Don’t Go Offline

      Высокая фигура обрисовывается из тени коридора уверенно, заставляя дыхание на мгновение сбиться. Джеймс замирает с протянутой к дверце холодильника рукой, пока Мартин медленными шагами выходит на кухонный свет и останавливается от него в паре шагов. Первым разговор не начинает, но лицо такое же, как на их личном секрете — на селфи, которое он сделал специально для него. Без образа весельчака. Без маски добродушного компанейского парня. Без того огонька юношеского максимализма.              Джеймс переминается с ноги на ногу и упирается плечом в холодильник, всё же скрещивая руки на груди, как и планировал. Смотрит выжидательно, немного отстранённо и холодно — как умеет, когда социальная батарейка на минусе. Но в данном случае, он просто немного устал от странного поведения согруппника и хочет поговорить об этом. О том, что весь день тянется следом. О напряжении, которое возникло с нихуя.              Мартин не мнётся внешне, но и не решается говорить первым. Стоит, сунув руки в карманы спортивных широких штанов, сканирует своими тёмными глазами в ответ. Скользит взглядом от лица напротив и вниз, чуть ли не до самых ног. Оценивает или что? Прикидывает модный образ? Может, прикинешь пару фраз вслух? А, нет. Делает ещё шаг навстречу и снова останавливается — нарушая личное пространство, чувствуя чужое тепло. Кажется, пытается вывести из себя. Или подключает к работе свой шарм, опуская одну руку на холодильник, поверх роста Джеймса. Вот же ублюдок, ещё и пользуется тем, что выше.              — Смелый только по переписке? — удручённо выдыхает Джеймс, делая первый словесный шаг. А что ещё остаётся делать, кроме как подавать пример для младшего поколения, как заводить разговор? Томные гляделки — это слишком долго.              — Хочешь, чтобы смелым был не только по переписке? — этот придурок склоняет голову вбок и смотрит. Смотрит так, что Джеймс растерялся бы, если бы заранее не принял психологически защитную позу, закрывшись собственными руками.              — Мартин, да что с тобой такое? — нахер это хождение вокруг да около. Брови хмурятся, но на лице ни капли злости. Джеймсу необходимо понять, что происходит в голове их лидера, который является чуть ли не единственной его настоящей поддержкой в руководстве группы подростков.              Маска Мартина ломается, и он глубоко выдыхает — шумно, почти сквозь зубы. Отводит лицо в сторону и прикрывает глаза, словно складывая все мысли воедино. Или унимая накатившую непонятно из-за чего злость. Или… не злость. Джеймс это понимает в тот самый микро-момент, когда тёмные глаза снова смотрят на него, а голос отдаётся назревающим штормом в черепной коробке. И отчего-то в груди.              — Блядь, Джеймс, я совершенно не думал, что к этому всё приведёт.              Его голос тихий, но не шёпот. Тот самый низкий тон, который он использовал, чтобы успокаивать бунтующих ребят и акцентировать на себе внимание. Джеймс на это редко купался, но теперь-то он почувствовал эффект на себе.              — Я надеялся, что это само-собой как-то развеется. Или ты нахуй меня пошлёшь.              Мартин закатил глаза, выражаясь прямо и без прикрас. Такой сюжет тоже существовал бы, но у Джеймса на тот момент переписки было другое настроение. Хорошо или плохо — пока не до конца понятно.              — Заигноришь. Да всё, что угодно. Но не начнёшь реагировать на эти тупые подкаты. Чёрт, вот зачем ты это сделал? Я ж сплю и вижу, как поджимаю тебя под себя, — бессильное шипение, чтобы никто не услышал этот прорыв эмоций. — Ты вообще видел себя со стороны? Прости, я знаю, как тебе не нравится, когда тебя сексуализируют, но это пиздец. Мой мозг просто отказывается иногда работать рядом с тобой.              