Выгрызая путь

Из крана хлестала ледяная вода, разбиваясь о белый фаянс раковины. Сжимая побелевшими пальцами скользкие края, Гвендолин вглядывалась в собственное отражение с почти пугающим упорством, словно надеясь отыскать в зазеркалье спасительный изъян, некую ошибку мироздания, способную логично объяснить случившееся. Мертвенно-бледное лицо напротив пугало сизыми, глубоко залегшими тенями под глазами и тонкой кровавой линией на верхней губе, упрямо проступавшей сквозь кожу, сколько бы раз девочка ее ни смывала. Ни истерики, ни привычного детского страха, заставляющего в слезах забиваться под кровать, не было. Внутри стыла лишь выжженная пустота, сквозь которую в виски мерно и жестко била одна-единственная мысль: какого черта? Всего полчаса назад этот день еще безраздельно принадлежал обыденному, безопасному миру, где суетящаяся на кухне Марта могла спокойно отправить ее в лавку за дрожжами и пекарской бумагой. Лишенная общества Софи, вовремя перехваченной соседской девчонкой, Гвендолин получила редкую роскошь одинокой прогулки. Теплый вечер дышал влажным камнем; где-то монотонно выбивали коврик, в окнах зажигались уютные желтые лампы, а над крышами повисла полоска угасающего неба. Решив на обратном пути срезать дорогу через узкий кирпичный переулок, она не искала столкновения со скрытым миром — тот сам обрушился на нее, раздавив слепой, безжалостной случайностью. Едва девочка успела сделать десяток шагов, как реальность впереди раскололась надвое. Воздух разорвало оглушительным, бьющим по перепонкам треском: шальное, пущенное мимо цели заклинание с диким воем пронеслось над брусчаткой, впечатавшись в кирпичную стену и гору пустых овощных ящиков прямо над ее головой. Отброшенная на камни сокрушительной ударной волной, разом выбившей из легких весь кислород, Гвендолин в следующую же секунду оказалась наглухо погребена под грохнувшими вниз тяжелыми деревянными поддонами и обломками кладки. Брызнувшая во все стороны каменная шрапнель разорвала кожу на лбу, а чудовищный вес мусора намертво пригвоздил контуженное тело к земле, лишив не только возможности пошевелиться, но и слуха. Задыхаясь от едкой пыли и чувствуя, как острые края расщепленных досок безжалостно впиваются в плечи, она рефлекторно дернулась в попытке сбросить этот гнет, однако мгновенно замерла, едва сквозь назойливый звон в ушах пробились голоса. — Опять мольбы. Какая пошлость, — протянул из полумрака отдающий ледяной скукой голос. — Сначала вы бегаете, прячетесь по маггловским норам, а потом всегда ползаете на коленях. Боясь сделать лишний вдох, Гвендолин плотнее вжалась щекой в брусчатку, всматриваясь сквозь узкую щель между досками. Прямо посреди переулка, в нескольких ярдах от ее укрытия, на коленях стоял человек, вжимаясь спиной в стену. Его разорванная темная мантия пропиталась влагой, а скрюченные пальцы в отчаянии скребли по камню. Над загнанной жертвой возвышался второй — высокий, облаченный в безупречно скроенную одежду с высоким воротом, в то время как третий, коренастый и широкоплечий, маячил чуть поодаль, контролируя выход на улицу. — Я отдал все, что было! — захлебываясь, прохрипел пленник. — Не лги, — высокий едва заметно, снисходительно склонил голову. — Круцио. Мир мгновенно сузился до нечеловеческого вопля. Жертва выгнулась такой неестественной, ломаной дугой, что Гвендолин, даже сквозь собственное сбитое дыхание, отчетливо различила тошнотворный хруст чужих позвонков. Тело мужчины забилось в страшных, неконтролируемых конвульсиях; каблуки застучали по брусчатке буквально в шаге от обломков. Он визжал на одной разорванной ноте, давясь собственной слюной, пока палач наблюдал за его агонией с холодным интересом. Лежа под завалами, скованная пульсирующей болью в раздавленном плече, Гвендолин с леденящей ясностью осознала сокрушительную разницу их потенциалов. Все ее жалкие, кустарные попытки силой воли зажечь фитиль свечи оказались ничтожной пылью против этой первобытной, концентрированной жестокости, играючи ломающей человеческое естество. Наконец высокая фигура опустила палочку. Заклинание оборвалось, позволив жертве безвольно рухнуть на камни, сотрясаясь от крупной дрожи. — Где оригиналы? — Заканчивай с ним, — раздраженно бросил коренастый, нервно оглядываясь. — Здесь смердит магглами, того и гляди кто-нибудь припрется. Этой крошечной заминки пленнику хватило, чтобы, издав отчаянный звериный рык, рвануться к оброненной палочке. Однако высокий, даже не изменившись в лице, небрежно взмахнул рукой — и невидимый таранный удар впечатал жертву в кирпичную кладку. — Довольно, — резюмировал убийца, плавно поднимая свое оружие. — Авада Кедавра. Воздух разорвало со звуком, напоминающим хлопок исполинских крыльев. Ослепительная, ядовито-зеленая вспышка мгновенно затопила переулок, пробившись сквозь щели придавивших Гвендолин досок и безжалостно выхватив из полумрака ее перепачканное пылью лицо. Смерть наступила в ту же долю секунды, точно обрезав все невидимые нити человеческой жизни. — Теперь убирай мусор, — скомандовал широкоплечий, брезгливо отворачиваясь, как вдруг его взгляд, скользнувший по развороченной стене, намертво зацепился за груду сломанных ящиков. — Не указывай мне, — процедил высокий, направляя палочку на бездыханное тело. То, что ее обнаружили, Гвендолин поняла по хрусту битого стекла, раздавшемуся в дюйме от ее лица. Коренастый с размаху пнул деревянный поддон с такой звериной силой, что доски жалобно треснули, и, взмахом палочки оттащив в сторону скрывавшие девочку обломки, сплюнул на брусчатку. Вцепившись в ее воротник, он одним грубым рывком вздернул Гвендолин на ноги, заставив ее зашипеть сквозь стиснутые зубы от прострелившей тело боли. — Смотри-ка, какая крыса завелась в мусоре, — с откровенной издевкой рассмеялся волшебник, вглядываясь в побелевшее детское лицо. — Грязная маггловская кровь. Залезла не в ту нору, паршивка. Встряхнув ее, словно набивную куклу, он оторвал девочку от земли; врезавшийся в горло воротник перекрыл кислород. — Какая хрупкая, жалкая