Don’t Go Offline

      Следующие сутки Мартин держится исключительно на остатках самоконтроля и благодарности парням, которые весь день ходят вокруг да около. Сонхён снова не знает, что брать с собой в поездку, и перебирает одежду с видом, будто видит её впервые. Конхо, конечно же, подхватывает каждую откинутую в сторону вещь и примеряет её. Джухун вовсе потерянно перемещается по общежитию, больше уделяя внимание ежедневным делам, нежели сборам, — перекусил находу, даже помыл за всеми посуду. Только Джеймс, как и свойственно хёну, собрал свой чемодан и теперь с мягкой усталой улыбкой наблюдал за копошащимися в гардеробной младшими.              Поначалу всё было мирно и спокойно — привычно. Музыка, шутки, смех, азарт предстоящей поездки и выступления. Энергия через край, вырывающаяся громкими голосами и случайными танцами. Но чем ближе становится вечер, тем гуще ощущается напряжение в воздухе. Сумки всё ещё не готовы к поездке, а времени остаётся только на пару часов сна.              — Не забудьте зарядки для телефонов, — кидает Джеймс перед тем, как покинуть комнату. — Или хотя бы power-банки проверьте.              — Ты уже уходишь? — расстроенно оборачивается на него Конхо, так и замерев с кепкой в руках.              — А вдруг мы что-то забудем? — подхватывает кривой улыбкой Сонхён, хотя ему волноваться точно не стоит — его чемодан заполнен хотя бы наполовину.              — Значит, в следующий раз будете внимательнее, — тихо смеётся Чжао и с коротким «пока-пока» покидает гардеробную.              Мартин в этот момент в главном зале собирает свою аппаратуру в рюкзак. Решает начать с простейшего, пока неродные близнецы занимают комнату. Или же держится на осознанном расстоянии, чтобы лишний раз не двинуться слишком близко к Джеймсу. Впереди — перелёт. Встреча с фанатами. Концерт. Совместное с ним проживание. Если сейчас поддаться чувствам влечения, то всё пойдёт через откровенное место. Надо держаться, хотя бы чуть-чуть. Приличия ради. Сонхён и так за завтраком слишком многозначительно погладывал на них. Но ничего не спрашивал, не говорил. Только тёмные глаза бегали туда-сюда. Почти, как обычно. Ага, конечно. Мартин усмехается сам себе и лишний раз благодарит вселенную за то, что это именно он застал их двоих, а не тот же Конхо, например. Джухун тоже не выдал бы их секрета, но наверняка полез бы с разговорами за жизнь. Проявил бы таким образом свою заботу и понимание. Спасибо, пока что такое тоже не было необходимо.              J:       Не забудь переходник для лаптопа.              Губы растягиваются едва уловимой улыбкой, зато внутри — самый настоящий взрыв. Не ядерной бомбы, оставляющей чувство агрессии и безнадёги. Нет. Волна тёплых чувств — умиротворяющих, как летний ветер в Лос-Анджелесе. Удивительно, как маленькие проявления заботы со стороны старшего так сильно привязали Мартина к себе. Он таял, как мороженое под солнцем, когда Чжао в обычной повседневности спрашивал его о самочувствии или давал советы, как и что сделать лучше. Неужели, он сам не понимал, что таким образом всё сильнее притягивает к себе подростка, влюблённого в него по самые уши? Так глупо и наивно, что хотелось ластиться котёнком возле собранного хёна и слушать его во всём.              М:       Ты уже спать пошёл?              J:       Да. Проследи за ребятами, чтобы не забыли зубные щётки.              Короткий смешок срывается сам собой, и Мартин ловит себя на странной, но приятной мысли. Его переполняет благодарность, что в их группе есть Джеймс, который пускай и дурачится на интервью и встречах с фанатами, но в реальности оборачивается именно тем, кто отстоит не только свои права, но и младших. То ли действительно некогда роль макнэ сделала своё дело, и он помнит, какого это в юном возрасте столкнуться с популярностью и самостоятельностью. То ли эта забота встроена в его характер, как и ещё с десяток качеств, которые делают из него того, кто он есть. Начинающий, но уже успешный хореограф. Великолепный танцор. Певец с необычным голосом. Айдол с запоминающейся внешностью. Хён, вытягивающий двухметрового лидера с задних рядов, чтобы заставить того проявить себя, а не стоять молча.              Хочется зайти в комнату интровертов и хотя бы пару минут побыть рядом. Присесть на край постели, ненавязчиво переплести пальцы рук или вовсе сжать тонкое запястье. Склониться и мягко коснуться губами виска, вложив в этот жест всю заботу, которой хочется одаривать в ответ. Но проблем, не позволяющих исполнить это желание, уйма. Начиная от невозможности дойти до комнаты незамеченным, заканчивая желанием остаться рядом, как можно, дольше. Да и самому Джеймсу надо дать отдохнуть на фоне его графика, который состроен плотнее остальных. Казалось бы, они все в одной группе, значит и расписание у них должно быть идентичным. Но — нет. Компания всегда слишком сильно держалась за тех, кто проявляет себя, и загружает их больше обычного. Чтобы вытянуть максимум, пока есть возможность.              