Ты назвала сына моим именем?

Хрустальный пахнет холодом и железом. Женя стоит у бортика, скрестив руки на груди, и смотрит на пятерых девчонок, которые выписывают круги по льду. Маленькие. Лет десять — двенадцать. Ещё не сломанные. Ещё верят, что у них всё получится. — Нога выше, — говорит Женя. Голос ровный, почти скучающий. — Колечко не рисуй, колечко в художественной гимнастике. Одна из девочек — Маша, веснушчатая и упрямая — сбивается, мажет выезд, чуть не падает. Женя вздыхает. Подъезжает ближе, поправляет её за плечи, разворачивает. — Смотри на меня. Делаешь дугу, потом тройку, потом выезд. Поняла? Маша кивает. Глаза огромные, почти испуганные. Женя знает этот взгляд — сама так смотрела на Этери в шестнадцать. Смесь страха и обожания. Страшно ошибиться. Страшно не оправдать. Страшно, что сейчас скажут что-то, от чего внутри перевернётся и уже никогда не встанет на место. — Ещё раз, — командует Женя. — С начала. Девочки расходятся. Женя отъезжает к бортику, прижимается спиной к холодному пластику. Из динамиков течёт что-то немузыкальное — метроном, счёт, сухой тренерский голос. На трибуне Саша возится с Этером — достаёт бутылочку, греет, что-то мурлычет ему под нос. Женя на секунду закрывает глаза. Она не катается сама. Уже давно. Не тянет. Не время. Не тело после родов. Да и кто её здесь будет тренировать? Этери? Та смотрит на неё иначе — не как на ученицу. Как на… Женя не знает, как. Как на свою. На вещь. На того, кто должен быть рядом, но не на льду. Этери сейчас на другом конце арены, работает со старшими. Женя видит её через всё ледовое поле. Голос долетает даже сюда — не слова, а интонации: жёсткие, рубленые. Этери не кричит. Она говорит тихо — и от этого страшнее. Женя ловит себя на том, что смотрит слишком долго. На то, как Этери поправляет волосы. Как закатывает рукава чёрного свитера. Как наклоняет голову, когда объясняет элемент. Как её пальцы — длинные, с идеальным маникюром — сжимаются в кулак, когда ученица ошибается. — Жень, — голос Этери внезапно рядом. Женя вздрагивает, открывает глаза. Этери стоит в двух шагах, скрестив руки. — Ты где витаешь? — Работаю, — Женя кивает на девчонок. — Я вижу. — Этери смотрит на лёд, потом снова на Женю. Взгляд тяжёлый, сканирующий. — У Маши выезд хромает. С левой ноги. Заметил? — Заметила. Завтра будем чистить. — Не завтра. Сегодня. После тренировки. Женя хочет огрызнуться — устала, ребёнок ждёт, сил нет. Но встречается глазами с Этери и молчит. Потому что в этих глазах нет жестокости. Есть что-то другое — требование, да. Но не к работе. К ней. К её присутствию. К тому, чтобы Женя не расслаблялась, не уходила, не думала о чём-то своём. — Хорошо, — говорит Женя. — Сегодня. Этери кивает. Делает шаг ближе. Берёт Женю за подбородок — легко, почти невесомо, поворачивает её голову к себе. Проверяет что-то. Может, усталость в глазах. Может, что-то ещё, чего Женя не понимает. — Ты бледная, — говорит Этери. — Ела сегодня? — Некогда было. — Этер не повод не есть. — Этери отпускает подбородок, но не отходит. — Саша, принеси ей бутерброд из раздевалки. И чай. С сахаром. Саша кивает, не спрашивая «почему я». Бежит выполнять. Этери смотрит на Женю ещё секунду, потом разворачивается и уходит к старшим. Женя остаётся у бортика, чувствуя на губах холод пальцев Этери. Там, где они касались, кожа горит. Она ненавидит эту заботу. Потому что она душит. Потому что после неё невозможно дышать чужим воздухом. Потому что каждый раз, когда Этери делает что-то такое — маленькое, почти незаметное, — Женя понимает, что не уйдёт. Никогда. Даже если захочет. Даже если будет правильно. Даже если это её убьёт. Вечером — машина. Этери