Слова, которые она не понимает

Всё началось с того, что Мышка перепутала папки. Билетёр, обычно невозмутимый, в тот день был особенно раздражён — какой-то поставщик сорвал сроки, зрители оставили после себя горы мусора, а Арлекин умудрился порвать свой лучший костюм за час до выступления. — Миледи, — сказал он, когда Мышка протянула ему отчёт, — я просил расчёты за прошлый месяц, а вы даёте мне… что это вообще? — Расчёты за прошлый месяц, — растерянно ответила она, заглядывая в папку. — То есть… это должно быть… — она перелистнула несколько страниц, и лицо её вытянулось. — Это счета за ткани. — Счета за ткани, — эхом повторил Билетёр, и в его голосе послышалась опасная нотка. — Те самые счета, которые нужно было оплатить ещё вчера? — Я перепутала, — Мышка схватила папку обратно. — Сейчас найду… — Deixa para lá. Vou fazer eu mesmo. É mais rápido do que esperar que ela encontre o que quer que esteja procurando . Мышка замерла. Она не знала португальского — совсем. Но тон Билетёра не оставлял сомнений: он был раздражён, разочарован и, кажется, говорил о ней. — Что вы сказали? — спросила она тихо, но уверено. Билетёр поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление. — Ничего важного, миледи. Просто констатирую, что мне придётся всё перепроверять. Он забрал папку и вышел, оставив Мышку в замешательстве. Она ещё никогда не слышала, чтобы кто-то в цирке говорил на другом языке. Ни Билетёр, ни Доктор, ни Арлекин с Пьеро — всегда только на том, который она понимала. Кроме Шута. Шут иногда произносил фразы, которых она не разбирала. Она думала, это просто его причуда — старые слова, мёртвые языки, что-то, что он подхватил за долгие годы. Но теперь… Теперь она задумалась. Шут нашёл её вечером за книгами. Не за своими — за теми, которые она притащила из местной библиотеки: разговорники, самоучители, словари. — Что это? — спросил он, беря в руки тоненькую брошюру с надписью «Português para iniciantes» . Мышка подняла голову. В её взгляде читалось что-то новое — не знакомая ему мягкость, а что-то острое, почти болезненное. — А ты как думаешь? Шут нахмурился, перелистывая брошюру. — Ты учишь португальский? — Догадливый, — она забрала у него книгу. — Да, учу. Потому что, оказывается, все в этом цирке говорят на нём, кроме меня. Он замер. Внутри что-то ёкнуло — не страх, но что-то близкое. Предчувствие. — Кто тебе сказал? — Никто. Я случайно услышала Билетёра. Он думал, я не пойму. Шут молчал, обдумывая ситуацию. Он знал, что рано или поздно это случится. Знал, но надеялся, что позже. Намного позже. — И что ты хочешь узнать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё, — она отложила книгу, и Шут увидел, как её руки дрожат. — Сколько языков вы знаете? Почему никогда не говорили при мне? Что Билетёр сказал сегодня утром? И что ты говорил каждый раз, когда переходил на… на что ты переходил? Шут опустился на край её кровати, чувствуя, что разговор будет долгим. — Мы знаем много языков, — сказал он. — Все, на которых когда-либо говорили люди. Некоторые — мёртвые, некоторые — живые. Португальский — один из них. — Почему вы никогда… — Потому что это не нужно, — перебил он. — Мы говорим на языке тех, кто нас слышит. Зачем нам другие? — Чтобы говорить то, что не предназначено для моих ушей, — она смотрела прямо на него, и в её глазах застыло что-то, от чего Шуту стало неуютно. — Чтобы обсуждать меня, когда я рядом. Чтобы… — Никто тебя не обсуждает, — сказал он резче, чем хотел. — Билетёр сегодня меня обсуждал. Шут вздохнул. Билетёр. Конечно. Этот старый перфекционист всегда был слишком прямолинейным, когда дело касалось работы. — Билетёр сказал: «Deixa para lá. Vou fazer eu mesmo. É mais rápido do que esperar que ela encontre o que quer que esteja procurando», — повторил Шут, и каждое слово давалось ему с трудом. — Это значит: «Оставь. Я сделаю сам. Быстрее, чем ждать, пока она найдёт то, что ищет». Мышка опустила глаза. — Я так и поняла. Он был раздражён. — Он всегда раздражён, когда что-то идёт не по плану, — мягко сказал Шут. — Это не про тебя. Это про него. — А про тебя? — она снова подняла взгляд. — Что