М:       Прослежу. Отдыхай              J:       И ты закругляйся скорее.              Ещё на подъезде к аэропорту менеджер получает сообщение от охраны, что людей больше обычного. Это естественная практика, которой не стоит обычно удивляться. Но недовольный выдох с переднего сидения извещает о том, что что-то пошло не так.              — Что-то случилось? — Мартин склоняется вперёд и обращает на себя внимание хёна, который сидит на пассажирском рядом с шофёром.              — Наушники дома забыл, — голос спокойный, но проскальзывают нотки раздражения на самого себя. — Всё взял, всё перепроверил, а наушники оставил в коридоре, — тихая усмешка, вместо слова «идиот».              — Возьми мои, — руки тут же стягивают со своей шеи белый шнур и протягивают их. Без задней мысли, что самому придётся терпеть девчачьи визги со всех сторон.              — А как же ты? — Джеймс оборачивает голову и смотрит встревоженно. Явно не хочет доставлять своей забывчивостью дискомфорт кому-то другому. Почти смущается, но забота за младшего перекрывает это чувство.              — Попробую без них, — улыбка тёплая и уверенная, которая должна успокаивать.              Потому что наблюдать за тем, как Джеймс тушуется от криков со всех сторон, — отвратительно. Внутри всё сжимается и кусается от созерцания того, как каждая мышца на лице хёна напрягается от вспышек камер и телефонов. Была бы возможность — Мартин шёл бы ещё ближе. Огораживал бы его, как личный охранник. К слову сказать, телохранители в этот раз выполняют свою работу с особой настойчивостью и профессионализмом — буквально отпихивают навязчивых фанатов от пространства вокруг них, даже иногда не пропуская репортёров ближе, чем на три метра. Это успокаивает, но только немного. Потому что Джеймс идёт спереди уверенно и быстрее повседневной своей походки — старается ускользнуть из-под надоедливой съёмки. Он благодарен фанатам и любит их всем сердцем, но неконтролируемая толкучка всегда вызывает в нём зарождающуюся панику и раздражение.              Мартин идёт следом, то и дело следя за его макушкой в хаосе ребят и охранников. Сейчас бы ускориться и протиснуться к нему ближе, но он — лидер, и кому, как не ему, надо улыбаться журналистам и блогерам, отвечая на каждый заезженный вопрос и пожелание хорошего шоу. Хоть бы один раз им дали спокойно пройти до регистрационного пункта, а не ощущать себя цирковыми животными на представлении.              Нагнать хёна удаётся только у самых ворот к паспортному контролю. Джеймс специально пропускает младших вперёд, почти огораживая их, как ещё один охранник. Терпеливо дожидается, пока каждого проверят и пропустят дальше. На этом моменте Мартин наконец делает то, что хотел всю дорогу. Располагается вплотную за его спиной и чуть склоняет голову ниже. Выпрямляется в спине, становясь ещё выше и шире. Даёт почувствовать своё присутствие и защиту. Готовность успокоить, если тонкие пальцы, сжимающие паспорт и билет, начнут дрожать сильнее. Благо на нём солнечные очки, и никто не видит того внимательного взгляда, которым Эдвардс следит за старшим. Буквально вцепился в него глазами — а была бы возможность, то ещё и держал бы руками.              — Наконец, — глубокий вдох срывается с соседнего кресла.              Каждый проход по аэропорту в Сеуле — как уровень в игре на выживание. Шаг не туда, слово чуть громче — и это будут обсасывать во всех социальных сетях двадцать первого века. Хотя, тем даже лучше, если внимание общества будет больше концентрироваться на их речах, нежели на том, как они взаимодействуют друг с другом. Потому что в один момент на эскалаторе до нужного гейта широкая ладонь всё равно скользнула по напряжённому боку спереди.              — Спасибо, — уже тише говорит Джеймс и протягивает наушники. — Выручил.              — И выручил бы вновь, — улыбается Мартин и тут же замирает, потому что по правую от хёна руку садится Джухун.              — Вы, как хотите, а я ночью не спал, — тут же выдаёт одногодка, и за это благословение хочется поцеловать его в лоб. — Надеюсь, вас не приспичит пойти в туалет во время перелёта. Я вас не пропущу.              — Спи, мы не потревожим, — успокаивает его Чжао, и от этой заботливой интонации Эдвардса почти ведёт до облаков.              