дрянь, — с тягучим садистским удовольствием протянул палач, сузив маленькие темные глаза. Свободная рука повела волшебной палочкой. С ее конца тотчас сорвалась короткая, трескучая искра, хлестнувшая Гвендолин по открытой шее невидимым, раскаленным хлыстом. Боль оказалась острой, жалящей, прошивающей плоть до самых костей. Закусив губу до солоноватого привкуса крови, девочка не издала ни звука, лишь судорожно, со свистом втянула воздух раздувающимися ноздрями. Уязвленный этим молчанием, ублюдок хищно оскалился и уже занес руку для нового удара, явно намереваясь переломать случайной свидетельнице кости просто из слепой ненависти к ее породе. — Оставь ее, — раздался сзади ровный, абсолютно лишенный эмоций голос. Неторопливо перешагнув через труп, высокий приблизился к ним. — Она все видела, — процедил коренастый, не ослабляя хватки. — Пустим в расход, делов на секунду. Одной пропавшей маггловской девкой больше, никто и не хватится. — Мы не убиваем детей. Брось ее. Зло цокнув языком, садист нехотя разжал пальцы, и Гвендолин мешком рухнула на колени, в кровь сдирая кожу о камни, но в ту же секунду, превозмогая крупную мышечную дрожь, заставила себя поднять голову. Смотря на нее сверху вниз без капли жалости, высокий небрежно взмахнул палочкой: — Обливиэйт. Ослепительно белая вспышка ударила прямо в лицо. Заклинание обрушилось мутной волной, призванной вычистить последние минуты из памяти, бесследно растворив пережитый ужас и боль в спасительной пустоте. Волшебник отвернулся в ту же секунду, с хлопком растворяясь в воздухе вслед за своим напарником и забирая с собой обезображенный труп. Но магия дала сбой. Столкнувшись с неподатливым разумом, черт бы его побрал почему, чужая воля лишь беспомощно скользнула по поверхности. Резким движением выключив воду, Гвендолин вынырнула из омута воспоминаний, возвращаясь в реальность лондонской ванной. Снизу, из гостиной, доносился встревоженный голос Марты, причитающей о хулиганах на улицах, неосвещенных переулках и разбитых детских коленках. Внешне картина сложилась безупречно, вылепив из нее идеальную жертву несчастного случая: оказавшись под рухнувшей ветхой кладкой деревянных ящиков, испуганная девочка чудом выбралась из-под завала и в панике сбежала домой. Насухо промокнув руки полотенцем, Гвендолин снова посмотрела в зеркало. За ее непроницаемым взглядом по-прежнему стояли мертвенный зеленый свет, истошный крик под «Круцио» и до скрежета зубов унизительное чувство собственного бессилия в чужих руках. Грязный, жестокий мир, где тебя могли искалечить просто за то, что ты оказался не в том месте, а затем стереть тебе память, уподобив назойливому, ничего не значащему насекомому. В сущности, если отбросить первобытный физиологический шок избитого тела, все произошедшее казалось до смешного закономерным. Еще с самых первых дней она поняла, что закрытое, изолированное от всего остального человечества общество, от рождения наделенное почти божественной властью над материей и чужим разумом, попросту не могло существовать иначе. Любая система, где одни обладают силой стирать других в пыль взмахом куска дерева, исторически неизбежно вырождается в жесткую кастовую иерархию, выстроенную на праве сильного, на крови и животном страхе. Волшебные палочки вместо шпаг и гильотин. Смертоносные вспышки вместо ядов и пороха. Декорации сменились, приобретя мистический лоск, но сама человеческая природа — алчная, тщеславная, упивающаяся собственной абсолютной безнаказанностью — осталась прежней. Тот высокий волшебник не был картонным злодеем из детских книжек. Он являлся типичным представителем местной «элиты», привыкшим распоряжаться чужими судьбами как разменной монетой. Бывшая графиня знала эту высокомерную породу слишком хорошо, сама когда-то вращаясь в кругах, где людей ломали с такой же изящной, скучающей улыбкой. Глубоко вдохнув и расправив плечи, Гвендолин аккуратно повесила влажное полотенце на крючок. Мелкая, жалкая дрожь уязвленного самолюбия окончательно покинула тело. И, тщательно нацепив на лицо маску испуганного, но уже успокоившегося ребенка, она решительно распахнула дверь ванной.

***

Весь следующий год слился для Гвендолин в изматывающую осаду: она безжалостно подчинила каждый свой день прагматизму, планомерно вытравливая из хрупкого тела детскую слабость. Ранние пробежки во дворе дома, упражнения на дыхание и умение правильно группироваться при падении въелись в мышечную память, став безусловным рефлексом. Отныне девочка не имела права задыхаться от бега или цепенеть, сталкиваясь с болью, — пережитый животный ужас ясно дал понять, что, за неимением должных способностей, именно физическая выносливость послужит ей первой линией обороны. С магией дело обстояло тоньше. Оставив бесплодные попытки давить на нее вслепую, высекая искры на голом упрямстве, Гвендолин начала осторожно прислушиваться к крохам силы внутри. К середине зимы она уже могла, не доводя себя до приступов дурноты и носовых кровотечений, подолгу удерживать пламя свечи неестественно ровным, меняя температуру огня и гася его одним коротким волевым усилием. С наступлением лета внутреннее напряжение натянулось до предела. Девочка высматривала заветный конверт с холодным терпением снайпера, отсчитывая налитые духотой недели, но почтовый ящик пустовал. Июль плавился под лондонским солнцем, а пергамент так и не коснулся ее пальцев, зарождая где-то под ребрами негодование. Тягостная неопределенность оборвалась душным вечером, когда дом Бейтсов погрузился в дремоту. Уставшая Софи уже мирно спала; Оливер, устроившись в гостиной, чинил расшатавшуюся ножку старого табурета, а Марта хлопотала на кухне, убирая посуду. Затворившись на верхней площадке, Гвендолин сидела за столом, скользя взглядом по строчкам книги, как вдруг долгий, требовательный звонок резко прорезал тишину. — Кого еще принесло на ночь глядя? — недовольно проворчал Оливер, оторвавшись от работы. Отложив книгу, Гвендолин бесшумной тенью выскользнула из комнаты, замерев у перил. Внизу Марта, торопливо