенно искренней улыбкой. Софи захихикала, уткнувшись носом в плюшевое ухо, и этот сонный, мягкий, совершенно домашний смех обезоружил Гвендолин сильнее всяких ласковых слов. Позднее, когда налитое в кружку молоко успело остыть, а сама малышка принялась клевать носом прямо над столом, Марта всплеснула руками. — Все, барышни, немедленно спать, — распорядилась она, ловко убирая посуду в раковину. — Иначе завтра никто не поднимется. Малышка вяло запротестовала, однако непослушные ноги уже сами несли ее к лестнице. Гвендолин опустила ладонь на перила, поднялась на первую ступеньку — и остановилась. Сверху донесся короткий стук, затем протяжный шорох отодвигаемого массива и сдавленное мужское кряхтение. — Олли, — Марта замерла у подножия лестницы и задрала подбородок, тщетно пытаясь спрятать за предупреждающей интонацией прорывающуюся улыбку, — ты там не расшиби себе лоб. — Не расшибу, — миролюбиво отозвался тот. — Я почти закончил. Остатки сна слетели с Софи в одно мгновение, заставив ее резко выпрямить спину. — Что закончил? — Сейчас сама все увидишь, — улыбнулась приемная мать. На верхней площадке лестницы, аккурат у узкого окна между спальнями, где прежде стояла только плетеная корзина с чистым бельем, теперь теснился новенький письменный стол с маленьким табуретом, а на светлой столешнице, еще пахнущей свежей сосной и столярной стружкой, лежали линейка, несколько заточенных карандашей и чернильница, завернутая в обрывок старой газеты. Над столом хозяин дома укрепил полку — края у нее вышли немного грубоватыми, полностью лишенными изящества, зато держалась конструкция с такой честной, увесистой основательностью, что сомневаться в ней было бы попросту неприлично. На ступеньках сделалось невыносимо тесно. Софи неловко ткнулась лбом Гвендолин между лопаток и сонно пробормотала в повисшую тишину: — Гвен, ты идешь? — Да, да… Странное чувство. Гвендолин понимала, что мужчина готовит ей сюрприз, знала, что ждет ее на верху лестницы, и все равно легкое ошеломление коснулось ее души. Вещь, сделанная для нее. Не отданная из жалости, не найденная после кого-то, не выданная по необходимости, а созданная вечером, руками, после тяжелой, изматывающей работы. — Ну? — Оливер переступил с ноги на ногу, неловко вытирая широкие ладони о плотную ткань рабочих штанов; в густых усах все еще серебрилась светлая древесная пыль. — Сойдет? Последняя ступенька скрипнула под подошвой туфель. Гвендолин шагнула вперед, опуская пальцы на край столешницы. Дерево было гладким и теплым после рук мастера; Оливер снял острую кромку так тщательно, что кожа не встретила ни малейшей шероховатости. — Он очень хороший, сэр, — произнесла она, глядя на ровный узор сосновых волокон. — Сэром меня не надо, — Оливер поморщился. — Я от этого старею лет на десять разом. — Олли… — донесся голос Марты. — Что? — буркнул он, упрямо разглядывая стену. — Ребенок должен знать правду. Сэр — это где-нибудь там, в Вестминстере. А здесь папа, если уж на то пошло. Слово ударилось о стены и осталось между ними. Марта замерла на полувздохе, Софи перестала теребить затертое кроличье ухо, да и сам мистер Бейтс, кажется, понял, куда завела его собственная прямота, и отвернулся к окну. Казалось, столь простое слово, но в сердце бывшей графини оно всколыхнуло прежние чувства и привязанность. Там, в глубине памяти, еще жил отец: добрый, внимательный, неизменно занятый делами огромного поместья, перепиской с управляющими и длинными счетами, но всегда находивший время для дочерей. Для нее — особенно. Старшей он доверял много больше, чем предполагал возраст: усаживал рядом за массивный дубовый стол, серьезно объяснял значение гербовых печатей, позволял вести пальцем по строкам раскрытой хроники и тихо смеялся в бархатный воротник домашнего халата, когда она, обогнав его глазами, заканчивала сложную фразу первой. Изучая карие, запрятанные в глубокую сетку морщин глаза Оливера, девочка подумала, что если отец— тот, прежний, настоящий, оставшийся где-то за пределами этой странной новой жизни, — мог видеть ее сейчас, он, пожалуй, задержал бы взгляд на простом рабочем чуть дольше обычного, а затем непременно кивнул бы, признавая за этим грузным усатым человеком право беречь его ребенка. — Спасибо, папа, — выдохнула она без малейшей дрожи, но так тихо, что звук едва коснулся стен. Мистер Бейтс издал совершенно нечленораздельный, хриплый звук, кашлянул, окончательно проигрывая борьбу со смущением, и принялся ожесточенно проверять полку, не нуждающуюся ни в каких проверках. Он с притворной строгостью хмурил брови, проводил огрубевшим большим пальцем по безупречному краю, простукивал костяшками надежные крепления. Не выдержав, Марта взлетела по ступеням почти бегом, порывисто втягивая старшую воспитанницу в объятия. Софи мгновенно протиснулась следом, с разбегу ткнулась сбоку вместе со своим игрушечным зверем, и на несколько долгих, невыносимо душных секунд Гвендолин оказалась намертво зажата в этом плотном кольце чужой, ставшей абсолютно осязаемой любви.