Перелёт проходит тихо и весьма быстро. И если первый пункт радует, то от второго хочется протяжно и недовольно промычать. Все эти пару часов рука Мартина лежит на собственном бедре, а Джеймс очень легко — почти невесомо — и со своей притягательной улыбкой водит кончиками пальцев по оголённому предплечью. Гладит подушечками вены на запястье, вызывая откровенную дрожь. Тянет линию дальше по светлой коже вплоть до локтевого сгиба. Задерживаясь на чувствительном месте. Вслушивается в то, как Мартин сглатывает и бесшумно вдыхает, стараясь выглядеть непоколебимым. Желанные губы облизывает кончик языка, и Эдвардс качает головой. Господи, когда Джеймс чувствует себя уютно, его настойчивость практически не остановить. И это настолько редкое явление вне их общежития, что Мартин непроизвольно сжимает пальцы в кулак. Привлекая внимание хёна к выступившим венам ещё больше. Как будто его это зачаровывает. Знал бы он, что наблюдать за ним в таком состоянии — так же зачаровывает.              В аэропорту Токио — мирно. Поведение японских фанатов сильно отличается от корейских, пускай и по менталитету обе расы почти идентичны. Не происходит никакой слежки, и никто не тычет в лицо камерами, никто не кричит и не пытается привлечь внимание. Охрана всё так же огораживает ребят от возможных столкновений, но при этом они все выглядят гораздо спокойнее. Для Мартина же самое главное — что Джеймс не зажимается в плечах и идёт расслабленнее, чем на их родине. Странная и несправедливая ирония жизни, когда на, казалось бы, земле, где ты должен чувствовать себя в безопасности, дёргаешься от резких хлопков.              На саундчеке так же всё проходит тихо. Эдвардс, как ответственный лидер, слушает звуковиков и постановщиков. Советуется с их хореографом и менеджером о том, как лучше передвигаться на сцене, которая немного не совпала с их ожиданиями из-за расположения колонок. Джеймс стоит рядом и не вмешивается в принимаемые решения, всецело позволяя лидеру руководить процессом. Мартин от этого млеет, осознавая, что лучше было бы спросить мнение старшего и более опытного в выступлениях человека. Но Чжао доверяет ему и своим молчанием это доказывает. Кивает головой и коротко улыбается, когда глаза цвета миндаля задерживаются на нём дольше положенного.              Интервью так же не привносит чего-то сверхъестественного. Все изо всех сил стараются отвечать на вопросы ранее заученными фразами на японском, но, естественно, из-за усталости и смущения младшие сбиваются. Джеймс, как тот, кто некогда специально подтягивал знания иностранного языка для коммуникации с участниками предыдущей своей группы, тут же подхватывает тушующихся ребят и помогает с произношением. Его рвение не перевести на себя внимание журналиста, а чуть подтолкнуть парней быть увереннее, вызывает трепет и пока ещё контролируемое тепло по отношению к нему. Мартин стоит за спиной хёна и еле сдерживается от прикосновения к выпирающим лопаткам напротив.              Всё обрывается в тот момент, когда после ужина в небольшом местном ресторанчике, они наконец разбредаются по своим номерам. До этого всё происходящее было частью их образов и расписания. Теперь же наступил момент личного времени, которое можно было посвятить себе и своим желаниям.              Желание Мартина оставалось неизменным уже на протяжении которого времени. И со звуком закрывшегося дверного замка и удалённых голосов оставшихся парней, по сознанию будто ударили кувалдой. Потому что все те невинные и лёгкие прикосновения, мимолётные и задерживающиеся взгляды — всё то, что урывками от чужих глаз, удавалось скрывать, — осталось за дверью номера, где они остались вдвоём. Без лишних лиц, без лишних вопросов. После пожелания спокойной ночи и не проспать утренний будильник. Ступор в водовороте с бешеным желанием — незнание что делать дальше и как быть, чтобы не показаться навязчивым и упёртым в своей привязанности и рвении сблизиться. Господи, от понимания, что они остались наедине, Мартин чуть ли не спотыкается на ровном месте, разбирая вещи из своего чемодана.              — Пойдёшь первым в душ? — спрашивает Джеймс между делом, так же вынимая одежду и прочие принадлежности из своей сумки.              — Иди, — сбивчиво отвечает Эдвардс, чувствуя, как собственное сердце готово ускориться до ритма драм-н-бейса.              — Мне понадобится чуть больше времени, — тихо отвечает Чжао, и голос его звучит настолько смущённо, что Мартин непонимающе поднимает на него глаза.              