вытирая влажные руки о полотенце и машинально поправляя выбившуюся прядь, уже направлялась к двери. На ее лице застыло выражение усталого хозяйского недоумения, предполагающее кого угодно — от взбалмошной соседки до заблудившегося курьера, — но только не того, кого затаившаяся наверху девочка ждала все эти недели. Щелкнул замок, и распахнувшаяся створка впустила внутрь нечто, совершенно чужеродное тесной лондонской прихожей. Выросшая на пороге фигура принадлежала высокому, неестественно прямому старику, облаченному в немыслимый для маггловского пригорода бархатный костюм глубокого сливового цвета. Спускавшаяся до пояса серебристая борода и балансирующие на крючковатом носу очки-половинки кричали о вызывающей эксцентричности, превращая гостя в ожившую книжную иллюстрацию. Однако Гвендолин, вглядываясь в него со второго этажа, не обманулась этой вычурной, откровенно шутовской ширмой. За ней не чувствовалось ни капли старческой немощи или помешательства рассудка: метнувшийся из-под стекол взгляд пронзительно-синих глаз оказался пугающе тяжелым и цепким, словно старик видел дом насквозь, безошибочно сканируя его обитателей. — Добрый вечер, — произнес он мягким, обволакивающим голосом, сделав легкий полупоклон. — Миссис Бейтс? Марта часто заморгала, оглядывая визитера с откровенным, почти беспомощным недоумением. — Да… А вы, простите, кто? — Альбус Дамблдор. Искренне прошу прощения за столь поздний визит, но дело не терпит отлагательств. Я представляю Хогвартс. — Что, простите? — Школу чародейства и волшебства, — вежливо уточнил он, не меняя благожелательного тона. Оцепенев, Марта несколько долгих секунд рассматривала старика в полной тишине, силясь осмыслить услышанное. — Какую, вы сказали, школу? — выдохнула она, непроизвольно отступая назад. Вышедший в этот момент из гостиной Оливер все еще сжимал отвертку — инстинктивно отреагировав на непонятную заминку у порога, он даже не заметил, как притащил инструмент с собой. — Марта? Кто это? — нахмурившись, спросил он, переводя настороженный взгляд с жены на странного гостя. — Я пока сама не поняла, Олли, — напряженно бросила женщина, не отрывая круглых глаз от старика. Чуть склонив голову набок, Дамблдор продемонстрировал абсолютное понимание ситуации: — О, поверьте, я прекрасно осознаю, насколько нелепо это звучит для неподготовленного слуха. — Очень в этом сомневаюсь, — сухо отрезала Марта. Прорезавшийся в ее голосе металл не сулил ничего хорошего. Крепче перехватив ручку, она начала решительно закрывать дверь. — Всего доброго, мистер… — Профессор, — все так же мягко, но весомо поправил Дамблдор, даже не попытавшись остановить закрывающуюся створку. — И боюсь, наш разговор напрямую касается юной Гвендолин. Дверь, не дойдя до косяка пары дюймов, резко замерла. На лице Марты еще не успело оформиться ничего окончательного: ни страх, ни злость, ни даже бледная тень понимания — разум попросту отказывался обрабатывать абсурдность происходящего. Лишь имя приемной дочери, так обыденно произнесенное этим совершенно невозможным, театральным стариком на пороге, заставило женщину вздрогнуть, до побеления костяшек впиваясь пальцами в дверную ручку. — Что вы сказали? — выдохнула она, словно из ее легких разом выкачали весь кислород. Сделав шаг вперед, Оливер заслонил жену широким плечом. — Послушайте, сэр, — процедил он, крепче сжимая инструмент. — Если у вас действительно дело к нашей дочери, начните с внятного, нормального объяснения. Иначе весь этот балаган закончится прямо сейчас, дверь захлопнется и я вызову полицию. — Справедливое и совершенно естественное требование, — невозмутимо отозвался Дамблдор. — Ваша дочь, Гвендолин, обладает магическими способностями. В нашем скрытом мире дети, наделенные подобным даром, традиционно получают образование в Хогвартсе. А поскольку девочка растет в семье, совершенно не знакомой с волшебством, внутренние правила предписывают одному из преподавателей явиться лично, дабы деликатно объяснить родителям суть происходящего. Медленно, словно двигаясь сквозь плотную толщу воды, Марта повернулась к мужу, ища поддержки, а затем снова перевела потемневший, полный смятения взгляд на гостя. — Это какой-то больной розыгрыш? — Отнюдь. — Тогда это на редкость дурная, отвратительная шутка. — И снова мимо, миссис Бейтс. — Вы заявляетесь ко мне на порог на ночь глядя, на полном серьезе рассуждаете о какой-то магии и школе для волшебников, а потом еще смеете утверждать, что весь этот бред касается моего ребенка! — голос женщины предательски дрогнул, сорвавшись на звенящую высоту. — Как, по-вашему, нормальный человек должен реагировать на подобное?! — Исключительно с недоверием, — согласился старик, чуть склонив голову. — Будь я на вашем месте, уверяю, я реагировал бы в точности так же. Оливер криво, безрадостно усмехнулся. — Очень разумно с вашей стороны это признать. А теперь уходите. — Я могу доказать, что каждое произнесенное мною слово — абсолютная правда, — негромко парировал гость. — Не надо! — отчаянно вскинулась Марта. Слишком резко. Слишком панически для человека, непоколебимо уверенного, что перед ним стоит обычный сумасшедший. Наблюдая за разворачивающейся сценой с верхней ступеньки, Гвендолин безошибочно считала этот внезапный психологический надлом: Марта испугалась вовсе не сказок о Хогвартсе. Она до одури, до физической тошноты испугалась того, что предложенное доказательство может оказаться настоящим. В памяти приемной матери, должно быть, прямо сейчас слепящими вспышками проносились все те пугающие, тщательно игнорируемые инциденты, которые приходилось списывать на усталость, сквозняки или детскую нервность: лопнувшее в деревянной раме стекло; свеча, внезапно погасшая в наглухо запертой комнате; жуткие носовые кровотечения. Дамблдор отреагировал безупречно. Плавно подняв свободную руку с раскрытой ладонью и тем самым давая понять, что не таит угрозы, он не стал доставать палочку или произносить заклинания — лишь внимательно, поверх стекол своих очков-половинок, посмотрел на