***

Подготовка к школе вскоре приняла такие масштабы, что Гвендолин заподозрила в ней не просто материнскую заботу, а настоящую семейную военную кампанию. Главнокомандующим, разумеется, выступала Марта. За кухонным столом появился один исписанный лист, затем второй — уже с подчеркиваниями и пометками на полях, затем третий, поскольку первые два стремительно перестали отвечать возросшим требованиям хозяйки. Оливер, имевший неосторожность заглянуть в бумагу через плечо жены, был немедленно мобилизован и отправлен на поиски старого ремешка для портфеля. Софи получила строгий приказ не путаться под ногами, честно отбыла повинность минуты три, после чего пришла выяснять, нельзя ли ей тоже отправиться в школу — желательно ненадолго и категорически без арифметики. — Ну конечно, милая, но только когда придет время, — Марта ласково потрепала младшую по макушке, мимоходом ущипнув за щеку. — А если время заблудится? — Тогда я лично приведу его за ухо. В лавку они отправились в четверг. День выдался ветреным; раскачивающиеся вывески жалобно скрипели на чугунных петлях, от дверей булочной тянуло жаром и сладким тестом, а на пороге бакалейной лавки мокрый пес поочередно поджимал лапы, оглядывая прохожих с выражением оскорбленного достоинства. Марта шла впереди, намертво стиснув ладошку Софи — та семенила следом, то и дело подпрыгивая в попытках заглянуть за стекла витрин. В итоге поход за покупками затянулся. Продавцы успевали потерять всякое терпение, шумно вздыхали и начинали нарочито громко переставлять товар на полках, пока Марта придирчиво ощупывала форменное сукно, проверяла на излом застежки или на свету изучала плотность бумаги. Гвендолин приходилось подолгу стоять у прилавков и монотонно отвечать на десятки вопросов: да, воротник не колет шею; нет, мысок туфель не жмет; да, эта вещь ничуть не хуже той, что они осматривали полчаса назад. Приемная мать все равно изводила себя сомнениями, возвращалась к забракованным стопкам, виновато улыбалась багровеющим продавцам и снова вглядывалась в лицо девочки. К этой чрезмерной, почти удушливой опеке Гвендолин уже начала привыкать. Не смиряться окончательно — нет; в ней по-прежнему поднималось гулкое раздражение, когда ее в третий раз за утро спрашивали, не холодно ли, не устала ли она, не хочется ли ей еще хлеба и не тревожит ли сквозняк у окна. Женщина, разумеется, перегибала палку: заботы в ней плескалось столько, что выносить ее тяжесть оказывалось порой труднее, чем подчиняться строгим приказам. Она попросту не умела любить вполсилы, не способна была отмерять нежность дозированно — и, кажется, сама же выгорала и страдала от этого первой. Софи, которая пойдет в школу только в следующем учебном году, получила в утешение коробку цветных карандашей, и с этого мгновения реальность для нее сузилась до размеров металлического прямоугольника. Весь обратный путь до дома малышка прижимала покупку к груди с торжественностью владелицы фамильных бриллиантов, изредка приподнимая крышку — исключительно ради проверки сохранности сокровища. Оставшиеся до понедельника дни сгорели в лихорадке стирки, глажки и подгонки формы. И вот, когда неминуемое утро наконец наступило, Гвендолин молча стояла перед узким зеркалом в девичьей спальне, бесстрастно изучая собственное отражение. Оттуда смотрела худенькая фигурка с ровно подстриженным каре, в серой юбке со складками и того же цвета гольфах, белой блузке и темно-синем кардигане. — Ну, посмотри на себя, — прощебетала Марта, стоя за ее спиной с сияющим лицом. — Очень прилично. — Прилично? — женщина всплеснула руками, не выдержав. — Да ты красавица, милая! Гвендолин посмотрела на нее через зеркало и ответила легкой улыбкой. В этот день дождя не было, но мостовая блестела после ночной сырости, и воздух оставался холодным, пахнущим мокрым камнем, железными оградами и ранним утром. Они шли бок о бок, пока впереди не показались чугунные школьные ворота, за которыми уже бурлила пестрая, крикливая детская толпа. Звенел высокий смех, хлопали двери, кто-то рыдал над растоптанным в грязи яблоком. Не доходя нескольких ярдов до калитки, женщина вдруг остановилась, намертво вцепившись пальцами в кожаную ручку. — Если кто-нибудь… — она тяжело сглотнула, запинаясь на полуслове. Слова у нее не сложились. Слишком многое могло уместиться после этого короткого, беспомощного «если»: обидит, толкнет, спросит, засмеется, скажет лишнее, назовет девочку сиротой. — Все хорошо, — Гвендолин посмотрела ей прямо в лицо, улыбнувшись. Марта отрывисто кивнула, но с места не сдвинулась, продолжая терзать ремешок. Тогда девочка поднялась на цыпочки и быстро, почти невесомо коснулась губами ее щеки. Жест вышел безупречно нежным, почти дочерним. Марта совершенно растерялась от этой неожиданной ласки, судорожно прижала свободную руку к месту поцелуя и заулыбалась с такой обнаженной, беззащитной признательностью, что Гвендолин пришлось отвернуться первой, спасаясь в школьном дворе от этой эмоции. Старший завуч встретила девочку в своем кабинете. После того невероятного вступительного экзамена миссис Хьюз разговаривала с подопечной совершенно иначе — куда суше, официальнее, но уже без прежнего снисхождения сверху вниз. В ее подчеркнутой сдержанности сквозила опасливость взрослого человека, столкнувшегося с неподдающейся логике аномалией и решившего на всякий случай держаться за устав еще крепче. — Ваш класс на втором этаже. Я провожу, — отчеканила дама, поправляя очки в роговой оправе. — Учительницу зовут мисс Картер. Я сочла нужным предупредить ее о вашей… ситуации. Гвендолин безошибочно считала заминку перед последним словом. «О вашем бродяжном прошлом», — мысленно перевела она. — Благодарю вас, мэм. — И еще: не стоит с первого же дня демонстрировать все свои умения. Детям порой крайне трудно принять того, кто слишком резко выделяется на общем фоне. Смысл этой