Начинается медленное саморазрушение подросткового сознания тысячью вопросами без ответов. Джеймс сам-то не знает, как помочь, не знает, что и ответить на это. Слушает этот душераздирающий поток признания уже словами. Чувствует, как тёмные глаза скользят по его лицу, шее и плечам, чуть ли не мысленно раздевают от домашней свободной одежды. Каждое слово бьёт глубже и глубже, вгоняя блестящий гвоздь в крышку гроба — увереннее и увереннее. Что делать в такой ситуации? Кто-нибудь в курсе? Э, Конхо, где тебя носит, когда ты так нужен со своей спонтанной идеей доебаться до всего сущего? Может, уже зайдёшь на кухню? Сонхён, принеси огнетушитель, пожалуйста.              Мартин вдыхает глубоко и немного выпрямляется — то ли ему самому воздуха не хватает от накала признания, то ли… сбежать решил? Джеймс хмурится от этого жеста и уже готов словить его, если увидит хотя бы малейший намёк на бегство. Потому что этот разговор нельзя оставлять просто так — в тишине кухни. Даже с учётом того, что ответ не находится сразу. Да он и спустя минуту не находится. Две. Пять. Они просто стоят друг напротив друга и смотрят то мимо, то насквозь. Но никак не в глаза. Рассосётся ли этот поворот судьбы сам собой, если его закинуть куда подальше? Или всё же помешает работе коллектива, что только-только дебютировал? Ёптваю мать, к такому Джеймса совершенно не готовили.              — Ладно, извини, забудем, — комкано произносит Мартин и наконец убирает руку от холодильника, позволяя Джеймсу самому выпрямиться и почувствовать чуть больше свободы. — Сделаем вид, что ничего не было.              — Нет.              Ответ вырывается слишком резко и холодно. Как мачете по сочной листве, разрывая заодно плоть и сухожилия собеседника. Мартин дёргается и застывает. С тем самым не пробивным выражением лица, когда он не то, что сконцентрирован, — он немного в ступоре и ахуе. Готовится мысленно к спору или даже ссоре.              — Чего ты ожидал от меня? — говорит Джеймс, стараясь звучать как можно мягче в напряжённой тишине. И глуше, чтобы молодёжь за стенкой не стала заинтересованно подслушивать.              — Да вообще ничего, — коротко фыркает Мартин, немного смягчаясь от интонации хёна. Чувствует, что его не упрекают и что он никого не разочаровал. Поняли и, возможно, приняли. Всё ещё напряжён телом, но широкие плечи опустились.              — Ничего? — хмыкает с полуулыбкой Джеймс.              — Ничего, — так же бурчит этот двухметровый подросток, стушевавшись быстрее, чем завёлся. Хотя какое «стушевался» — он чувствует своих согруппников так же хорошо, как и сам Джеймс. Не удивительно, что тон общения сменился.              — А что насчёт продолжения?              И вот тут Джеймс решает сам включиться в игру, отбив себе последние голоса разума деревянным судебным молотком. Да хер с ним, как будет — так будет. Им ещё несколько лет, как минимум, работать вместе. Назовём это «налаживание отношений». Мало что ли групп, где участники фансервис устраивают? Господи, Джеймс, сейчас же речь о чём-то большем, чем обнимашки на сцене, ёмаё…              — Ты издеваешься? — Мартин закатывает глаза, как от назойливого тупого вопроса. Хотя, почему «как»? Со своей стороны он уже всё сделал и сказал, чтобы обозначить свою позицию.              — Нет, всего лишь уточняю, — Джеймс пожимает плечом и обходит его сбоку, нарочито медленно. Проверяя реакцию. Провоцируя его действия. Ему что, одному лишь делать первые шаги? Или те смс — уже охереть какой шаг? Серьёзно? Скажем так, Чжао их с сотню листал ежедневно под их клипами и интервью.              — Да ты, блядь, точно издеваешься.              