отвертку, намертво зажатую в кулаке хозяина дома. Инструмент мелко завибрировал. Словно обретя собственную волю, отвертка плавно выскользнула из побелевших пальцев Оливера. Игнорируя все незыблемые законы гравитации, она поднялась в воздух, грациозно перевернулась рукояткой к застывшему мужчине и замерла прямо на уровне его груди — сюрреалистичная, пугающе послушная невидимому приказу и абсолютно, физически невозможная. Судорожно прижав руку ко рту, Марта подавила то ли истеричный вскрик, то ли подступившую к горлу тошноту. Оливер не отшатнулся, однако его лицо на глазах налилось землистой бледностью. Судорожно разомкнув пересохшие губы, он так и не нашел в своем скудном человеческом арсенале ни подходящего ругательства, ни спасительной молитвы, беспомощно наблюдая, как выверенный фундамент его картины мира с треском раскалывается пополам. Выдержав несколько долгих секунд, отвертка так же обыденно легла обратно в его обмякшую ладонь. — Господи… — выдохнула Марта сквозь дрожащие пальцы. — Искренне прошу меня простить, — виновато склонил голову Дамблдор, тактично разрушая оцепенение. — Я прекрасно понимаю, что это весьма неприятный способ начать наше знакомство. — Неприятный? — хрипло переспросил Оливер. Неотрывно, с суеверным ужасом пялясь на отвертку, словно в его руке внезапно оказалась свернувшаяся кольцами ядовитая змея, он тяжело сглотнул. — Вы, черт возьми, называете это неприятным? — Боюсь, за неимением более точного и менее пугающего слова — да, мистер Бейтс, — резюмировал волшебник. Тяжело, со свистом втягивая воздух, Марта медленно обернулась к лестнице. — Гвен? В ее надтреснутом голосе не прозвучало обвинения, и это оказалось куда страшнее. Там сквозило лишь беспомощное узнавание — горькое, вымученное принятие собственной догадки, тлевшей на самом дне подсознания и терпеливо дожидавшейся чужого голоса, чтобы наконец обрести плоть. Осознав бессмысленность дальнейшей игры в прятки, Гвендолин безмолвно выступила из тени на освещенную площадку. — Я здесь. — Ты… ты знала об этом? — едва слышно выдавила женщина, балансируя на тонкой грани срыва. — Я знала, что со мной происходит нечто, не поддающееся обычному объяснению, — ровно ответила девочка, холодно глядя сверху вниз. Услышав этот лишенный всякой детской робости ответ, Марта всхлипнула так тихо и отчаянно, что Оливер, словно вырвавшись из парализующего гипноза, резко шагнул к жене, стиснув ее подрагивающие плечи. — Ее способности не исчезнут, мистер и миссис Бейтс, как бы отчаянно вы этого ни желали, — вмешался Дамблдор. — Лишенная должного обучения, эта энергия неизбежно начнет проявляться хаотично, выплескиваясь в минуты страха, гнева или сильного душевного волнения. И если порой подобные выбросы остаются безобидными шалостями, то в иных случаях последствия оказываются фатальными. Наша школа не делает из детей волшебников, она лишь учит их контролировать собственную природу, осознавая происходящее, дабы не становиться угрозой для себя и тех, кого они любят. Судорожно сглотнув, Оливер нахмурился. Привычный мужской прагматизм, скрипя несмазанными шестеренками, начал медленно перебарывать первобытный шок. — Если все это… действительно правда, — хрипло выдавил он, поворачиваясь к старику, — тогда нам придется обсудить детали. При этих словах Марта, словно защищаясь от невидимого удара, судорожно обхватила себя руками. Лишь сейчас ее накрыл настоящий, удушающий ужас. Разрозненные инциденты, которые она месяцами прятала в дальние углы памяти, упрямо отказываясь связывать воедино, мгновенно выстроились в зловещую цепь. Получив официальное объяснение, страх не развеялся — он обрел плоть и впился в горло. — Нет, — замотала она головой, с расширенными от паники зрачками уставившись на профессора. — Нет. Она всего лишь ребенок. Моя девочка не поедет ни в какой безумный интернат к людям, заявляющимся в чужие дома по ночам и заставляющим инструменты летать по воздуху! — Мама, — спокойно позвала Гвендолин. Марта обернулась с такой болезненной резкостью, что ее плечо выскользнуло из-под ладони мужа. — Иди наверх, Гвен. Пожалуйста, — брошенная фраза прозвучала не как приказ, а как отчаянная, сорванная мольба. Гвендолин спустилась на пару ступеней, но остановилась, не подходя вплотную только потому, что Марта держится на честном слове. Одно объятие, одно теплое прикосновение — и сдерживаемая истерика женщины прорвется наружу, а сама девочка может поддаться этой инстинктивной, искренней любви, которую Бейтсы дарили ей все это время. Но ей нужно было уехать, чтобы прийти к своей цели. — Я должна понять, кем являюсь и что со мной происходит. Если я останусь здесь и не научусь это контролировать… это может стать опасным для вас с Софи. А я этого никогда не прощу себе. Марта беспомощно отвела потемневший взгляд, а Оливер тяжело вздохнул, крепче прижимая к себе жену. — Мы можем обсудить условия обучения, — плавно перехватив инициативу, Дамблдор тактично переключил внимание родителей на себя. — Вы будете получать регулярные письма. Как от самой Гвендолин, так и от руководства школы, если выразите подобное желание. Перед началом учебного семестра к вам приставят преподавателя, который поможет приобрести необходимые вещи и подробно объяснит, где именно предстоит жить вашей дочери. Более того, на Рождество большинство учеников традиционно возвращается домой. Летом — тем более. Хогвартс не похищает детей, миссис Бейтс. — А если этот ваш скрытый мир… окажется опасным? — сдавленно прошептала Марта, словно проснувшимся звериным чутьем предчувствуя тот грязный мрак, с которым Гвендолин уже успела столкнуться в подворотне. — Окажется, — не моргнув глазом, признал Дамблдор. — Всякий скрытый мир по-своему враждебен к тому, кто ступает в него впервые. Наш же опасен вдвойне, если пытаться брести по нему вслепую, полагаясь исключительно на невежество. Я не стану оскорблять вас ложью, обещая полное отсутствие зла на ее пути, ибо подобного обещания не сдержал бы ни один честный человек. Однако знание, постоянный надзор, опытные