деликатной фразы был предельно ясен: не стоит умничать, если не хочешь стать изгоем. Совет прозвучал доброжелательно и в высшей степени мудро. Гвендолин выдержала прямой взгляд завуча и ответила: — Я постараюсь не доставлять неудобств. Миссис Хьюз медленно моргнула, явно уловив в ответе гораздо больше слоистых смыслов, чем предполагали вежливые слова, однако прозвенел звонок. В классе за партами сидели два десятка учеников. Половина голов немедленно повернулась к распахнувшейся двери, кто-то продолжил шептаться, с заднего ряда донесся скрежет отодвигаемого стула. У окна стояла мисс Картер, молодая, болезненно тонкая женщина с серым от хронической усталости лицом. В ее глазах читалась тусклая обреченность человека, успевшего еще до начала занятий разнять драку в раздевалке, отыскать пропавший учебник и окончательно смириться с тем, что день предстоит невыносимо долгий. — Дети, у нас новая ученица, — произнесла преподавательница, опираясь ладонью о край своего стола. — Гвендолин Бейтс. Садись рядом с Эмили, — она указала пальцем с коротко остриженным ногтем на свободное место во втором ряду. — Эмили, будь добра, после занятия покажи Гвендолин расписание и школу. Девочка за партой у стены подняла круглое, густо усыпанное веснушками бледное лицо, торопливо кивнула и подвинула локоть, освобождая пространство столешницы. В ее жидких, растрепанных косичках путались затертые красные ленты, по среднему пальцу правой руки расползалось свежее чернильное пятно, а взгляд, направленный на приближающуюся Гвендолин, лучился робким любопытством. Первым уроком в расписании значилась арифметика. Мисс Картер не стала тратить время на долгие педагогические вступления, повернулась к классу узкими плечами и принялась с нажимом вколачивать мел в грифельную поверхность доски. Раздражающий стук отмерял появление длинной цепочки громоздких дробей, требовавших нудного, поэтапного приведения к общему знаменателю. Кабинет быстро погрузился в пыхтящее молчание — дети покорно зашуршали страницами, склоняясь над тетрадями с тем мученическим усердием, которое всегда сопровождает непосильный умственный труд. Эмили слева прерывисто вздохнула; ее ручка с изгрызенным концом безнадежно зависла над пустой бумагой, а лоб покрылся блестящей испариной. Гвендолин скользнула по исписанной доске взглядом. Сам алгоритм был ей прекрасно знаком: долгие часы, проведенные в прошлой жизни за проверкой амбарных книг и сведением счетов, научили ее легко удерживать в голове многозначные числа. Подобрав нужный знаменатель и мысленно сложив числители, она получила итоговый результат примерно через минуту. Опустив ресницы, бывшая графиня выждала ровно столько минут, сколько понадобилось бы прилежному, но совершенно заурядному ребенку на честные вычисления, и только затем коснулась листа. Когда Эмили снова судорожно шмыгнула носом, окончательно готовая расплакаться от собственного бессилия, Гвендолин на пару дюймов склонилась к левому краю парты, и конец ее карандаша мягко коснулся тетради соседки, указывая на самое начало нерешенного примера. — Смотри на нижние числа, — едва слышным шепотом, почти не разжимая губ, произнесла она. Взгляд ее при этом оставался благонадежно устремлен на широкую спину учительницы. — Их нужно сделать одинаковыми. Умножь первую часть на три, а вторую — на два. Верхние изменятся следом. Эмили неуверенно скосила взгляд на грифель чужого карандаша, затем перевела на свои корявые записи, и спустя несколько секунд ручка наконец торопливо заскрипела по листу, послушно выстраивая цифры по внезапно ставшей абсолютно прозрачной схеме. Остаток урока прошел под монотонный голос мисс Картер: дети успели переписать с доски еще три громоздких уравнения, прежде чем тишину кабинета милосердно разорвал дребезжащий звонок. На большой перемене Гвендолин больше всего хотелось остаться на своем месте в быстро пустеющем кабинете, однако новичок, добровольно забившийся в угол в первый же день, может автоматически превратиться в изгоя и идеальную мишень, а разборки с детьми ей уже порядком поднадоели. Социальные связи требовали неизбежного дискомфорта, к тому же поднаготную коллектив можно было изучить только в естественной среде. Поэтому, когда переминающаяся с ноги на ногу Эмили робко предложила выйти на воздух, Гвендолин без лишних вздохов последовала за соседкой в гудящий коридор. Во дворе ученики мгновенно рассыпались по площадке, разбиваясь на кучки. Девочки у стены деловито разматывали скакалку, ребята постарше оккупировали дальний угол, где можно было безнаказанно толкаться под видом игры, а младшие носились броуновским движением. От их пронзительных, несмолкающих визгов у Гвендолин уже через пару минут начало пульсировать в висках. Спасаясь от суеты, она остановилась рядом с Эмили у кирпичной кладки, благоразумно выбрав узкий сухой выступ, куда почти не долетали срывающиеся с карниза тяжелые капли. — Ты всегда такая спокойная? — вдруг спросила Эмили, с любопытством разглядывая ее непроницаемый профиль. — Да. Соседка забавно нахмурила светлые брови, обдумывая ответ, но задать следующий вопрос не успела: у дальнего угла двора внезапно взвился торжествующий, визгливый хохот. Несколько пробегавших мимо школьников рефлекторно обернулись на звук и тут же торопливо отвели взгляды, старательно делая вид, будто ничего не замечают. Дежурившая у приоткрытой двери мисс Картер с головой ушла в разговор с коллегой, благополучно предоставив