Лицо Джеймса выражает не меньше эмоций, чем душа лидера. Помимо стеснения в нём ещё присутствуют уловимый стыд и страх, прикрытые усталостью после репетиции и мягкостью характера. Мартин медленно окидывает его взглядом — в попытке понять причину беспокойства. Не то чтобы он взволнован долгими ванными процедурами. Всего-навсего не сразу понимает, какими словами расслабить вдруг напрягшегося хёна. Зато, когда понимает в чём именно дело, его прошивает как от разряда молнии. Потому что тюбик, зажатый между домашней футболкой и мягкими штанами, явно не пенка для умывания лица. И осознание того, почему Джеймсу нужно чуть больше времени в душе, чем обычно, подрывает Эдвардса вскочить с кровати и подойти к нему.              — Нет-нет-нет, — шепчет он, потому что понимает, что любое резкое слово и тон могут напрячь Чжао ещё больше. — Нет, постой, не надо.              Ладони мягко опускаются на сжатые предплечья и успокаивающе растирают их. Сердце всё же отправляется в пляс под рёбрами, а Мартин шумно сглатывает. Глаза панически бегают по лицу старшего, ища хотя бы одну зацепку-подсказку о том, что происходящее — шутка. О каких шутках может идти речь, когда они сами к этому шли? Когда он сам провоцировал его своими сообщениями? Когда пальцы слишком сильно сжимаются на плечах?              — Что? Почему? — Джеймс не хмурится, и это выбивает ещё сильнее. Он слишком уверен в своих действиях и решениях. Точно старший. Точно истребитель подросткового сознания. Ещё и хлопает ресницами удивлённо, в свете приглушённой лампы кажущийся совершенно не таким дерзким, как на сцене.              — Я… Нет, — снова повторяет Мартин и глубоко выдыхает. Какой же придурок, застеснявшийся того, чего сам хотел. — Я не хочу торопить.              — Ты и не торопишь, — мягко отвечает Джеймс, улыбаясь своей улыбкой, которая способна успокоить даже самого бесшабашного.              — Чёрт, Джеймс, — Эдвардс почти задыхается переизбытком чувств, которые уже рвутся наружу.              Благодарность. Влечение. Накатывающее возбуждение. Господи, что с ним сделал этот человек, ещё некоторое время назад не догадывающийся о столь сильном желании. Голова падает на плечо напротив и обдаёт горячим дыханием шею. Короткий поцелуй срывается на желанной коже, и хочется замереть так на долгое время. Какие же эмоциональные качели иногда раскачивались в дурной и юной голове — не описать словами, только не верящими смешками.              — Мы же можем просто… обниматься? — почти шёпотом произносит Мартин, а пальцы сами мнут края знакомого худи. — Не надо сразу заниматься сексом, просто потому что выпала такая возможность.              — Ты не хочешь? — вопрос спокойным тоном, на грани улыбки старшего. И от такой интонации хочется схватить его и опрокинуть на кровать прямо так. Какая же ублюдская провокация.              — Спроси, что полегче, — усмехается Мартин и жмурится от того, как ладонь Чжао тяжело прислоняется к его груди.              — Тогда не заставляй меня думать, будто я тебя принуждаю, — шепчет Джеймс с уже откровенным довольством.              И это уничтожает в Мартине образовавшееся невесть откуда сомнение. Остаётся только уверенность в том, что он — действительно придурок, который чуть было не растоптал тропинку, которую сам усердно топтал. Рядом никого нет, кроме желанного человека, так к чему были эти игры разума и благодетели?              Крепкие руки обхватывают тонкую талию сильно и даже властно. Рывком притягивают к себе, почти вбивая в широкую грудь. Откидывают зажатые между ними сменные вещи и прижимают ещё теснее вздрогнувшее от короткого смешка тело. Губы ещё не сталкиваются в поцелуе, но расстояние крайне опасное — чувствуется запах свежего парфюма и геля для волос. Если не остановиться сейчас, то до душа дело так и не дойдёт. По тому, как темнели глаза напротив — и свои, скорее всего, тоже, — это очевидно.              — Тогда не смей прикасаться к себе сам, — на выдохе говорит Мартин, и лицо Джеймса буквально замирает. — Я хочу быть рядом от начала и до конца. Хочу научиться подходу к тебе. Хочу знать, как лучше действовать, — слова срываются без пауз и остановок, на голой правде и желании. На том, что ранее приходилось скрывать и даже не писать в сообщениях.              — Я так не смогу, — Чжао пытается отвести смущённый взгляд, но ладони обхватывают его лицо и поднимают обратно к себе.              — Сможешь, — уверенно и тихо отвечает Эдвардс, а большие пальцы мягко поглаживают его скулы, словно утешая. — Я не хочу просто трахаться с тобой, — звучит грубо, но именно так, как крутится в голове. — Я хочу быть с тобой. Хочу, чтобы ты доверял мне.              — Марти… — Джеймс снова готов стушеваться и скрыть своё внутреннее «я», из-за чего оказывается перебитым.              — Нет, — ещё тверже говорит Мартин, но всё ещё звуча так, чтобы не подавить, а расположить уверенностью. — Можешь выбрать любую для себя удобную позу, любое место в этом чёртовом номере. Но я буду рядом.              — …какой же ты упёртый, — спустя пару секунд молчания выдыхает Джеймс, и его короткая улыбка наконец снимает нахлынувшее напряжение. Хотя бы чуть-чуть.              Потому что Мартин действительно хотел быть рядом от и до. Хотел изучить желанное тело — каждую реакцию, каждый отклик. Знать, как с ним обращаться, а как нет. И оставлять Джеймса одного в ванной, морально и физически подготавливающегося к их первому сексу, — наедине со своими мыслями и ебучим флаконом смазки, — не хотелось от слова вообще. Это было почти оскорблением в адрес Эдвардса, так сильно и искренне рвущегося к хёну уже на протяжении всех этих дней. Когда мягкие губы ласково коснулись линии подбородка, словно возвращая к себе внимание, Мартин разомкнул объятия и позволил Чжао выпутаться. Взять с кровати мягкую домашнюю одежду и проследовать в ванную комнату, закрывая за собой дверь.              И уже только наедине Мартин позволяет себе немо прокричать в тишину гостиничного номера. От сорвавшегося раздражения на своё поведение. От того, как близко — почти без препятствий — Джеймс стоял перед ним. Как собственный голос дрожал, а потом обернулся властным и нетерпящим глупый спор. Как Чжао смущался и хотел справиться сам, чтобы не тратить время и быть готовым для красивой первой интимности. Блядь, Эдвардс столько раз представлял, как занимается с Джеймсом любовью. И ни разу не думал о том, как это может произойти на самом деле. Вот, что значит, подростковые фантазии и бушующие гормоны. Пиздец.              Вид взъерошенного, но домашнего Джеймса только сильнее распалил всё изнутри. Это лишний раз доказывает то, что Мартин всё это время был влюблён не столько в сценический образ, сколько в самого человека. Не только в его внешность, но и в характер. Чжао не успевает повесить полотенце на спинку кресла, как длинные руки обхватывают его объятием. Отрывают от попытки встряхнуть мокрое полотенце и прижимают к себе. Успокоить и согреть. Только непонятно — самого себя или Джеймса, который и без того тёплый и мягкий после душа.              — Там краны наоборот, не перепутай, — тихо смеётся Чжао, будто в попытке разрядить обстановку.              — Ничего, холодный душ был бы очень кстати, — сдавленно мычит ему в плечо Мартин, снова чувствуя себя придурком, который вот-вот и разрушит их первый раз.              — Иди давай, — Джеймс непривычно ласково гладит ладонями по лопаткам, точно старший брат.              Это не помогает вообще. Хотя, от чего, собственно, должно было помочь? От стыда перед человеком, которого желал до умопомрачения? Что у самого опыта ровно на дрочку в душевой кабинке, а волновался за того, кто знал о физиологии поболее? Господи, как бы потом в храме лоб разбить. Или о кафельную стену в ванной, позже глупо объясняясь перед менеджером, что поскользнулся на ровном месте.              Свет приглушён ещё больше, когда Мартин возвращается из ванной комнаты. Джеймс лежит под одеялом и смотрит видео на телефоне, не обращая никакого внимания на лидера, что снова застопорился на ровном месте. Конечно. Потому что — в какую кровать ложиться? Две односпальные, и одна из них предназначалась именно ему, а не чемодану с вещами. Ответ находится так же быстро, как и вопрос — край одеяла приглашающе поднимается, и Чжао мягко улыбается, наконец подняв лицо на смущённого. Слова не нужны — они бывают озвучены под давлением и на эмоциях. Только движения и прикосновения — искреннее них ничего нет, когда нервы оголены и щёлкают под напряжением скопившегося в воздухе разряда.              Если минутами ранее в голове ещё были мысли о том, что всё действительно можно продолжить сонными объятиями и наконец спокойной ночью перед шоу, то теперь всё обернулось на триста шестьдесят ебаных градуса. Потому что стоит ощутить тепло знакомого тела рядом, как руки сами обвиваются вокруг тонкой талии и нелепо тянут к себе ближе. Джеймс не упирается и только наоборот смещается, чтобы быть на одном уровне.              Смотреть в потемневшие глаза и считывать немые вопросы, давая такие же ответы. Мягко прислонить ладонь к челюсти и поглаживать большим пальцем по впалой щеке. Почувствовать кончики пальцев на собственной груди и холодный нос на линии щеки. Измученно улыбаться, потому что настолько близко они были только в коридоре. И теперь им никто не помешает — даже телефоны стоят на беззвучном.              