наставники и строгие правила дадут вашей дочери несравнимо больше защиты, нежели дикий, неконтролируемый дар и животный страх, запертые в четырех стенах. Переваривая услышанное, Оливер долго молчал. Затем, словно сбросив оцепенение, он медленно, почти нехотя сунул злополучную отвертку в карман брюк, очевидно, только сейчас осознав, насколько жалко и комично было пытаться защититься куском металла от человека, играючи отменяющего законы физики. — Проходите, — глухо бросил он, отступая вглубь коридора. — Но вы ответите на все наши вопросы. На каждую деталь, касающуюся Гвен. Что это за школа, кто конкретно несет юридическую ответственность за детей, как с ней связываться и кто окажется рядом, если вдруг стрясется беда… — Я отвечу на все, на что имею право ответить, мистер Бейтс, — почтительно склонив голову, подтвердил старик. Подозрительно сузив глаза, Оливер не стал развивать спор. Марта же, окончательно сдаваясь под безжалостным гнетом неизбежного, словно сомнамбула, отшатнулась от двери, освобождая гостю проход. — Чай будете? — спросила она совершенно бесцветным, высушенным тоном. И в этой въевшейся в подкорку бытовой вежливости звенело куда больше бессильной, раздавленной ярости, нежели в самом надрывном крике. — С превеликой благодарностью, — тепло отозвался Дамблдор, мягко улыбнувшись. Неслышно ступая по полу, он переступил порог. Последующее чаепитие оказалось до тошноты сюрреалистичным, во всех нелепых деталях напоминая мизансцену из дурного, отвратительно срежиссированного сна, где актеры фальшивят, не зная собственных ролей. Роскошная сливовая мантия тяжелыми бархатными складками легла на пол, когда гость с невозмутимым достоинством опустился на скрипнувший кухонный стул. Марта, побледневшая и осунувшаяся, двигалась механически, словно заведенная кукла, расставляя фарфоровые чашки с такой преувеличенной аккуратностью, будто малейший резкий звук мог спровоцировать детонацию. Оливер, опустившись напротив профессора и сцепив мозолистые пальцы в замок, всем своим напряженным видом демонстрировал готовность к обороне. Гвендолин же заняла место сбоку, превратившись в безмолвного наблюдателя. Разговор начался с сухих, приземленных фактов, ухватившись за которые мистер Бейтс пытался заземлить происходящее вокруг безумие. Выпытывая детали о местонахождении школы, системе безопасности и стоимости обучения, он пытался натянуть на обнажившуюся бездну магического мира привычную, уютную сетку британских законов. Дамблдор отвечал с безупречной, обволакивающей вежливостью опытного политика. Отпивая обжигающий чай крошечными глотками и не забывая рассыпаться в благодарностях за превосходное печенье, он виртуозно, не оставляя грубых швов, обходил острые углы. Упомянув специальный фонд для магглорожденных и тем самым изящно снимая финансовый вопрос на случай, если у Бейтсов не найдется денег, старик успокаивающе расписал защитные чары, скрывающие древний замок в горах Шотландии, клятвенно заверяя, что дети там находятся под круглосуточным надзором исключительно квалифицированного персонала. Речи профессора лились густой патокой, искусно убаюкивая растерянных родителей спасительной иллюзией порядка и абсолютного контроля. Однако Гвендолин, холодно препарируя каждую его интонацию, отчетливо видела зияющие, пугающие пустоты, оставленные между строк. Дамблдор красноречиво распинался о защите, но благоразумно умолчал о том, от чего именно приходится возводить невидимые стены. Воспевал квалификацию учителей, ни единым словом не обмолвившись, как легко эти же самые люди, вооруженные кусками дерева, могут стирать чужую волю и ломать кости. Под маской эксцентричного чудака скрывался расчетливый, блестящий кукловод. Дипломат, виртуозно сбывающий напуганным обывателям лубочную картинку безопасного чудо-интерната. — Полагаю, настало время перейти к главному, — резюмировал Дамблдор, аккуратно опустив пустую чашку на блюдце. Его рука, плавно скользнув во внутренний карман мантии, извлекла на свет плотный, тяжелый конверт из желтоватого пергамента. Лишенный марок, он был подписан изумрудно-зелеными чернилами, пугающими своей маниакальной, пробирающейся под кожу точностью: «Лондон, пригород, дом семьи Бейтс, вторая комната направо по коридору, мисс Г. Бейтс». Перехватив конверт, Дамблдор протянул его девочке. Вместо того чтобы радостно выхватить заветное послание, как сделал бы любой нормальный ребенок, опьяненный подтверждением собственной исключительности, Гвендолин медленно переняла письмо. Тяжелая сургучная печать с гербом, сплетающим воедино льва, орла, барсука и змею, источала въедливый запах чего-то неуловимо пряного. — Это ваше официальное приглашение, Гвендолин, — вкрадчиво произнес профессор. Впервые за весь вечер его пронзительно-синий, лишенный старческой поволоки взгляд сфокусировался исключительно на ней, словно взвешивая. — Внутри вы найдете перечень необходимой литературы и школьного инвентаря. Что ж, мистер и миссис Бейтс, искренне благодарю вас за чай и оказанное гостеприимство, — плавно поднявшись со стула, он почтительно склонил голову. — Я прекрасно понимаю: вам потребуется время, дабы свыкнуться с обрушившейся реальностью. В конце августа, предваряя начало учебного года, к вам прибудет один из преподавателей Хогвартса. Сопроводив вас в Лондон, на Косую аллею, он поможет приобрести все необходимое по списку, попутно ответив на любые оставшиеся вопросы. Проводив незваного гостя до порога, супруги Бейтс еще долго стояли в полумраке коридора, напряженно вслушиваясь в вязкую ночную тишину. Обессиленно привалившись к стене, Марта беззвучно плакала, судорожно зажав рот ладонью, — то ли содрогаясь от первобытного страха перед зияющей неизвестностью, то ли ломаясь от болезненного облегчения, что пугающим странностям ее приемной дочери наконец-то нашлось официальное объяснение. Оливер же, обнимая дрожащую жену за плечи, невидящим, стеклянным взглядом сверлил ту самую дверь, через которую только что растворился в ночи человек, заставивший отвертку летать по воздуху.