детей самим себе. Повернув голову, Гвендолин безошибочно выхватила взглядом эпицентр чужого веселья. Посреди школьного двора стоял щуплый, черноволосый мальчик лет семи в круглых очках, переносица которых была грубо замотана куском белой клейкой ленты. Одежда висела на нем несуразным мешком: поверх застиранного школьного джемпера, скрывавшего кисти почти до самых костяшек, была накинута выцветшая куртка, настолько широкая в плечах, что превращала ребенка в помятое огородное пугало; огромные серые брюки, намертво стянутые на худой талии старым ремнем, были нелепо подвернуты на щиколотках в несколько раз. Весь его облик буквально кричал о том, что эти вещи достались ему с чужого плеча — без малейшего права на отказ или жалобу. Ссутулившись и прижимая к груди коробку для завтрака, мальчик смотрел не на окруживших его обидчиков, а куда-то вниз, на мыски своих растоптанных ботинок. Он просто пережидал. Перед ним, по-хозяйски широко расставив ноги, возвышался крупный, рыхловатый блондин со злыми глазенками. Рядом переминались еще двое: костлявый парнишка с острым крысиным лицом, постоянно шмыгающий носом, и смешливый рыжий, готовый с угодливым хихиканьем повторить любое движение своего грузного предводителя. Вся троица была младше Гвендолин, но в их слаженных повадках безошибочно угадывался вскормленный безнаказанностью характер. — Это Дадли Дурсль, — Эмили перестала вертеть в руках надкусанное яблоко. — Лучше туда не смотри. — Почему? — Он гадкий. И папа у него… ну, очень важный. Почти все учителя знают его тетю… Дадли всегда говорит, что Гарри сам виноват, если его бьют. — Тот мальчик в очках? — Да, Гарри Поттер. Он живет у Дурслей, они вроде какие-то родственники. Дадли всем говорит, что его взяли к себе только потому, что больше никто не захотел. Гвендолин перевела взгляд обратно. Тем временем обидчик с мычанием рванул на себя коробку, но Гарри, вопреки своей жалкой комплекции, намертво вцепился в нее побелевшими пальцами. — Отдай, Поттер, — процедил Дадли, наваливаясь на жертву всем своим весом. — Я не наелся. — Это мой обед. — Твой? — задира картинно выпятил нижнюю губу, мастерски изображая оскорбленное удивление. — Мама сказала, тебе вообще повезло, что тебя кормят в нашем доме. Рыжеватый подпевала загоготал, а второй с силой пихнул мальчишку в плечо. Поттер пошатнулся, едва удержав равновесие, но коробку не выпустил. Взбешенный этим упрямым, молчаливым сопротивлением, Дадли дернул ее вверх с такой силой, что хлипкая защелка не выдержала: крышка откинулась, и на раскисшую землю шлепнулся завернутый в серую бумагу тонкий бутерброд, а следом выкатилось крошечное яблоко. — Ой, — протянул Дадли с фальшивым, издевательским сожалением. — Смотри-ка, Поттер. Твой пир испортился. Гарри молча опустился на колени, потянувшись к фрукту. В ту же секунду костлявый приятель хулигана с размаху опустил тяжелый ботинок в дюйме от его пальцев, заставив инстинктивно отдернуть кисть. Поттер выпрямился слишком резко; склеенные очки сползли на самый кончик носа, и он торопливо поправил их испачканной рукой. — Подними, — велел Дадли, скрещивая руки на груди. Мальчик молчал. — Я сказал — подними. Гарри медленно наклонился, поднял пустую коробку, затем выудил из лужи яблоко. Бутерброд остался лежать на земле: бумага окончательно намокла, а хлебный мякиш расползся мерзкой коричневой кашей. Добившись своего жалкого триумфа, Дадли мгновенно потерял к жертве интерес. Проходя мимо, он с наслаждением толкнул парнишку в плечо и громко бросил приятелям хлесткую фразу про ненормальных. Свита заискивающе загоготала, послушно потянувшись вслед за предводителем к другому концу двора. Гвендолин наблюдала, как Гарри стоял неподвижно несколько долгих секунд, держа в опущенных руках испорченный завтрак, а затем вытер яблоко о рукав куртки. Лицо у него при этом оставалось абсолютно гладким — не плачущим, не злым, не обиженным. Это было пустое, вымороженное лицо ребенка, давно и твердо усвоившего главное правило выживания: любую проявленную эмоцию непременно используют против тебя. Он медленно отошел к кирпичной кладке, опустился на низкий бетонный выступ у водосточной трубы и поставил коробку рядом с собой, глядя на плиты под ногами. Отвратительно. Быть сиротой — тяжкий, калечащий крест, но это хотя бы логично объясняет твое одиночество. Жестокость чужаков всегда можно понять, предвидеть и встретить во всеоружии, ведь мир по своей природе редко бывает милосерден к слабым. От врагов ждешь удара, от безликой толпы — равнодушия. Но когда палачами становятся те, кто связан с тобой кровными узами, когда родная семья не то чтобы холодно отворачивается, а самолично, со смеющимися глазами втаптывает в грязь, — это уничтожает в ребенке сам фундамент доверия к реальности. Издеваться над зависимым, абсолютно лишенным выбора существом, для которого твой дом должен был стать единственным безопасным убежищем, — для этого требовалась особая, изощренная душевная гниль. В прошлой жизни бывшая графиня привыкла брать под крыло обездоленных: она лично организовывала приюты и раздавала еду нуждающимся детям. Спасти от нищеты каждого невозможно, но сейчас, глядя на этого разбитого мальчишку, в ее груди шевельнулся знакомый укол сострадания. Этим утром Марта собирала ей провизию с таким маниакальным усердием, с каким иные матери готовят дочерям приданое: два толстых, сочных ломтя свежего хлеба с домашним маслом и ветчиной, заботливо завернутые