ты говоришь, когда переходишь на… на что ты переходишь? Шут задумался. Сказать правду? Частично? Придумать что-то, что не причинит боли? — На португальский я перехожу редко, — начал он осторожно. — Чаще на итальянский. Иногда на французский. Или на латынь, если хочется звучать особенно пафосно. — И что ты говоришь? Он помолчал, собираясь с духом. — Разное. Иногда — то, что слишком сложно перевести. Иногда — то, что слишком личное. Иногда — просто мысли, которые приходят на языке, на котором я их впервые услышал. — Например? Шут посмотрел на неё. Она ждала — напряжённая, сжавшаяся, с закушенной губой. Он ненавидел это выражение. Ненавидел, что сам заставил его появиться. — Например, — он сделал паузу, — когда ты впервые вернулась из города с тканями для Арлекино, ты была такая… живая. Вся красная от быстрой ходьбы, волосы растрепались, а ты улыбалась и говорила, что устроила поставщику разнос. Я тогда сказал: «Ela é como um raio de sol que não sabe que vai queimar quem a toca». — Что это значит? — «Она как солнечный луч, который не знает, что обожжёт того, кто к нему прикоснётся». Мышка моргнула. Её губы дрогнули. — Это… это красиво. — Я знаю, — он улыбнулся, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — Поэтому я и сказал это на языке, который ты не понимаешь. Если бы я сказал это как обычно, ты бы покраснела, начала бы оправдываться, и мы бы никогда не закончили с отчётами. — Я не оправдываюсь. — Ты всегда оправдываешься, когда тебе говорят что-то приятное. Это у тебя в крови. Она хотела возразить, но потом замерла, и Шут увидел, как она переваривает услышанное. — А ещё? — спросила она тихо. — Что ещё ты говорил? — «O seu riso é o único som que eu quero ouvir antes do fim do mundo», — произнёс он, почти не задумываясь. — «Твой смех — единственный звук, который я хочу слышать перед концом света». Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Ты не мог сказать на понятном мне языке? — Не мог. — Почему? — Потому что это слишком много, — он взял её руки в свои. — Потому что я знаю: если бы ты слышала это каждый день, ты бы перестала верить. А я не хочу, чтобы ты переставала верить. Она выдохнула — медленно, прерывисто. — Ты невыносим. — Знаю. — И я, кажется, злиться уже не могу. — Это хорошо, — он притянул её к себе, чувствуя, как её пальцы вцепились в его рубашку. — Потому что я не хочу, чтобы ты злилась. Я хочу, чтобы ты учила португальский. — Что? — Учи, — он поцеловал её в макушку. — А потом я скажу тебе всё это снова. И ты поймёшь. И тогда посмотрим, сможешь ли ты злиться. Она подняла голову, и Шут увидел в её глазах тот самый огонь, который появлялся, когда она решала сделать что-то назло. — Я выучу, — сказала она. — И ты пожалеешь. — Не сомневаюсь. Новость о том, что Мышка учит португальский, разнеслась по цирку быстрее, чем Шут ожидал. Виной всему был Арлекин, который застал её за разговорником в шатре Билетёра и, конечно же, не удержался. — Ela está a aprender português? — спросил он у Билетёра, даже не думая понижать голос. — Parece que sim. A nossa ratinha quer saber o que dizemos, — ответил Билетёр, бросая на Мышку взгляд, в котором смешивались удивление и уважение. — E o Shut? O que ele acha disso? — Ele acha que ela vai aprender, — Билетёр поправил очки. — E eu começo a achar que ele tem razão. Мышка смотрела на них, сжимая в руках разговорник, и чувствовала, как внутри закипает злость. — Вы говорите обо мне? — спросила она, хотя знала ответ. — Мы обсуждаем ваше усердие, миледи, — галантно ответил Билетёр. — И восхищаемся им. — Врёте. — Немного, — признался Арлекин, улыбаясь своей самой обезоруживающей улыбкой. — Но мы действительно восхищаемся. Никто из людей не пытался выучить наш язык. Вы первая. — Потому что я первая, кто узнал, что он у вас есть, — буркнула Мышка. — И я выучу. И тогда вы все пожалеете. — Ela é adorável quando está furiosa, — сказал Арлекин, обращаясь к Билетёру. — Demasiado adorável para o seu próprio bem, — согласился тот. Мышка заскрежетала зубами и уткнулась в разговорник с новой силой. Первые две недели были адом. Мышка учила португальский с остервенением, которого