Рывок не резкий, но весьма настойчивый. Максимально пытающийся быть плавным, чтобы не впечатать со всей силы поясницей в столешницу кухонной тумбы. Расставляя руки по обе стороны. Закрывая собой. Преграждая путь к отступлению. Возвышаясь напротив, теперь не позволяя ускользнуть от разговора. Это уже другая степень доверия, действительно.              Джеймс дышит глубоко и сбивчиво — доигрался с нетерпеливым. Куда подевалась вся эта уверенность и собранность? Сколько раз ты бывал в гораздо худших ситуациях, но виду не подавал? А тут тебя всего лишь развернули и временно перекрыли выход, из-за чего ты снова зажался и обхватил себя руками. Не скрестил руки на груди, а именно обхватил себя. Хорошо, хоть лицо не выдаёт эмоций — оно твой эталон, твоя обложка, — всё, как по учебнику. Но поза тела всё равно говорит сама за себя.              А Мартин видит это воочию. Ему даже додумывать не надо — считывает каждое движение напротив. Самому неприятно созерцать такое поведение, но не может противостоять собственным желаниям. Слишком долго. Слишком. Он боролся с собой. Уговаривал себя. Ставил условия. Угрожал. Но если бы и дальше притворялся — сломался бы в самый неподходящий момент. Что ещё хуже — сорвался бы, у всех на виду. Его поставили лидером за крепкий характер, за силу воли и ясный ум. Не только за творческий потенциал. И все эти надежды огромной компании и менеджеров оказались бы растоптаны, если бы он и дальше молчал. Ох уж это скорое насильное взросление, когда, ещё будучи подростком, тебе приходится нести ответственность за гораздо большее, чем купленный предками лаптоп. Как же это, блядь, разрывает изнутри.              — Не надо, — шепчет Джеймс и сам удивляется тому, как неуверенно звучит его голос. Не потому что хочет продолжения прямо сейчас и ему, ахуеть как, приятно чувствовать себя сабмиссивом. Потому что этот момент могут увидеть другие, и надо попытаться вернуть Мартина из мыслей.              — Почему? — задаёт наиглупейший вопрос, но с места не двигается. Только смотрит этим уставшим взглядом выгоревшей души.              — Не здесь, — чем фразы короче, тем они безопаснее. Джеймс краем глаза следит за выходом в коридор, готовый в любой момент подорваться.              — А где? — Мартин даже не спрашивает, не уточняет о чём именно речь. Он уже проявил уверенность в своём решении. Просто стоит и шелохнуться не решается, потому что назад пути не будет. Да и вперёд пути нет, пока Джеймс находится в режиме старшего.              — Завтра, в студии, — выпаливает Джеймс быстро и скомканно, лишь бы хоть что-то ответить.              Лишь бы не чувствовать себя уязвимым. Лишь бы эти тёмные глаза не смотрели в самую душу. Ещё и это выражение лица — просьба, самая настоящая мольба, вперемешку с едва контролируемым вожделением. Как мученик, который вроде бы понимает свой грех, но готовый снова и снова следовать за ним.              — Ты же понимаешь, что я буду ждать? — Мартине не угрожает. Во всяком случае, пытается. В таком расположении тел это явно выглядит иначе, но ничего с этим поделать не может.              Его тянет, как ебучий магнит. Особенно, когда не отталкивают. И, сука, не дают придвинуться ближе. Хотя, что мешает взять силой? В приступе отчаяния, посыпав голову воображаемым пеплом, прижаться ближе и склониться? Желание, чтобы его не избегали потом. Какое же издевательское блядство.              Джеймс смотрит холодно, но с неозвученным состраданием в едва нахмуренных бровях. Это режет глубже любого ножа. Хочется, чтобы он посмотрел не просто, как на коллегу. И уж, тем более, не как на младшего. Не как на очередного зануду, что желает вторгнуться в его жизнь, потому что он красивый… блядь, Мартина самого от себя передёргивает, потому что он прекрасно слышал и знал, какому давлению Джеймс подвергался извне в прошлом — к счастью или к сожалению, — несостоявшемся коллективе. Как к нему относились, из-за того, что он был там младшим. Как к нему откровенно приставали… Мартина буквально шарахает от этого ещё больше. Господи, что он делает.              