в пергамент, крепкое красное яблоко, щедрый кусок сладкого пирога, оставшегося со вчерашнего ужина, и чистую полотняную салфетку. Гвендолин развернула пакет. Бесстрастно отделила один бутерброд и пирог, чуть помедлила, оценивая габариты порции, и добавила к ним фрукт. — Ты хочешь поделиться с ним? — Эмили изумленно распахнула глаза. — Да. Гвендолин направилась через двор. Услышав приближающийся хруст гравия, мальчик мгновенно вскинул голову. Вблизи он казался еще меньше, чем издали. Круглые очки сидели на переносице откровенно криво, а на бледном лбу под угольно-черной челкой виднелась тонкий, красноватый шрам. — Кажется, ты потерял свой завтрак, — Гвендолин остановилась напротив, заслоняя его спиной от пронизывающего ветра. Он сразу напрягся. Взгляд метнулся метнулся поверх ее плеча — туда, где шумел Дадли, — и тут же вернулся обратно. — Ничего. Я не голодный. Ложь вышла совсем скверной. Жалкой, детской, почти трогательной в своей абсолютной, обнаженной беспомощности. Гвендолин молча опустилась рядом с ним и положила бумажный сверток на край камня — ближе к нему, но благоразумно не пытаясь всучить еду прямо в руки. — Тогда сохрани на потом. Мальчик упрямо вздернул острый подбородок. В зеленых глазах за мутными стеклами полыхнула колючая, ощетинившаяся гордость. — Не надо меня жалеть. Я правда не голодный. Гвендолин выдержала этот подозрительный взгляд, ни на йоту не изменившись в лице. — Жалость здесь совершенно ни при чем, — ответила она с обезоруживающей деловитостью. — Это чистый расчет. Если я не съем свою порцию, мама решит, что я заболела, и закормит меня до смерти за ужином. А выбрасывать хорошую ветчину — непростительная глупость. Считай, что ты оказываешь мне услугу. Гарри растерянно моргнул, сбитый с толку этой странной, лишенной всякого снисхождения логикой. — Нет. — Ну, как хочешь, — Гвендолин не стала настаивать. Плавно поднявшись на ноги, она оставила нетронутый сверток лежать на бетоне и зашагала прочь. Дадли перехватил ее на полпути к школьным дверям. Он выскочил наперерез с той решимостью, с которой избалованные дети бросаются защищать свое исключительное право портить чужие жизни. За его спиной тут же материализовались двое верных приятелей: рыжеватый заранее растянул губы в предвкушающей ухмылке, а костлявый громко шмыгнул носом, поочередно поглядывая то на вожака, то на новенькую в ожидании сигнала к травле. — Эй, — грубо бросил пухляш. — Ты обращаешься ко мне? — Гвендолин остановилась и вперила в него ледяной взгляд. — Ты сидела с Поттером. — Верно. — С ним нельзя сидеть. — Мне об этом не говорили. — Ну вот, говорю тебе. — Теперь буду знать, — абсолютно равнодушно парировала она. Этого оказалось катастрофически мало. Дадли нахмурился еще сильнее, его рыхлое лицо выражало искреннее недоумение. Он явно не понимал, почему разговор никак не складывается в привычную для него ссору. — Он ненормальный, — припечатал хулиган, выкладывая свой главный козырь. Гвендолин спокойно посмотрела мимо него — туда, где Гарри все еще сидел у стены, притворяясь частью кирпичной кладки. Он не смотрел на них. Слишком старательно не смотрел. — Я не заметила ничего опасного. — Потому что ты новенькая. — Вероятно. Дадли растерянно заморгал. Согласие раздражало его куда сильнее сопротивления: в нем совершенно не за что было ухватиться. — Не разговаривай с ним. — Я постараюсь не мешать тебе на перемене. — Я не про это! — рыкнул он, начиная терять самообладание. — Тогда я не поняла. Рыжеватый мальчик тихо прыснул, но, поймав бешеный взгляд предводителя, мгновенно поперхнулся смешком и замолчал. Гвендолин не улыбнулась. Не позволила себе ни единой лишней интонации, ни одного вымученного вздоха. Дадли жаждал сцены — громкой, понятной, желательно со слезами, после которой можно было бы с чистой совестью побежать к матери и пожаловаться, что его оскорбили, а во всем, разумеется, виноват Гарри. — Поттер врет, — выпалил Дурсль громче. — Он всем врет! И ворует! Мама говорит, у него дурная кровь. — Непременно учту, — прохладно отозвалась бывшая графиня и, изящно обогнув застывшего хулигана, продолжила свой путь. Остаток зимы и наступившая за ней промозглая весна слились в предсказуемую рутину. Тот короткий разговор во дворе так и остался единственным открытым столкновением: Дадли, лишенный привычного сценария ссоры, больше не пытался преграждать ей дорогу, предпочитая лишь тяжело и злобно сопеть ей вслед. Взгляд Гвендолин, вопреки ее собственной воле, теперь то и дело непроизвольно выхватывал в школьной суете Поттера. Мальчик существовал на правах бесплотной тени, мастерски сливаясь с кирпичной кладкой и книжными стеллажами. Она благоразумно не пыталась нарушить эту хрупкую изоляцию, справедливо полагая, что любое открытое вмешательство лишь усугубит его положение. И все же время от времени, безошибочно вычислив в раздевалке крючок, на котором сиротливо висела его безразмерная куртка, Гвендолин бесшумно опускала в растянутый карман что-нибудь небольшое, но сытное: яблоко, горсть орехов или завернутый в пергамент ломоть пирога. Ее собственное школьное одиночество завершилось, так и не успев толком начаться. Эмили, безошибочно почуявшая за непроницаемостью новенькой надежную защиту от любых невзгод, добровольно провозгласила ее своей лучшей подругой. Девочка прилипла к ней с преданностью бездомного щенка, заполняя любую образовавшуюся тишину непрерывным щебетом. Главной темой ее бесконечных