в ней никто не подозревал. Она занималась по ночам, переписывая слова и упражнения в свой блокнот. Она слушала записи, которые Доктор, самый терпеливый из всех, согласился для неё сделать, повторяя фразы снова и снова, пока язык не начинал болеть. А циркачи… циркачи словно сговорились. — Olha só para a milady. Tão concentrada, tão séria, — говорил Пьеро, проходя мимо, и Мышка знала, что он говорит о ней, потому что он всегда улыбался, когда говорил это. — Ela vai acabar por aprender só para poder discutir connosco, — вторил ему Арлекин, появляясь с другой стороны. — E vai discutir. Com certeza, — добавлял Билетёр. Шут был самым хитрым. Он не говорил о ней в её присутствии — он говорил для неё. — Como passou o seu dia, ratinha? — спрашивал он, когда она входила в шатёр, и улыбался, глядя, как она хмурится, пытаясь уловить знакомые слова. — Я знаю это слово, — говорила она. — «Dia» — это день. — Очень хорошо, — он гладил её по голове. — E o que aprendeu hoje? — Что-то про… про день? — Нет. «Что ты узнала сегодня». — Ты издеваешься. — Никогда, — он целовал её в лоб. — Я помогаю. — Ты дразнишь меня. — Это разные вещи. Мышка ворчала, но садилась за уроки с новым упорством. К концу третьей недели она начала понимать отдельные слова. «Rat» — крыса, но к ней применяли «rata» или «ratinha», уменьшительно-ласкательное. «Trabalho» — работа. «Comida» — еда. «Amanhã» — завтра. Она составляла списки, учила спряжения, пыталась уловить музыкальный ритм языка, который казался ей то слишком быстрым, то слишком медленным. И однажды вечером, когда Шут вернулся после выступления, она встретила его фразой, которую готовила три дня: — O teu sorriso é… — она запнулась, лихорадочно вспоминая следующее слово, — é… bonito. Шут замер. Его улыбка — та самая, о которой она только что сказала, — застыла на лице. — Ты только что сказала, что моя улыбка красивая? — переспросил он. — Я… да. Я правильно сказала? «Bonito» — это красиво? — Это правильно, — он медленно подошёл к ней, и Мышка вдруг испугалась, что сделала что-то не то. — Но «bonito» — это «красивый» для предметов. Для людей говорят «lindo». Или «belo». Или… — Или? Он остановился в шаге от неё, и его глаза блестели в свете лампы. — Ou «deslumbrante» , — сказал он тихо. — Como o sol. Como a lua. Como tudo o que é bom e raro. Мышка чувствовала, как её щёки горят. — Я не поняла половину. — Выучишь, — он коснулся её лица. — Tem tempo, ratinha. Tem todo o tempo do mundo. — Это неправда. — Правда, — он поцеловал её, и Мышка на мгновение забыла, о чём они говорили. — Пока ты учишь, у нас есть время. Однажды Мышка поняла, что может не только понимать отдельные слова, но и улавливать смысл фраз. Это случилось, когда она помогала Доктору разбирать его инструменты. Они работали в тишине — Доктор вообще был молчалив, и Мышка ценила это, потому что иногда хотелось просто быть рядом, не тратя силы на разговоры. — Sabes, ela está a aprender mais rápido do que eu esperava, — вдруг сказал Доктор, не поднимая головы. Мышка замерла, продолжая перебирать скальпели. — Achas que vai conseguir? — спросил он кого-то, и Мышка поняла, что он говорит с Арлекином, который зашёл минуту назад. — Ela consegue tudo o que quer, — ответил Арлекин, — Isso é o que a torna perigosa. — Perigosa? — Доктор, казалось, удивился. — Para nós. Para o Shut. — Кивает Арлекин, скрещивая руки на груди и ухмыляется, — Para quem olha para ela e pensa que pode controlá-la. Мышка медленно выдохнула. Она поняла. Почти всё. Не каждое слово, но смысл — она уловила смысл. — Ela ouviu, — сказал Доктор, заметив, как она замерла. — Se ouviu, que ouça, — Арлекин подошёл к ней, и Мышка подняла голову, встречаясь с его зелёными глазами. — O que dissemos é verdade. — Я поняла, — сказала она на родном языке, и в её голосе не было ни страха, ни злости. Только спокойная уверенность. — И вы правы. Я получаю то, что хочу. Арлекин улыбнулся — той улыбкой, которую она видела редко: без насмешки, без игры. — É por isso que eu gosto de ti, ratinha, — сказал он и вышел. Доктор посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты быстро