Поцелуй не срывается, хотя томящееся чувство так и тянет внизу живота. Сначала — указательным пальцем в уголке улыбки. Затем, приблизившись, — кончиком языка по нижней губе, как будто снова давая выбор оставить всё, как есть. Мартин слышит короткий вдох сквозь разомкнутый рот и считывает это, как окончательный выбор. Как приглашение, которое таковым и было, потому что мягкость желанных губ — именно то, что нужно было всё это время. Потому что Джеймс склоняет голову так, чтобы обоим было удобнее. Чтобы поцелуй вышел глубже. Потому что ощущение влажного языка в своём рту распаляет так, что хочется целоваться до головокружения. Теснее прижимая к себе тело, вздрагивающее уже от собственного желания.              Мартин больше не прикрывается смущением и робостью. Нахер оно надо, когда в руках, прямо здесь, от собственных прикосновений Джеймс плавится, как от пара горячих источников. Запрокидывает голову на подушку от настойчивых, спускающихся по линии шеи поцелуев. Дышит ещё не шумно, но уже сбивчиво, пальцами цепляясь за плечи и склоняя ниже к себе. Это настолько красиво и желанно, что Эдвардс ещё долго будет вспоминать это. Сто процентов. Двести.              Джеймс откровенно не понимает, как его так быстро развело от одних лишь поцелуев. Но ему так же откровенно плевать на это. Он выгибается в корпусе и ёрзает, когда горячая ладонь уверенно опускается под одеяло и скользит по его боку под майкой. Ощущений слишком много. Теснота. Жар. Бушующее желание. Влажные губы и короткие укусы в изгиб шеи только сильнее сводят с пути трезвенника. Ответом — свои же обе ладони, торопливо опустившиеся под край футболки. Снять её к чёртовой матери, откинуть в сторону. Позволить и с себя стянуть лишний предмет одежды. Вообще всю одежду. Чтобы больше. Ближе. Горячее. Обнажённой кожей — о распалённую. Чувствуя подростковою мягкость под пальцами и ощущая несдержанные поглаживания по своим мышцам. Снова откидываясь затылком на подушку, когда губы прильнули к коже рядом с кадыком. Когда широкая ладонь проводит по напряжённому животу и спускается ниже. Боги, уже настолько долгое воздержание, что самому стыдно. Хриплое дыхание срывается аккурат, когда пальцы сжимаются вокруг члена и начинают размазывать предэякулят по всей длине. Грудная клетка сбивается на вдохе, и Мартин склоняется ниже, целуя в солнечное сплетение. Какой сон, успокойтесь. Тут как бы не застонать так громко, чтобы ребята за стенкой не услышали. Или абсолютно непричастные ни к чему туристы.              Собственное бедро отодвигается чуть в сторону коленом, и Джеймс сквозь пелену возбуждения упирается ладонью в грудь напротив. Заставляет остановиться, как по приказу. Мартин тоже возбуждён, но слишком внимателен по отношению к нему. Не удивительно — поставил себе цель сначала расслабить, а потом уже заполучить желаемое. Не просто потрахаться и разбежаться, а доставить удовольствие не только себе. От этого хочется дать себе пощёчину, что остановил его и теперь смотрит в вопросительные глаза. Джеймс нервно закусывает нижнюю губу и сглатывает. Не очень, потому что от сбитого дыхания глотка почти сухая.              — Всё в порядке? — шепчет Эдвардс и коротко целует в лоб. Даже надрачивать под одеялом перестал, полностью сконцентрировавшись на возникшем беспокойстве. — Или остановимся?              — Нет, — выдыхает Джеймс и льнёт лицом к невесомому поцелую. Утыкается переносицей в нежную щёку напротив, чтобы собраться с последними силами. — Я хочу на боку. Так, наверное… будет удобнее.              Мартину уже давно хотелось встать перед Чжао на колени и отблагодарить его за доверие. А от этого смущённого пожелания вдобавок хочется сжать его в объятиях — закутать своим теплом и верностью. Но он только снова коротко целует его в висок и утешающе улыбается. Пытаясь этим внушить согласие на любое предложение не только словами. Он не хочет, чтобы Джеймс стеснялся его. Не хочет, чтобы тот в убыток себе подстраивался только под односторонние желания. Не хочет, чтобы тот чувствовал себя использованным. Только на обоюдных и ответных эмоциях. Только на доверии.              — Хорошо, — кивает Мартин и позволяет развернуться в своих объятиях.              Тут же прижимается грудью к вздрагивающей спине и тепло прислоняется губами к шейным позвонкам. Наощупь целует каждый, пока одна рука протискивается под рёбрами и обхватывает поперёк груди, а вторая — ладонью успокаивающе гладит по животу. Заставляя Джеймса снова потихоньку отдаваться ласке. Растворяться в нежности, которой его накрывают.              Мартин почти проклинает себя, когда берёт чёртов тюбик с тумбочки и выдавливает холодящий гель на пальцы. Ещё и Джеймс, как нарочно, склонил голову так, что едва дотягивается губами до его челюсти и оставляет на ней поцелуи. Несдержанные. Почти с игривыми — как пьяными — укусами. Вот бы обойтись без боли и неприятных ощущений, так не хочется видеть, как хмурится это изящное лицо. Хоть бери и останавливайся.              