монологов неизменно выступали трое старших братьев. Вскоре Гвендолин против собственной воли знала о них абсолютно всё, регулярно выслушивая подробные отчеты о разбитых вазах, спрятанных в карманах пальто лягушках, жестоких драках за телевизор и безнадежно порванных на заборах брюках. Старший, Артур, уже работал у отцовского знакомого и считал себя взрослым ровно настолько, чтобы иметь законное право пить чай без молока. Средний, Питер, вечно что-то чинил, ломал и снова чинил, а однажды разобрал до винтика материнский будильник, чтобы узнать, где именно у него прячется тикающее сердце. Младший же, Чарли, будучи всего на пару лет старше самой Эмили, обладал сверхъестественным талантом растворяться в воздухе ровно за минуту до мытья посуды и материализоваться сразу после того, как мать уставала ругаться. — Они просто ужасные, — сообщала Эмили с видом мученицы, несущей тяжкое, но почетное бремя. — Но если кто-нибудь чужой скажет, что они ужасные, я, наверное, рассержусь. — Внутренняя политика семьи редко терпит внешнее вмешательство, — философски отзывалась Гвендолин. Эмили к этому времени уже привыкла не понимать половину ее реплик с первого раза. Она забавно морщила веснушчатый нос, добросовестно обдумывала услышанное, затем приходила к выводу, что сказанное, скорее всего, являлось знаком одобрения, и с новыми силами продолжала болтать. Дома жизнь постепенно обрастала крепкими якорями. Марта хлопотала с прежним неутомимым усердием, Софи окончательно превратила коттедж в личное королевство своих кукол, раскиданных лент и бесконечных срочных новостей. Оливер же завел трогательную привычку подниматься после ужина на верхнюю площадку, где у узкого окна стоял письменный стол приемной дочери. Он брался с серьезным видом проверять, не шатается ли полка, не тускловато ли светит лампа и не нужна ли еще одна перекладина для тяжелых учебников. Полка держалась намертво, лампа светила безупречно, перекладина совершенно не требовалась, но мистер Бейтс все равно находил повод неловко потоптаться рядом, поскрести затылок пальцами и глубокомысленно вставить пару слов о несомненной пользе хорошей древесины. Куда сложнее обстояли дела с освоением магии. Бывшая графиня не оставляла попыток обуздать ту силу, что дремала внутри, но незрелое тело ребенка отчаянно сопротивлялось нагрузкам. Тренировки приходилось проводить втайне, стискивая челюсти до скрипа в попытках заставить карандаш хотя бы на дюйм сдвинуться. И однажды вечером Софи застала Гвендолин бледной как полотно, с густой каплей крови, медленно стекающей из носа на воротник футболки. Малышка лишь испуганно округлила глаза и засыпала ее вопросами, переспросив с десяток раз, точно ли она не умирает. Однако, когда спустя неделю подобная сцена развернулась уже на глазах у Марты, в доме наступил полномасштабный конец света. Приемная мать превзошла саму себя в паническом усердии: уронила корзину, всплеснула руками, побледнела, затем, побледнев еще сильнее, бросилась к Гвендолин с такой силой, что едва не опрокинула табурет. Женщина голосила, словно девочка умирала от чахотки. Она прижимала к ее лицу влажное полотенце, звала Оливера, категорически требовала не запрокидывать голову, тут же велела запрокинуть, мгновенно испугалась собственной противоречивой команды, силой усадила воспитанницу на стул, охнула и размашисто перекрестилась, хотя в обычной жизни религиозностью совершенно не отличалась. Марта не переставала причитать и глотать слезы леденящего ужаса, пока кровотечение наконец не остановилось. В последующие дни она скупила в местной аптеке половину запасов железосодержащих сиропов, дважды сводила девочку к педиатру и установила совершенно драконовский режим отдыха. После этой показательной, выматывающей нервы истерики Гвендолин пришлось стать предельно осторожной, благоразумно перенеся свои магические изыскания на глубокую ночь. Пытаясь подвести под свои способности хоть какую-то теоретическую базу, Гвендолин записалась в местную библиотеку, но быстро столкнулась с жестоким разочарованием. То, что выдавалось за эзотерическую литературу в конце восьмидесятых, представляло собой откровенную, поразительную чушь. Издания, пестрящие аляповатыми обложками, на полном серьезе советовали очищать карму с помощью куска розового кварца, гнуть алюминиевые ложки исключительно силой позитивного мышления, открывать «третий глаз» посредством строгой диеты и общаться с духами, бормоча нелепые рифмовки над свечами. Ни слова о ментальной концентрации, ни единой строчки о природе чистой энергии. Весь этот мистический ширпотреб не имел ничего общего с той силой, что она прежде видела. Осознав тщетность поисков, девочка принялась брать с полок всё подряд, уже не рассчитывая на прямую практическую пользу. В ее читательском билете мирно соседствовали физика для средних классов, подробный анатомический атлас, ботаника, учебник латинских корней, справочник минералов и исторические очерки о Тюдорах. Довершал картину невероятно нудный, сухой труд об устройстве лондонской канализации, который, к немалому удивлению Гвендолин, оказался куда полезнее половины оккультных пособий, наглядно демонстрируя, как именно скрытые, невидимые глазу системы обеспечивают жизнь огромного города. В конце марта скромно, но по-семейному тепло отпраздновали ее десятилетие. Марта испекла колоссальных размеров торт, украсив его взбитыми сливками с такой архитектурной дотошностью, что шедевр было