учишься, — сказал он. — Для человека. — Это комплимент? — Это констатация факта. Мышка рассмеялась — впервые за долгое время по-настоящему, свободно. — Вы все такие, — сказала она. — Шут говорит точно так же. — Он научил нас, — Доктор вернулся к инструментам, но Мышка заметила, что уголки его губ поднялись. — Или мы научили его. Уже не помню. Теперь Мышка училась с утроенной силой. Она не говорила, что начала понимать — хотела убедиться, что не ошибается, что её ухо действительно настроилось на этот язык. Она слушала. Запоминала. Анализировала. Пьеро, когда думал, что она не слышит, говорил Арлекину: — Ela é tão pequena. Como é que uma coisa tão pequena consegue ocupar tanto espaço na minha cabeça? Арлекин отвечал ему с улыбкой на лице: — «Não é o tamanho, é a luz. Ela brilha, mesmo quando não quer. Билетёр, проверяя её отчёты, бормотал себе под нос: — Os números estão perfeitos. A caligrafia está impecável. A nossa ratinha está a tornar-se insuportavelmente competente. Доктор, когда она помогала ему с новым костюмом, заметил: — Sabe, ela tem mãos de artista. Não de contabilista. А Шут… Шут говорил вещи, от которых у неё перехватывало дыхание. — Olha para ela. Como é que alguém pode ser tão frágil e tão forte ao mesmo tempo? — говорил он однажды, когда она уронила голову на стол, уснув над словарём. — Como é que uma pequena vida pode significar tanto? Мышка не спала. Она просто лежала, закрыв глаза, и слушала, как его голос — мягкий, тёплый, которого он никогда не показывал другим — произносит слова, которые она теперь понимала. — Não a deixes ir. Promete-me que não a vais deixar ir, — сказал он кому-то, и Мышка поняла, что он говорит с собой. Она открыла глаза. — Не отпущу, — сказала она тихо. Его признания, слова, которые она не понимала обжигали её разум, заставляя буквально жмурится от удовольствия. Шут замер. Его глаза на мгновение вспыхнули ярким фиолетовым светом. — Ты… — Я понимаю, — она села, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Не всё. Но достаточно. Он смотрел на неё — и в его глазах было что-то, чего она не могла разобрать. Страх? Надежда? Сожаление? — С каких пор? — Неделю. Может, две. Я хотела убедиться. — И убедилась? — Да, — она встала и подошла к нему, чувствуя, как дрожат колени. — Я понимаю, когда вы говорите обо мне. Когда сплетничаете. Когда… когда говорите красивые вещи, которые не решаетесь сказать по-русски. Шут молчал. Мышка видела, как его пальцы сжимаются в кулаки — привычка, которую она давно заметила, когда он волновался. — Ты злишься? — спросил он. — Нет, — она удивилась собственному ответу. — Должна бы, но… нет. — Почему? Она задумалась. Вопрос был сложнее, чем казался. — Потому что вы не говорили ничего плохого, — сказала она наконец. — Потому что… потому что я теперь знаю, что вы думаете на самом деле. И это… это не страшно. — А что страшно? — Страшно было не знать. Шут выдохнул — долго, облегчённо. — A minha ratinha corajosa, — сказал он, и теперь она понимала каждое слово. — Não mereço-te. Он всегда об этом думал, но говорил в слух. И это было физически больно. — Это неправда, — она взяла его лицо в ладони. — И я теперь знаю достаточно, чтобы это опровергнуть. — О, да? — в его глазах загорелся знакомый огонёк. — И как же? — Tu és… — она замолчала, подбирая слова. — Tu és o meu… o meu lar. Он замер. А потом рассмеялся — тем смехом, который появлялся только в их шатре, только для неё. — Ты украла мои слова. — Я их выучила, — она улыбнулась. — Это разные вещи. — Это одни и те же вещи. — Констатация факта? — Комплимент. Она потянулась к нему, и он встретил её губы своими — мягко, нежно, как если бы они учились заново. — Amo-te, — прошептал он ей в губы. — Я знаю, — ответила она. — Я теперь всё знаю. На следующее утро Мышка вошла в шатёр Билетёра с таким видом, который у того обычно назывался «не предвещает ничего хорошего». — Доброе утро, миледи, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Dormiu bem? — Отлично, — она села напротив, положив на стол свой блокнот. — E você? Билетёр поднял голову. Медленно. Очень медленно. — Простите? — Eu perguntei se você