***

Кирпичная кладка на заднем дворе «Дырявого котла» дрогнула, неохотно разъезжаясь в стороны с царапающим скрежетом. Обнажившаяся изнанка Лондона, веками скрытая от маггловских глаз, обрушилась на пришедших кричащей, суетливой какофонией. Косой переулок оказался абсолютным триумфом архитектурного абсурда. Узкая, хаотично вымощенная улица извивалась между уродливо покосившимися зданиями, чьи верхние этажи нависали над прохожими с такой тяжеловесной небрежностью, словно удерживались от обрушения исключительно на честном слове и грубой силе чар. Для бывшей графини, привыкшей к строгой симметрии, выверенной эстетике и порядку, этот тайный мир предстал пестрым, вульгарным балаганом, лишенным всякой структуры. Ступающая следом Марта — Оливер благоразумно остался дома с Софи — вцепилась в ремешок сумочки. Лицо приемной матери побледнело, а глаза расширились от суеверного, подавляющего оцепенения, свойственного любому магглу, внезапно брошенному в эпицентр невозможного. Возглавлявшая эту странную процессию профессор МакГонагалл, затянутая в строгую изумрудную мантию, сделала шаг вперед и выжидающе посмотрела на подопечную. За десятилетия работы в Хогвартсе она привыкла к одному и тому же сценарию: дети из обычных семей замирали на этом самом месте с приоткрытыми ртами, ослепленные восторгом, пока их родители боролись с шоком. Однако Гвендолин не выказала и тени детского восхищения. Переступив границу магического мира уверенным шагом, она сохранила на лице непроницаемую холодность, хотя внутри уже просыпалось жадное, острое любопытство. Выставленные за мутными стеклами витрин самопомешивающиеся котлы, мерцающие в пузатых флаконах зелья и отполированные древки новых метел неминуемо приковывали ее внимание. Впитав общую картину, бывшая графиня переключилась на местных обитателей. Пестрая, безостановочно текущая мимо толпа волшебников в подметающих брусчатку мантиях немыслимых расцветок жила в своем собственном ритме. Они громко, перекрикивая уханье сов, торговались у заваленных диковинками прилавков, смеялись, сталкиваясь в тесных проходах, и с поразительной, почти бытовой небрежностью взмахивали палочками, заставляя пузатые свертки послушно плыть по воздуху. — Идемте, миссис и мисс Бейтс, — голос МакГонагалл прозвучал суше обычного. В строгом взгляде преподавательницы мелькнула тень профессионального беспокойства — реакция этой девочки выбивалась из всех известных шаблонов, создавая резкий, неестественный контраст с едва стоящей на ногах матерью. — Нам предстоит посетить банк «Гринготтс» для обмена валюты, а затем перейти к списку покупок. Спуск в подземелья гоблинского банка окончательно добил Марту, которая на ватных ногах следовала за профессором, стараясь не смотреть на клерков. Однако, ведомая уязвленной родительской гордостью, она настояла на том, чтобы обменять у гоблинов и часть скромных семейных сбережений — чтобы у Гвендолин были свои собственные карманные деньги, а не только школьная помощь. Для самой Гвендолин встреча с существами, чьи черные провалы глаз и бритвенно-острые зубы не сулили ничего доброго, не вызвала ни дрожи, ни отторжения. Напротив, в ней проснулось мрачное, циничное удовлетворение. Местная финансовая система охранялась созданиями, чья жестокость была откровенно написана на лицах, и это казалось ей предельно логичным. Это вызывало уважение. Золото и власть во все времена требовали клыков, а не приветливых улыбок. Когда с котлом, пугающе толстыми учебниками и ингредиентами для зелий было покончено, МакГонагалл остановилась перед обшарпанным зданием. Над выцветшей деревянной дверью висела потускневшая вывеска с облупившейся позолотой: «Олливандер. Производители волшебных палочек с 382 года до н. э.». Внутри лавки тысячи узких коробочек громоздились на полках до самого потолка, создавая клаустрофобную атмосферу. Пространство здесь буквально вибрировало от спящей, законсервированной в этих стенах силы, заставившей Марту нервно передернуть плечами и остаться стоять у самой двери. — Добрый день, — раздался шелестящий голос из глубины стеллажей. Гвендолин медленно повернула голову, наблюдая, как из мрака выплывает старик с выцветшими, огромными лунными глазами. Скользнув взглядом по профессору и сжавшейся в углу Марте, Олливандер немедленно перевел внимание на одиннадцатилетнюю девочку. В его глазах, привыкших читать чужие души сквозь радужку, зажегся странный, голодный интерес. — Интересно… — прошептал мастер, бесшумно приближаясь. Он подался вперед, явно пытаясь заглянуть за ледяной фасад ее спокойствия. — Очень, очень интересно. Обычно я вижу нетерпение. Я вижу страх. Я вижу искру детского чуда. А что же я вижу здесь? Гвендолин выдержала этот рентгеновский взгляд, даже не моргнув. Она смотрела на него прямо, открыто и настораживающе серьезно. Олливандер сдался первым, отступив на шаг. На его морщинистом лице проступило едва заметное замешательство, мгновенно сменившееся деловой сосредоточенностью. — Что ж. Посмотрим, что скажет магия. Какая рука у вас рабочая, мисс? — Правая. Серебряная рулетка сама собой зазмеилась вокруг ее запястий и предплечий, снимая мерки, пока старик нырял в узкие проходы, вытаскивая коробки. — Ясень и сердечная жила дракона. Девять дюймов, неподатливая. Едва Олливандер вложил гладкое дерево ей в ладонь, Гвендолин даже не успела им взмахнуть — палочка осталась мертвой веткой. Мастер выхватил ее почти сразу. — Нет, нет, совершенно не то. Слишком агрессивно, слишком прямолинейно. Попробуем это: бук и волос единорога. Десять дюймов. Дерево в пальцах чуть потеплело, но внутри девочки мгновенно поднялась отторгающая волна. Единорог требовал абсолютной чистоты намерений, некой светлой, жертвенной рыцарской глупости, которой в бывшей графине не было и в помине. Вырвавшиеся с конца искры оказались тусклыми и серыми, как пепел. Коробочки угрожающе множились на прилавке: десять, пятнадцать, двадцать вариантов. МакГонагалл молча стояла у двери, скрестив руки на груди, и ее лицо с каждой минутой становилось все более задумчивым. Марта испуганно переводила взгляд с дочери на гору отвергнутого дерева. Олливандер больше не улыбался. Тяжело дыша, с фанатичным огнем в бледных глазах, он перестал предлагать покладистые варианты, уходя все глубже в стеллажи. — Сложный клиент. Беспрецедентно требовательный, — бормотал он себе под нос, возвращаясь с вытянутой черной коробкой и осторожно снимая крышку. — Терновник и сердечная жила дракона. Одиннадцать с половиной дюймов. Исключительно жесткая. Терновник, мисс Бейтс, это древесина воина. Палочки из него проявляют свою истинную силу и преданность лишь после того, как их владелец пройдет вместе с ними через серьезную опасность или невыносимую боль. Гвендолин протянула руку, и едва ее пальцы сомкнулись на темной, почти черной рукояти, воздух в тесной лавке резко, с физически ощутимым щелчком разрядился. Тяжелая, властная вибрация прошла от запястья до самого плеча, отзываясь в каждом позвонке. Это не было радостным пением магии или легкомысленным снопом золотых искр, о которых писали в детских книгах. Это ощущалось так, словно ей в ладонь лег идеально сбалансированный, снятый с предохранителя револьвер. Чувство смертоносной, холодной завершенности. Оружие признало ее право на выстрел. Кончик терновой палочки вспыхнул ровным, густым, как артериальная кровь, багровым светом и тут же погас, оставив после себя лишь терпкий привкус жженого дерева. Олливандер медленно, судорожно выдохнул. — Тринадцать галлеонов, мисс. И позвольте дать вам один совет… — перегнувшись через прилавок, он понизил голос до шепота, предназначенного исключительно для нее. — Палочка выбирает волшебника. Эта палочка не терпит полумер и презирает слабость. Берегитесь того дня, когда вы решите проявить милосердие там, где требуется сталь. Она может вам этого не простить. Молча отсчитав тяжелые золотые монеты из выданного МакГонагалл мешочка и выложив их на прилавок, Гвендолин спрятала терновое дерево в сумку и улыбнулась, посылая невидимый сигнал: «Не переживайте, сэр, я не страдаю милосердием там, где оно не требуется».