Когда тюбик убирается к изголовью, Джеймс сам разворачивается обратно на бок и чуть выгибается в пояснице. Мартин чувствует это по тому, как отдаляется от него спина. Нет. Стоп. Куда. Нет. Рука обхватывает поперёк груди и обратно притягивает к себе.              — Если передумал, скажи словами, — шепчет Мартин и коротко касается губами за ухом. — Но не отталкивайся.              — Тебе так самому было бы удобнее, — отвечает Джеймс, и его голос глушится тканью подушки, в которую он почти жмётся глазами.              — Мне удобнее, когда ты рядом, и я чувствую тебя, — слова искренние, а чувства — глубокие. Успокаивают.              Плечи напротив расслабляются на мгновение, но дыхание становится глубже и чаще. Как будто Джеймс пытается контролировать своё тело и каждую реакцию на то, как тонкие, смазанные гелем пальцы один за другим проникают внутрь его тела. Как бережно растягивают, пока сердце заходится ходуном. Как сначала ощущается странное, непривычное чувство. Как мягкие губы настойчивее целуют шею, будто пытаясь забрать себе хотя бы часть не боли, но неуюта точно. Мартин действует бережно и медленно — не торопит процесс и опасается сделать что-то не так. Это его первый раз с Джеймсом. Первый раз с парнем. Первый раз вообще. И это пиздец для его сознания подростка, дорвавшегося до человека, что уже снился горячими ночами.              — Марти, — на выдохе сбивается Джеймс, и Эдвардса от собственного имени, произнесённого низким хрипом, прошивает до самого спинного мозга. — Достаточно.              О, Господь-Бог. За такие откровенные слова и направления он готов целовать Джеймса до цветных кругов под опущенными веками. Тело в его руках — тёплое и размякшее, вздрагивающее даже от ощущения выдоха на коже. Созерцание этого в приглушённом свете ночника могло бы отправить на Юпитер. Но Мартин находится здесь и сейчас — и никуда исчезать не собирается. Справляется с серебряным квадратом из фольги и растягивает уже по своему члену скользкий латекс. Выдавливает ещё немного прохладного геля из тюбика, чтобы наверняка смягчить первый раз, и удивляется тому, когда тонкие руки заводятся за спину и нащупывают его плоть. Неудобно для себя, но настойчиво пытаются помочь с распределением смазки по всей длине. Доставить заранее удовольствие своими прикосновениями. От ощущения тонких пальцев можно было бы кончить в эту же минуту. Но чёрт там плавал — только если в расплавленных подростковых мозгах.              — Скажи, если надо будет остановиться, — напоминает Мартин и устраивается удобнее.              Дожидается кивка головой и только тогда начинает медленно погружаться в тонкое тело перед собой. Тут же смещая свободную ладонь на напрягшееся бедро. Желая положить её на вздымающийся от глубоко дыхания живот, но это помешало бы справляться с острыми ощущениями, заставив начать контролировать каждый вдох. Эдвардс остановился и прижался губами к плечу перед собой. Нежно поцеловал кожу и слизал выступивший тонкий пот. Прикусил позвонок, показавшийся, когда Джеймс сильнее вжался лицом в подушку. Чёрт, вот бы увидеть его глаза сейчас. Так было бы гораздо проще считывать его эмоции. Но нет — его комфорт был гораздо важнее, чем свои плотские утехи и желания. И Мартин послушно ждал, пока Джеймс сбито дышал и вздрагивал от собственных же вздохов.              Вместо слов — неловкий качок бёдрами навстречу. Несдержанный гортанный стон. Тихий, сквозь пух и наволочку, но выбивающий разум своей откровенностью. Мартин скользнул ладонью по бедру и сжал её на боку.              — Как ты? — вопрос озвучился сам по себе, но ответ на него был крайне необходим.              — В порядке, — устало выдохнул Джеймс и спустя пару секунд снова качнул бёдрами назад. — Вот так, понемногу… пожалуйста.              Мартин приставил бы себе дуло ко лбу, если бы сорвался в это же мгновение. Да, он ощущал голод по этому телу. Ощущал почти неконтролируемое желание овладеть им. Присвоить себе. И все эти прочие розовые сопли, которыми крестили во время первых в жизни отношений. Но это были не невинные поцелуи. Не мастурбация. Не минет. Два последних они вовсе проскочили как-то очень уверенно. Это был секс, в котором они впервые узнавали друг друга под таким углом. В такой уязвимости. В таких откровенностях. Именно поэтому Мартин двигается очень медленно и бережно. Почти лелейно-нежно проникает внутрь вздрагивающего тела, то и дело реагируя на каждый стон и хрип, на каждое хотя бы малейшее движение.              