ведёт, Женя на пассажирском, сзади в автокресле спит Этер. Внутри тихо — только шум мотора и дыхание. Этери не включает радио. Женя смотрит на дорогу, на руки Этери на руле — спокойные, уверенные. Никакого напряжения в пальцах. Никакого белого цвета костяшек. Этери не злится сегодня. Она просто молчит. И это молчание тяжелее любых слов. — Ты сегодня хорошо работала с мелкими, — вдруг говорит Этери, не поворачивая головы. — Спасибо. — Но ты слишком мягкая. Они расслабляются. Надо жёстче. — Им по десять лет. — Им по десять лет, и они хотят побеждать. — Этери бросает быстрый взгляд на Женю. — Я в десять уже не спала ночами. — Вы не спали ночами, потому что у вас была бессонница, — тихо говорит Женя. — Вы рассказывали. Этери замолкает. На секунду — пауза, почти неуловимая. Потом уголок её губ дёргается вверх. — Ты всё помнишь, — говорит она. Не вопрос. — Всё, — отвечает Женя. И смотрит в окно, потому что если сейчас посмотрит на Этери, то что-то случится. Что-то, что нельзя будет отменить. Дальше они едут молча. Этери паркуется, выключает двигатель, выходит из машины. Забирает Этера, несёт на руках к подъезду. Женя идёт следом, смотрит на её спину, на то, как она прижимает мальчика к груди, как поправляет одеяло, чтобы не задуло ветром. В квартире привычный ритуал: Этери укладывает Этера в кроватку, Женя греет ужин на кухне. Молча. Рядом. Без лишних слов. Это уже стало нормой — этот странный быт, где нет границ. Где её зубная щётка стоит в стаканчике Этери. Где её тапки стоят у порога. Где её кружка — та, с трещиной после прошлой ссоры, — стоит на полке, склеенная, но не выброшенная. Женя трогает кружку пальцами, проводит по трещине. Этери могла купить новую. Не захотела. Оставила эту — как напоминание. О том, что Женя разбила посуду, а Этери собрала осколки. Как всегда. Дверной звонок режет тишину. Женя идёт открывать — и замирает. На пороге Диана. Короткая стрижка, кожаная куртка, глаза уставшие и чуть удивлённые. — Жень? — Диана хмурится. — Ты чего здесь? Где мама? — Привет, — Женя отступает, пропуская её. — Мама на кухне. Диана проходит в квартиру, скидывает сумку на стул, идёт на кухню. Женя остаётся в коридоре — не потому, что хочет подслушивать, а потому, что ноги не идут. — Мам, привет, — голос Дианы. — Я заскочила на полчаса. — Проходи, — голос Этери ровный. — Есть будешь? — Не хочу. Я… — Диана замолкает. — А чего Женька тут? — Ничего не происходит, — голос Этери ровный, спокойный. — Я помогаю Жене. Она в сложной ситуации. — В какой ситуации? — Муж ушёл. — И поэтому она живёт у тебя? Этери на секунду замирает. Потом выключает газ, поворачивается. — Она не живёт у меня. Она иногда остаётся. — Ага, — Диана усмехается. — Иногда. И поэтому её зубная щётка стоит в твоём стакане. И её тапки у порога. И её кружка — вон та, с трещиной, которую ты выбросила бы, если бы это была моя кружка, — стоит на твоей полке. Этери молчит. Женя в коридоре замирает, не дышит. — Диана, — Этери начинает. — Не надо, мам. Я не слепая. — Диана встаёт, заглядывает в комнату, видит женины вещи, потом переводит взгляд на коридор, где стоит Женя. — Она здесь живёт. Ты просто не хочешь этого говорить. — Давай обсудим твои программы, — вдруг говорит Этери. Голос становится тренерским — сухим, деловым. — У тебя прыжок хромает. Каскад грязный. Я смотрела твои последние старты. — Мам, не переводи тему. — Я не перевожу. Ты пришла  поговорить о своем катании. — Я пришла как дочь! — Диана повышает голос. И в этот момент из комнаты раздаётся крик. Резкий, требовательный, младенческий. Этер проснулся и недоволен. Плач набирает громкость, переходит в надрывный вопль. Диана замирает. Смотрит в