***

Вокзал Кингс-Кросс гудел, вибрируя от человеческой суеты, скрежета багажных тележек и раздающихся под высокими сводами объявлений диспетчера. Для Марты и Оливера Бейтсов это первое сентября стало настоящим испытанием на прочность. Знание того, куда именно отправляется их приемная дочь, тяжким грузом давило на плечи, заставляя вздрагивать от каждого громкого звука в толпе. Они отчаянно пытались играть роли обычных родителей, провожающих ребенка в престижный шотландский пансион. Маленькая Софи, жалобными глазами поглядывая на покидающую ее Гвен, стояла смирно, держа Оливера за руку. Замерев у кирпичного барьера между девятой и десятой платформами, Марта с нервозностью человека, отпускающего ребенка на минное поле, принялась в очередной раз одергивать и без того идеально сидящее на девочке пальто. — В Шотландии сыро, Гвен. Не забывай надевать теплые носки, — наставляла она, суетливо поправляя шарф на шее приемной дочери, избегая смотреть ей прямо в глаза. — И пиши нам каждую неделю. Если эта их… школьная еда тебе не подойдет, я пришлю печенье. — Я справлюсь, — Гвендолин шагнула ближе и крепко, с искренней благодарностью обняла Марту, чувствуя, как мелко дрожат плечи женщины. — Обещаю. Оливер, переминаясь и свободной рукой подталкивая к ней тележку с громоздким сундуком, неловко кашлянул. — Учись прилежно, кнопка. И смотри… будь там осторожнее. Не давай себя в обиду. Гвендолин едва заметно кивнула и искренне, открыто улыбнулась: — Большое вам спасибо. За все. Софи, до этого державшаяся из последних сил, вдруг громко всхлипнула и намертво вцепилась в пальто Гвендолин, пряча лицо в ткани. Девочка присела на корточки, обхватив малышку руками. — Эй, ну ты чего? — мягко прошептала Гвендолин, поглаживая Софи по волосам. — Я вернусь на Рождество, оглянуться не успеешь. И обязательно привезу тебе самую настоящую волшебную сладость, договорились? Дождавшись робкого кивка, она поднялась. Пора было идти. Коротко помахав на прощание самым близким людям, которых она знала в этой жизни, Гвендолин развернулась, перехватила ручку тележки и уверенно шагнула прямо в монолитную кирпичную стену. Пространство на долю секунды смазалось, словно смытая дождем акварель, а в следующий миг блеклую маггловскую суету разорвал густой, клубящийся пар и оглушительный, бьющий по перепонкам свист огромного алого паровоза. Платформа 9 и ¾ была забита до отказа. Повсюду сновали волшебники в нелепых мантиях, ухали потревоженные совы, кто-то беспечно левитировал над головами тяжелые чемоданы, кто-то громко прощался, заливаясь слезами. Пробираясь сквозь бурлящую толпу, Гвендолин, не переставая, осматривала людей. И именно тогда ее внимание зацепилось за вопиющую, хаотичную аномалию. У одного из ближайших вагонов кучковалось рыжее семейство. Их было много — целая стая огненно-волосых людей, выделявшихся в пестрой толпе не столько мастью, сколько абсолютно неприличным уровнем шума и полным отсутствием дисциплины. Полная женщина суетливо пересчитывала свой выводок, щедро раздавая наставления и подзатыльники с одинаковой материнской заботой. Отвернувшись, Гвендолин протиснулась к подножке вагона, рывком затащила сундук внутрь и, миновав гомонящих школьников, двинулась по узкому коридору. Обнаружив наконец пустое купе в самом хвосте состава, она задвинула багаж под сиденье и заняла угол у окна. Паровоз дернулся, со скрежетом набирая ход. За мутным стеклом поплыли, ускоряясь, кирпичные своды платформы. Гвендолин раскрыла толстый том, собираясь провести следующие несколько часов в тишине, как вдруг дверь ее купе с бесцеремонным грохотом отъехала в сторону. В проем ввалились двое. Это были те самые рыжие мальчишки из шумного семейства, оставшегося на перроне, — абсолютно одинаковые, долговязые, с усыпанными веснушками лицами, лучащимися неуемной, граничащей с безумием хулиганской энергией. То, что они, как и она, ехали в Хогвартс впервые, безошибочно читалось по отсутствию гербовых нашивок факультетов. Забросив свои видавшие виды сундуки на багажные полки с небрежной грацией балаганных жонглеров, они наконец-то соизволили обратить внимание на занятый угол. — О, свободно! — жизнерадостно выдал первый, без приглашения плюхнувшись на дерматиновое сиденье прямо напротив Гвендолин. — Везде забито так, словно мы маринованные флоббер-черви в банке, — подхватил второй, бесцеремонно усаживаясь рядом с братом. — Я Фред Уизли. А это Джордж Уизли. Ну, или наоборот. Наша матушка до сих пор путается, так что мы и сами уже не уверены. Близнецы синхронно уставились на незнакомку, выжидая ответной реакции. Гвендолин прикрыла книгу, заложив страницу пальцем, и вежливо, хотя и несколько сдержанно, улыбнулась. — Гвендолин Бейтс. Рада знакомству. Джордж шутливо примирительно поднял руки, откидываясь на спинку сиденья, а Фред, уперев локти в колени, с бесцеремонным, почти научным любопытством подался вперед. — Слушай, Бейтс, а ты всегда такая бледная? — без обиняков поинтересовался он. — Или это от восторга перед предстоящей учебой? Гвендолин не соизволила ответить, лишь дернула уголком губ, но тут в разговор вмешался Джордж. Его хулиганская улыбка вдруг погасла, сменившись странным, задумчивым прищуром. — Погоди-ка, Фордж. Посмотри на нее повнимательнее, — он склонил голову набок, разглядывая Гвендолин так пристально, будто читал сложный шифр. — Ничего не напоминает? Эта