Пальцы до побелевших костяшек сжимают столешницу по бокам от Джеймса, а на душе скребётся отвращение к самому себе. И оно скребётся, рвёт и мечет, дерётся с чувством тяги и уважения к человеку, что сам вытаскивал Мартина из запутанных состояний во время дебюта и тренировок. Вот так ты решил отблагодарить его? Своим давлением?              — Завтра, — повторяет Джеймс, и его голос возвращает из пожирающих изнутри мыслей.              Он не звучит сталью. Не звучит страхом. Чуть проскальзывает уверенностью и спокойствием. Держит свою роль того, кто не имеет права развалиться? Блядь, Джеймс, не надо так, прошу тебя. Но всё, что Мартин может сделать в ответ — смиренно кивнуть головой. Снова.              — Руки, — коротко говорит Джеймс, и это заставляет нахмуриться, не действуя. Тогда он опускает свои, ослабляя хватку собственных предплечий, и выпрямляется. Становится ближе. Опасно для данного момента. Снова уточняет? Или что? На кой чёрт ходит по самому краю самосознания?              — Вы подраться решили? — звучит голос Джухуна из коридора, и спустя секунду появляется он сам. Настолько неожиданно, что всё естество сжимается до размера атома. Приехали, конечная нервозности. — Может, не надо?              — Всё в порядке, — Джеймс старается выглядеть умиротворённо. И делает то, что совсем не надо. Кладёт свою ладонь на плечо Мартина и чуть тормошит.              И вот она — жестокая реальность, полосящая кожу тонкими порезами. Оставляя за собой не след тёплой ладони, а самый настоящий кровоточащий узор. Потому что это прикосновение — ложь. Оно заботливое, оно чуткое, оно робкое. Но уверенное, исключительно из-за расстановки «старший-младший» и «коллеги». Признание этого ничем не легче осознания тяги. Мартин даже не пытается давить из себя улыбку, переводя взгляд со стены за спиной Джеймса на сонного Джухуна.              — Завалите Конхо с Сонхёном, их ор слышен повсюду, — зевает он, едва стоя на ногах. Да, кого-то сегодняшняя репетиция всё же довела.              Джеймс кивает головой и снова улыбается этой своей модельной заботливой улыбкой. Осточертевшей до самого дна. Которую хочется смять в поцелуе. Мартин медленно моргает, выдыхает и уходит.              Вообще уходит, потому что сейчас совершенно неподходящее время. Для всего. Для попытки продолжить разговор с Джеймсом. Для утешения Джухуна, чтобы тот шёл дальше спать. Для вечернего чаепития. Для усмирения Конхо с Сонхёном. Сейчас это вообще всё мимо.              Мартина чуть не прорвало от своих чувств, от привязанности. От тёмных глаз напротив. Он буквально держался за последние ручники здравого рассудка, чтобы не двинуться ближе. Чтобы не надавить. Чтобы потом не жалеть. Блядь, это такой ужас, что самому стыдно. Ответственный человек, лицо их группы, а срывается из-за паскудного желания. Из-за того, что тянет. Пиздец, ни к кому так никогда не тянуло, даже в средней школе, когда переходный возраст только начинался! А тут к коллеге. К парню! К человеку, который сам, хоть и имея опыт работы в коллективе, — из-за обстоятельств внутри компании, учился всему заново. Потому что теперь имел другую роль и ещё больше лет закалки за спиной.              Это рвало и метало изнутри до самого погружения в сон. Мартин даже не обратил внимание, когда в комнату завалились младшие. Не обратил внимания, как они тщетно пытались его разбудить. Он был погружён в полудрёму на грани с кошмарами реальности, почти с сонным параличом, который крепко держал за горло и не давал вдохнуть. Уж лучше бы окончательно задушил.