сторону комнаты. — Это что? — Ничего, — быстро говорит Этери. — Я сейчас. — Это не «ничего». Кто это? Женя выходит из коридора. Идёт в комнату, не глядя на Диану. Берёт Этера на руки, прижимает к себе, укачивает. — Тише, тише, — шепчет она. — Всё хорошо. Диана смотрит на неё. На ребёнка. Переводит взгляд на Этери. Потом снова на Женю. — Кто это? — переспрашивает Диана. Медленно. Как будто боится ответа. Женя поднимает голову. Смотрит прямо на Диану. — Мой сын. Тишина. Такая, что слышно, как за окном шуршат шины машин. Как тикает часы на стене. Как Этер всхлипывает и затихает у Жени на руках. Диана не дышит. Её лицо бледнеет. — Что ты сказала? — шепчет она. — Это мой сын, — повторяет Женя. — Его зовут Этер. Диана медленно поворачивается к матери. — Мам? Этери стоит неподвижно. Руки скрещены на груди. Лицо — каменное. Но в глазах — что-то, чего Диана не видела никогда. Или видела, но давно. Слишком давно. — Это Женин сын, — говорит Этери. Голос ровный, почти безжизненный. — Этер. Диана смотрит на мать, на Женю, на ребёнка на её руках. Открывает рот. Закрывает. — Ты... — она не может подобрать слово. — Вы... Она назвала его... Диана смеётся. Коротко, горько, почти истерично. — Охренеть, — говорит она. — Охренеть. Я только что... Я просто зашла... А тут... Она отступает на шаг, потом на второй. Упирается спиной в стену, сползает по ней, садится на пол. — Мам, — шепчет она. — Ты охренела. Ты реально охренела. Этери подходит к ней, протягивает руку. — Диана, вставай. — Не трогай меня. — Диана отбивает руку. Смотрит на Женю. — А ты... Ты... Как ты могла? Как ты могла назвать его в честь неё? Она же... Она же моя мать. Она моя. А ты её украла. Женя молчит. Только прижимает Этера крепче. Мальчик уже не плачет — смотрит на Диану огромными глазами, спокойный, любопытный. — И он даже похож на неё, — вдруг говорит Диана, глядя на ребёнка. — Тот же взгляд. Та же... — она замолкает, трёт лицо руками. — Блядь. Блядь, Женя. — Извини, — тихо говорит Женя. — Не извиняйся. — Диана встаёт, отряхивает джинсы. — Ты не виновата, что она тебя любит больше, чем меня. — Диана, — голос Этери становится жёстче. — Что «Диана»? Правда глаза режет? — Диана смотрит на мать. — Ты даже не отрицаешь. Ты молчишь. Как всегда. — Она нуждается во мне, — наконец говорит Этери. — Так же, как ты когда-то. — Я никогда не нуждалась в тебе так, как она! — кричит Диана. — Я вообще от тебя ничего не просила! Ни квартиры, ни денег, ни няньки для ребёнка! А она пришла — и ты всё ей даёшь! — Диана. — Нет, мам, ты послушай! Ты всегда ставила её выше меня! Тренировки, сборы, поездки — она всегда была первая! А я так, довесок! А теперь она приходит с ребёнком, которого ты нянчишь, и ты… — голос срывается. — Ты делаешь все для нее. — Ты не просила. — Я не должна была просить! — Диана почти плачет. — Я твоя дочь! Тишина. Женя зажмуривается, прислоняется лбом к стене. Холодная краска, запах коридора, где-то плачет — или нет, не плачет, просто тяжело дышит — Диана. — Мам, — голос Дианы теперь тихий, сломанный. — Пойдём выйдем. Пожалуйста. Поговорим. Женя слышит, как Этери встаёт, как она что-то шепчет — может быть, «хорошо», может быть, «пойдём». Дверь на лестничную клетку открывается и закрывается. Женя остаётся одна в квартире. Она не подходит к двери. Не подслушивает. Но стены тонкие, и голоса прорываются — один злой, плачущий, второй тихий, почти без интонаций. Диана кричит. Этери молчит. Потом Диана замолкает. И слышно только всхлипы. Долго. Женя не знает, сколько времени проходит. Может, пять минут. Может, полчаса. Дверь открывается. Заходит Диана — одна. Глаза красные, нос распухший, но она держится. Смотрит