Ровно до того момента, пока Джеймс не отстраняется от подушки. Пока упёртым жестом не прижимается лопатками к широкой груди. Пока не нащупывает на своей талии горячую ладонь и не переплетает с ней пальцы. Пока не прижимает этот «замок» к своей груди и не поддаётся нижней частью корпуса навстречу. Вот тогда Эдвардс прощается со своим рассудком.              Первый толчок глубже — и в ответ удовлетворённый, оборванный выдох. На периферии сознания — податливое распалённое тело, напряжённость мышц и глухие стоны с матом на английском. Ритм то и дело сбивается, но находится вновь. Становится резче и размашистее. Всё ещё с примесью заботы и контроля, не на полную длину. Завтра выступление — нужно быть в форме. Завтра выступление — а у них первый секс.              — Марти, — тихо зовёт его Джеймс, и Эдвардс подрывается, как по команде. Замедляет толчки и приподнимается на локте, чтобы в полутьме увидеть затуманенный взгляд. — Поцелуй меня.              Мартин ничего не говорит. Его переполняет эмоционально — заполняет до самых краёв. Если бы мог — заплакал бы нахер. От того, как желанное тело его принимает. Как Джеймс жмётся к нему поясницей и спиной. Как сжимает его пальцы и даже не намеревается ослабить хватку, как будто этим сжатием показывает контроль собственного желания. Эдвардс склоняется и накрывает эти блядские губы поцелуем. Хотелось мягко, но вышло — жадно и влажно. С инициативы Чжао, поддающегося выше, чтобы углубить поцелуй. Чтобы укусить за нижнюю губу и провести по ней языком. Тонкая ниточка слюны тянется от губ к губам, и Мартину кажется, что, будь он верующим, то никогда бы не замолил бы такое извращение. Но ему нравится. Настолько, что желание увидеть это лицо в гримасе эйфории преобладает. Поэтому следующий толчок становится глубже, хоть и остаётся таким же медленным. Тёмные глаза закатываются, а рот размыкается в беззвучном стоне.              Тяжело сохранять спокойствие, когда в руках дрожит тонкое тело с неебически притягательной поясницей. Собственное дыхание становится тяжелее и глубже, чтобы довести сначала хёна до оргазма, а потом уже и самого себя. Сжимающая замком рука опускает его ладонь ниже по напряжённому животу — и всё становится ясно, снова без слов. Длинные пальцы обхватывают влажную плоть и двигаются не в ритме толчков бёдрами, а в том, который задаёт ладонь, лежащая поверх своей.              Момент эйфории не приходит одновременно — он накатывает на одного и уносит следом другого. Заставляет Джеймса свободнее откинуться затылком на плечо за собой, открыть шею для последнего укуса, чтобы подавить гортанный рык. Мартин выдыхает сквозь рот, сквозь сжатые зубы и ощущает, как под глазами не только фейерверки, но и слёзы от эмоций. Чёрт. Глупо. Не его же выгибало лёгкой дрожью от проникновений члена в тело. Не он же ощущал весь спектр, начиная с боли и заканчивая удовольствием.              Чжао пытается отдышаться через рот — лежит спиной на подставленной груди и невесомо гладит кончиками пальцев тыльную сторону широкой ладони. А Мартин, только ощутив, как дух вернулся в собственное тело, тут же покрывает лёгкими поцелуями всюду, куда дотягивается, — макушка и затылок растрёпанных волос, за ухом, срывая смешок от щекотливости, почти линия шеи. Его переполняет. Как никогда раньше. Хочется много чего сказать. И одновременно хочется молчать, потому что слова лишние. Хочется сжать Джеймса, погрузить в себя целиком, запереть на тысячи замков в своём сердце. Или же отдать своё сердце ему самому.              — Лишь бы следы не остались, — с коротким смешком выдыхает Чжао и трётся затылком о плечо за собой. — Что-то мы не подумали об этом.              — Зато будет повод научиться пользоваться консилером. Или как там эта волшебная вещь называется, — отвечает Мартин и теснее жмётся к расслабленной спине.              Рука чуть поднимается и непроизвольным движением касается кончиками пальцев тёплого живота. Мышцы поддаются короткой дрожью, и Джеймс дёргается, как от удара током. Тут же тихо начиная смеяться.              — Не трогай, я сейчас, как на иголках, — шепчет он сквозь глупый смех, и Мартин не сдерживает себя, чтобы уже ладонью накрыть желанное место, слыша мягкое шипение.              — Не могу, — улыбается он уголком губ и льнёт лбом к его затылку. — Теперь вообще ничего не могу.              За окном наступила глубокая ночь, когда после повторного душа двое молодых парней лежали в постели и смотрели телевизор. По экрану крутили японское ток-шоу с какими-то соревнованиями. Смысл не особо был понятен из-за языкового барьера, но это не было важно. Важно было то, как сильно прижимался Джеймс к широкой груди под щекой. И как Мартин обнимал его поперёк спины.