фарфоровая кожа. И волосы… черные, как вороново крыло. — И глаза, — подхватил Фред, мгновенно уловив мысль брата. Он прищелкнул пальцами, указывая на Гвендолин. — Холодные, стальные… почти прозрачно-серые. Жутковатые, если честно. Бейтс, а кто, говоришь, твои родители? Мы знаем почти все магические семьи, но Бейтсов среди них точно нет. — Мои родители — магглы, — невозмутимо ответила Гвендолин, легко пожав плечами. Повисла короткая пауза. Близнецы переглянулись с явным недоумением. — Магглы? Серьезно? — протянул Фред, откидываясь на спинку дивана. — Тогда это просто какое-то сумасшедшее совпадение. Хотя глупо было бы полагать иначе. Знаешь, на платформе мы видели одного парня. Тоже первокурсника. — Джулиан Веспер, — кивнул Джордж, скривившись так, словно прожевал слизняка. — Напыщенный маленький индюк. Стоял там в окружении всей своей свиты: бабка, дед, отец, мать — смотрели на всех, как на плесень под подошвой. — Так вот, Бейтс, — Фред снова посмотрел на Гвендолин, и в его глазах заплясала откровенная интрига. — У Весперов есть отличительная черта — черные волосы, мертвенная бледность и серые глаза. Ну, ты, наверное, уже поняла. Они смотрят на мир, как на навозную кучу. Прямо как Малфои, только те еще и светятся от собственной значимости, как начищенные кнатты. — Фред, она же магглорожденная! — Ой, точно! — Фред хлопнул себя по лбу. — Малфои — это такие ребята, для которых чистота крови важнее воздуха. Древняя семейка, помешанная на своем величии. В общем, если увидишь блондина с выражением «я вас всех сейчас куплю и продам» — это Малфой. Держаться от них лучше подальше. Гвендолин лишь едва заметно повела плечом, отметив для себя новую информацию. Братья Уизли, выросшие на слухах магической Британии, охотно продолжили: — Весперы — из того же теста, — понизив голос, словно делясь запретным секретом, пояснил Джордж. — У них водятся огромные деньги и еще больше гонора. Но лет двенадцать назад случился грандиозный скандал. Кто-то пустил слух, что их старший сын, прямой наследник, внезапно увлекся запретными темными искусствами, окончательно тронулся умом и стал представлять угрозу даже для близких. Спасая репутацию, старики Весперы без малейших колебаний выжгли его имя с фамильного гобелена, публично отреклись от сумасшедшего отщепенца и передали все права наследования младшему брату — отцу этого самого спесивого Джулиана. Не знаю, кому он так не угодил, но семья у него — нечто. Отречься от собственного сына из-за слухов! — А сам он просто бесследно исчез, — подхватил Фред, задумчиво почесав веснушчатый нос. — Кто-то клялся, что видел его бродяжничающим где-то на континенте, кто-то болтал, что старики тайно заперли его в подземельях своего мэнора подальше от чужих глаз. Но в приличном обществе о нем больше не заикаются. Гвендолин смотрела в окно на проносящиеся мимо зеленые холмы, пока внутри нее с ледяным щелчком вставали на свои места разрозненные шестеренки прошлого. Близнецы могли сколько угодно верить в эту вылизанную, безупречную сказку о трагическом безумии чистокровного аристократа. Но она-то прекрасно знала настоящую, донельзя прозаичную правду, заставившую Весперов спешно сочинять легенды о сумасшествии. В памяти вновь всплыли холодные, полные брезгливого презрения глаза деда, смотревшего на нее как на генетический мусор. Весперы были непоколебимо уверенные, что слабая, едва наделенная магией девчонка-полукровка попросту сгниет в маггловских трущобах, не оставив и грязного следа на репутации древнего рода. Каким же сокрушительным ударом станет для этих высокомерных фанатиков крови новость о том, что плод этой связи не только выжил, но и посмел переступить порог Хогвартса. Где-то в другом вагоне, отделенный лишь чередой скрипучих тамбуров, прямо сейчас ехал Джулиан Веспер — ее двоюродный брат. Главным сейчас было ни в коем случае не выдать себя. Узнай эти старые стервятники, что презираемая девчонка не сдохла в канаве, как они планировали, — они непременно попытаются исправить оплошность. Влияния и золота Весперов с лихвой хватит на то, чтобы организовать любой «несчастный случай» в школьных коридорах. Поэтому она будет молчать, надежно укрывшись за невзрачной маггловской фамилией Бейтс. Будет наблюдать из тени. Эта встреча оказалась великолепным стратегическим шансом. Дослушав рассказ близнецов до конца, Гвендолин слегка нахмурилась, изобразив легкое беспокойство обычной магглорожденной девочки, впервые услышавшей о мрачных магических семьях. — Какая жуткая история, — негромко произнесла она, опуская взгляд на обложку своей книги. — Отречься от собственного сына из-за слухов… Спасибо, что предупредили. Постараюсь держаться от этого Джулиана подальше… — Обращайся! — самодовольно хмыкнул Фред, явно довольный произведенным эффектом. — А теперь, если вы не против, я бы хотела немного почитать, — Гвендолин послала им еще одну вежливую, но дистанцирующую улыбку. — От вокзальной суеты жутко разболелась голова. — Как скажете, миледи, — отсалютовал Фред, откидываясь на сиденье и доставая из кармана коробку с какими-то подозрительно тикающими конфетами. — Мы сама тишина. Гвендолин вновь открыла книгу, глядя на строчки, но не читая ни слова. Идеально. Маска сработала безупречно, и двое самых болтливых парней в поезде не увидели в ней ничего, кроме спокойной, воспитанной магглорожденной. Игра началась.