на Женю. Долго. Тяжело. Она забирает сумку, идёт к двери. Останавливается. — Я ещё приду, — бросает через плечо. — Не потому что я это приняла. А потому что ты моя мать. А она... — Диана кивает на Женю, не глядя. — Она теперь твоя. Видимо. Дверь хлопает. Женя выдыхает. Не знала, что задерживала дыхание. А потом чувствует руки. Этери обнимает её. Неожиданно. Жестко. Одной рукой — за талию, второй — за затылок, прижимая голову к своему плечу. Женя замирает, не дышит, не понимает, что происходит. Этери пахнет кофе и морозом. Её пальцы запутались в Жениных волосах. — Не обращай на неё внимания, — шепчет Этери. Голос низкий, тёплый, почти ласковый. — Ты мне важна. Женя закрывает глаза. Внутри — взрыв. Тепло, страх, недоверие, надежда — всё одновременно. Она не смеет обнять в ответ. Боится, что это сон. Боится, что если пошевелится, Этери отстранится и улыбнётся своей холодной улыбкой. Но Этери не шутит. Она держит. Долго. Так долго, что Женя сдаётся — кладёт ладони ей на спину, чувствует позвонки под тонким свитером. — Почему вы так с ней? — шепчет Женя в плечо. — Она же ваша дочь. Этери молчит. Её рука на затылке сжимается чуть сильнее, потом расслабляется. — Потому что она умеет жить без меня, — наконец говорит Этери. — А ты — нет. Женя не знает, правда это или нет. Но сейчас, в этом объятии, в этой квартире, где её кружка стоит рядом с Этериной, где спит её сын, названный в честь женщины, которая держит её так, будто боится потерять, — сейчас это не важно. Этери отстраняется первой. Убирает руку с затылка, поправляет Жене волосы — машинально, как делала сотни раз на льду. — Идём спать, — говорит Этери. — Завтра рано вставать. Женя кивает. Идёт в спальню, где для неё уже расстелена кровать. Оборачивается у двери. — А вы? — Я сейчас. Женя ложится. Смотрит в потолок. Слышит, как Этери ходит по квартире — проверяет замки, гасит свет, задерживается у манежа. Шёпот — «спи, наш малыш». Потом шаги. Женя закрывает глаза, готовясь к тишине. Но шаги приближаются. Дверь открывается. Этери стоит на пороге в своей длинной фланелевой рубашке, босиком, без макияжа. Так она выглядит моложе. Уязвимее. — Подвинься, — говорит она. Не спрашивает. Не объясняет. Женя молча отодвигается к стене. Этери ложится рядом — на спину, руки вдоль тела, смотрит в потолок. Между ними — целая пропасть в несколько сантиметров. И тишина. Сначала, когда Этер был совсем маленький и плакал по ночам, они клали его между собой. Так было правильно — мальчик в центре, они по краям. Граница. Правило. Напоминание: «мы просто помогаем друг другу, мы просто заботимся о ребёнке». Но Этер уже спит всю ночь. И кроватка у него своя. А они всё равно оказываются в одной постели. Этери протягивает руку. Кладёт ладонь на талию Жени — поверх футболки, тяжело, уверенно. Не двигается. Не притягивает. Просто держит. Женя замирает. Сердце колотится так, что наверняка слышно. — Можно? — шепчет Этери. И это слово — «можно» — самое страшное, потому что Этери никогда не спрашивает разрешения. Она берёт. А здесь — спрашивает. Женя медленно выдыхает. — Можно, — отвечает она. Этери притягивает её ближе. Теперь они лежат лицом к лицу — так близко, что Женя чувствует её дыхание на своих губах. Пахнет мятой и сном. Женя смотрит на неё — расслабленное лицо, тени под глазами, чуть приоткрытые губы. И позволяет себе то, на что никогда не решалась. Она осторожно, едва касаясь, проводит пальцем по скуле Этери. По той самой линии, которую так любила рисовать взглядом на тренировках. — Спи, — шепчет Этери, чуть открывая глаз. — Сплю уже, — врёт Женя. Этери не отвечает. Только сжимает пальцы на её талии — чуть крепче. И закрывает глаза.