dormiu bem, — повторила Мышка, и её португальский был не идеальным, но достаточно правильным, чтобы Билетёр понял каждое слово. Он смотрел на неё долгим взглядом, и Мышка видела, как в его глазах сменяются эмоции: удивление, недоверие, что-то похожее на гордость. — Dormi, sim, — сказал он наконец. — E você? — Como um bebé, — она улыбнулась, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Finalmente. Они смотрели друг на друга, и в воздухе висело невысказанное признание: она всё поняла. Все эти недели. Все фразы, которые они произносили за её спиной, думая, что она не слышит. — Então… — начал Билетёр. — Então, — кивнула Мышка. — Agora posso discutir convosco em dois idiomas. Билетёр медленно улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась у него, когда он признавал поражение. — Bem-vinda ao clube, ratinha, — сказал он. — Demorou, mas chegou . Она протянула руку, и он пожал её — церемонно, как джентльмен, признающий равного. Новость о том, что Мышка выучила португальский, разнеслась по цирку за час. Пьеро, узнав об этом, заперся в своей палатке и не выходил оттуда полдня. Арлекин, напротив, пришёл поздравить её лично, принеся в подарок книгу — на португальском, с красивыми иллюстрациями. — Теперь ты знаешь, — сказал он, протягивая ей книгу. — Знаешь всё, что мы говорили. — Не всё, — возразила она. — Я ещё учусь. — Достаточно, чтобы понимать, когда тебя называют «deslumbrante». Мышка покраснела. — Ты тоже это говорил. — Говорил, — он улыбнулся, и в его улыбке не было прежней горечи. — И буду говорить. Теперь, когда ты понимаешь. Доктор пришёл вечером, принёс свой фирменный чай и молча кивнул, подтверждая, что она сдала экзамен. — Parabéns, — сказал он просто. — Obrigada, — ответила она, и Доктор улыбнулся — впервые так широко, как она видела. Билетёр, конечно же, не мог удержаться от комментария: — Теперь, миледи, когда вы понимаете наш язык, я буду вынужден быть вежливым даже в мыслях. Это крайне неудобно. — Привыкнете, — парировала Мышка. — Сомневаюсь. — Vai ter que tentar. — Её смешливый голос с нотками превосходства раздался по чужому шатру как гимн победы. Он посмотрел на неё с выражением, в котором смешивались уважение и лёгкое отчаяние. — Está a ficar perigosa, ratinha. — Sempre fui, — ответила она, и Билетёр рассмеялся — впервые за долгое время по-настоящему, от души. Шут наблюдал за этим со стороны. Она сидела в его кресле, перелистывая книгу, которую принёс Арлекин, и иногда бормотала что-то себе под нос на португальском — проверяла произношение, запоминала новые слова. — O que estás a ler? — спросил он, подходя ближе. — Poemas, — она подняла голову, и в её глазах блестели смешинки. — Poemas de amor . — Арлекин подарил тебе стихи о любви? — Он сказал, что это для практики. — И ты практикуешься? — Усердно. Шут забрал у неё книгу, заложив пальцем страницу. — Posso ajudar-te a praticar, — сказал он, наклоняясь. — Como? — Assim. Он поцеловал её, чувствуя, как она улыбается в ответ. — Isso não é praticar, — прошептала она, когда он отстранился. — Isso é… é… — É o quê? — É trapaça. Он рассмеялся. — É um vício, ratinha. Sem limites e destruidores. Она смотрела на него, и в её глазах было то самое выражение — доверие, нежность, что-то ещё, для чего не было слов ни на одном языке. — Amo-te, — сказала она. — Eu sei, — ответил он, как и в прошлый раз. — Eu também te amo. Mais do que qualquer coisa. Mais do que qualquer língua pode dizer. Она прижалась к нему, пряча улыбку в его плече. — Теперь я всё понимаю, — сказала она на родном языке. — И ты больше не сможешь говорить красивые вещи, думая, что я не слышу. — А я и не хочу, — он приобнял её, ощущая чужое тепло. — Я хочу, чтобы ты слышала. Всегда. — Даже когда ты говоришь, что я невыносима? — наклоняет голову, насмехаясь. — Principalmente quando digo que és insuportável. — Tu é que és insuportável. — Она рассмеялась, и Шут подумал, что этот звук — её смех, её голос, её дыхание — теперь будет звучать для него на всех языках, которые он знал. И на тех, которые не знал. Потому что она была его языком. Его домом. Его Мышкой. И теперь она понимала.