откровенно жалко резать, и подарила имениннице темно-зеленую ленту для волос вместе с теплыми, связанными вручную перчатками. Софи торжественно вручила самодельную открытку: на неровном, пестром рисунке все четверо Бейтсов стояли перед домом, при этом Гвендолин возвышалась над Мартой, оказавшись почти одного роста с приемным отцом. Свою пропорциональную вольность юная художница объяснила просто и обезоруживающе: «Потому что ты внутри все равно очень большая». От этих бесхитростных слов бывшая графиня на долю секунды забыла, что нужно улыбнуться. Оливер же, лучась нескрываемой гордостью, выкатил во двор блестящий велосипед. Следующие несколько выходных мистер Бейтс терпеливо, до седьмого пота бегал по дорожкам, крепко придерживая седло, пока Гвендолин, чей разум отчаянно конфликтовал с непослушным детским вестибулярным аппаратом, училась держать равновесие. Софи поначалу лишь с визгом носилась следом, но вскоре умолила пустить за руль и ее. Взгромоздившись на сиденье, малышка мертвой хваткой вцеплялась в металл, путала педали и требовала, чтобы Оливер ни в коем случае не отпускал руки, а уже через мгновение возмущенно кричала, что она совершенно взрослая и нечего ее держать. Когда велосипед, отчаянно вихляя, наконец проехал несколько ярдов без всякой поддержки, Софи завопила от восторга так пронзительно, что из-за соседского забора испуганно выглянула женщина в кухонном переднике. Примерно в это же время Гвендолин, привыкшая в прошлой жизни к абсолютной финансовой независимости, остро осознала потребность в собственных карманных средствах. Откладывать было решительно не из чего, поэтому она подошла к проблеме с присущей ей бескомпромиссной прямолинейностью — просто спросила у Марты, как именно ребенок может заработать. Вопрос поверг женщину в состояние глубокого шока. «Дети не должны работать, милая, у нас есть все необходимое!» — всплеснула она руками, едва не выронив чашку. Однако Гвендолин методично, шаг за шагом сломила ее эмоциональное сопротивление, прочитав короткую, но крайне убедительную лекцию о важности ранней финансовой грамотности, воспитании характера и необходимости лично понимать истинный вес каждого фунта. Марта, совершенно сбитая с толку этой недетской риторикой, в конце концов сдалась и предложила компромисс: твердую еженедельную плату за выполнение определенных обязанностей по дому. Они ударили по рукам, и с тех пор полировка столовых приборов и тщательная прополка розовых кустов превратились для Гвендолин в стабильный источник дохода, с приятным звоном оседающего на дне жестяной банки из-под чая. Жизнь казалась выверенной, спокойной и почти идеальной, пока в середине мая школа не организовала образовательную поездку в Центральный Лондон. День выдался на редкость ясным и солнечным. Стайка школьников, послушно разбившись на пары, шумно продвигалась по оживленной Чаринг-Кросс-роуд, направляясь в сторону музея. Гвендолин шла рядом с Эмили, вполуха слушая очередную байку о том, как ее средний брат безуспешно пытался подстричь соседского кота, и скользила взглядом по фасадам. Книжные магазины, лавки с виниловыми пластинками, газетные киоски — обычная, суетливая столичная улица. И вдруг пространство впереди словно дрогнуло, подернувшись невидимой рябью. Гвендолин резко остановилась, заставив зазевавшуюся Эмили сдавленно пискнуть и уткнуться носом ей в плечо. Между солидным букинистическим магазином и сверкающим стеклом салоном компакт-дисков, прямо посреди вылизанной улицы, бесцеремонно втиснулся узкий, закопченный фасад. Это был крошечный, откровенно мрачный бар с облезлой деревянной вывеской, на которой криво значилось: «Дырявый котел». Заведение выглядело настолько чужеродным, настолько грубо выпадающим из логики архитектуры и самого времени, что буквально резало глаз. — Эмили, — Гвендолин не сводила внимательного взгляда со странной двери. — Что это за место? — Какое? — подруга непонимающе выглянула из-за ее плеча, жмурясь на весеннем солнце. — Вот это. Между книжным и музыкальным. С облезлой вывеской. Эмили недоуменно заморгала. Ее взгляд скользнул по указанному месту, ни на секунду не задержавшись, и уверенно уперся в соседнюю витрину. — Там ничего нет, Гвен. Книжный, а потом сразу музыкальный. Разыграть меня вздумала, да? — сощурилась девочка, а потом воскликнула: — Ой, смотри, у них новая кассета Мадонны выставлена! Пойдем скорее, мы уже отстаем от мисс Картер. Гвендолин замерла, чувствуя, как по позвоночнику пробегает знакомый, будоражащий холодок. Десятки прохожих спешили мимо, и ни один из них не поворачивал головы в сторону закопченного фасада. Люди буквально обтекали это место, не замечая его, словно их взгляды соскальзывали с невидимого купола. Она была единственной, кто видел «Дырявый котел». Магия внезапно обрела реальные, осязаемые очертания прямо посреди Лондона. Заставлять старших волноваться было откровенно дурным тоном. В прошлой жизни она сама жестко пресекала подобные выходки подчиненных, на собственном опыте зная, сколько неоправданных хлопот и бумажной волокиты доставляет внезапно пропавший человек. Однако холодный прагматизм диктовал свои бескомпромиссные условия: кто знает, когда у нее появится шанс оказаться на этой улице снова? Да еще и без надзора. Заикнись она о прогулке, и Марта, ведомая своей удушливой, не знающей границ заботой, непременно увяжется следом, превратив любую попытку исследования в гиперопекаемый балаган с держанием за руку. Решение созрело мгновенно. Дождавшись, когда увлеченная витриной Эмили прилипнет носом к стеклу, жадно разглядывая яркую обложку кассеты, а уставшая мисс Картер отвернется, чтобы сделать очередной выговор расшумевшимся мальчишкам, Гвендолин сделала плавный шаг назад. Затем еще один. Она растворилась в толпе с изяществом человека, привыкшего покидать великосветские приемы незамеченными. Слившись с потоком прохожих, девочка скользнула к бару и потянула на себя тяжелую ручку. Обшарпанная деревянная дверь поддалась с неожиданной легкостью. Стоило Гвендолин переступить порог, как залитый весенним солнцем Лондон словно отрезало невидимым ножом. Внутри царил густой, пыльный полумрак, пахнущий хересом, сыростью, жареным мясом и крепким трубочным табаком. Заведение оказалось на удивление тесным и откровенно мрачным, но то пульсирующее чувство чужеродности, которое остановило ее на улице, здесь возросло многократно. Прижимаясь спиной к дверному косяку, Гвендолин замерла у входа, и ее цепкий взгляд принялся сканировать пространство. За грубо сколоченными дубовыми столами сидели люди, чей внешний вид бросал прямой вызов всякому здравому смыслу. Никаких джинсов, строгих деловых костюмов или нейлоновых ветровок. Мужчина в темном углу, облаченный в потертую изумрудную мантию, задумчиво помешивал чай, при этом серебряная ложечка двигалась в чашке совершенно самостоятельно, повинуясь чужой воле. Неподалеку перешептывались две пожилые женщины в остроконечных шляпах; одна из них курила длинную трубку, выпуская в потолок густые кольца дыма, которые на лету принимали форму изящных птиц и бесследно растворялись под дубовыми балками. Посетитель у окна читал газету, где черно-белые фигуры на страницах активно двигались, беззвучно кричали и размахивали руками, словно запертые в бумаге актеры немого кино. За барной стойкой суетился абсолютно лысый, похожий на сморщенный грецкий орех старик, ловко протиравший стаканы тряпкой, явно не нуждавшейся в прямом прикосновении его узловатых пальцев. Она нашла их. Гвендолин постояла еще с минуту, жадно впитывая каждую деталь этого нового, невозможного мира, запоминая лица, жесты и обрывки фраз. Задерживаться дольше было неоправданно рискованно — если мисс Картер обнаружит пропажу ученицы, поднимется паника, которая неминуемо привлечет внимание полиции, директора и семьи Бейтсов. Впрочем, перспектива объясняться со Скотленд-Ярдом пугала бывшую графиню куда меньше, чем неизбежная встреча с доведенной до полусмерти Мартой. — Потерялась, юная леди? — хрипловато окликнул бармен, заметив застывшую у дверей фигурку. — Или ждешь родителей? — Предпочитаю думать, что я только что кое-что нашла, сэр, нежели потеряла, — вежливо, без малейшей тени робости отозвалась она, приблизившись к стойке. Старик перестал тереть стекло и с живым интересом уставился на нее, обнажив в улыбке неполный ряд зубов. — Вот как? Магглорожденная, стало быть? — он понимающе, по-доброму хмыкнул. — Прошла сквозь чары отвода глаз? Но ты не бойся. Придет время, и из Хогвартса пришлют кого-нибудь, чтобы все растолковать. Обычно письмо приносят в одиннадцать лет перед началом учебного года. — Хогвартс — это школа, сэр? — Да еще какая! Школа чародейства и волшебства, — охотно пояснил бармен, явно польщенный ее вниманием. — Лучшая в мире. Косой переулок, где продают палочки, котлы и учебники, находится прямо у нас за задним двором. Но без провожатого ты туда не пройдешь. Я Том, кстати. Хозяин «Дырявого котла». — Приятно познакомиться, Том. Мое имя Гвендолин, — она ответила ему легким, почти светским полупоклоном. — К сожалению, мои сопровождающие не отличаются терпением, поэтому сегодня я вынуждена отказаться от дальнейшего осмотра вашего заведения. — Забегай, когда получишь свое письмо, мисс Гвендолин! — крикнул ей вслед бармен, вновь берясь за стаканы. — Мы всегда открыты для новых лиц. Бросив прощальный, изучающий взгляд на колдовскую прессу, где крошечные фигурки носились по воздуху верхом на метлах, играя в какую-то абсурдную разновидность воздушного регби, девочка бесшумно толкнула дверь и выскользнула обратно на улицу. Эмили все так же переминалась с ноги на ногу у музыкального магазина, а мисс Картер только-только открыла рот, поправляя сползшие очки, чтобы начать перекличку. Никто не заметил ее четырехминутного отсутствия. Гвендолин спокойно встала рядом с подругой, и лицо ее оставалось абсолютно безмятежным, но внутри все ликовало. Школа чародейства и волшебства… Совсем скоро этот скрытый мир должен был сам постучать в ее дверь, явившись с официальным приглашением. Единственной по-настоящему сложной задачей теперь оставалось понять, как преподнести столь экстравагантную новость новым родственникам, не доведя и без того тревожную Марту до полномасштабного нервного срыва с привлечением всех местных врачей. Впрочем, Гвендолин позволила уголкам губ едва заметно дрогнуть в подобии усмешки. Беспокоиться об этом прямо сейчас не имело практического смысла — на то, чтобы выстроить безупречную стратегию и постепенно, шаг за шагом подготовить семейство Бейтсов к неизбежному, у нее в запасе оставался еще целый год. Все казалось до смешного простым: идеальный план, понятные сроки. Но у случайностей всегда свой график. Неожиданная встреча с настоящей магией нос к носу — лишенная уюта старого паба и дружелюбных бесед — произойдет вовсе не в установленное время, а куда раньше. И окажется далеко не такой безобидной.