Ode to your freckled ass

Оказывается, Инди отзвонился и на работу. В центре меня встречают с недоумением – не ждали, что вернусь так скоро и не понимают, почему я оправдываюсь. Заведующий, пожилой мужчина с седыми кудрями и без лишних эмоций на худом, морщинистом лице, деликатно прокашливается и говорит: – Твой партнер предупредил нас, – он прокашливается ещё раз, ему неловко, и это на него не похоже. – Сегодня мы нашли, кем тебя подменить, но я рад, что ты так быстро оправился. – Это так мило, – восхищенно улыбаясь, Фрима ловит меня в коридоре и обнимает за руку. – Инди ухаживал за тобой, пока ты тонул в соплях! – А что твой парень? – спрашиваю я. – Отпаивает тебя куриным бульоном? – Обычно, – Фрима обиженно надувает пухлые губы и отворачивается. – Его отпаиваю я. Я иду к своим старикам и, внимательно наблюдая за тем, как медленно разрабатываются их титановые суставы, звоню Инди. Он говорит: – Несколько дней меня не будет, – голос раздраженный, расстроенный. – Родители повезли меня к какому-то волшебнику-мозгоправу в соседний штат, наслушались, что он исцеляет за неделю, – Джеймс нервно усмехается. – Как раз перед новым семестром! Внутри меня все поникает. Не знаю, как я продержусь без него так долго, но я должен. В конце концов, к оголтелой дрочке мне не привыкать. – Они обходятся с тобой, как с одержимым, – возмущенно проговариваю я. – Я привык, – Инди легко смеется, тон его светлеет. – В конце концов, мне опять пропишут новые антидепрессанты, чтобы унять либидо. – Кажется, лечение тебе не особо помогает. – Ты рад? Вопрос застает меня врасплох. Не будь Джеймс таким ненасытным, мы бы не встретились, но теперь, когда мы вместе, аппетиты можно и поубавить. Наверное, мама права, и я и впрямь страшный эгоист. – Не знаю, – наконец, отзываюсь я. – Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Парень в ответ легко смеется, но звук искажается. – Спасибо за честность. Он быстро говорит что-то ещё, но связь начинает портиться, а потом и вовсе прерывается. Бесит, когда разговор вот так резко обрывается. Слегка раздосадованный, я звоню в поликлинику, чтобы записаться на прием к врачу, а потом возвращаюсь к своим пациентам. Они без меня явно заскучали.

***

Дни тянутся ужасно медленно – осознание того, что Инди нет в городе, затягивает их. Пытаюсь вспомнить, как жил раньше без него, но не могу. На работе замечают, что я в тоске, и интересуются, не расстался ли я с парнем. Вежливые вопросы, заданные украдкой, наполненные заботой, раздражают меня. Ещё бы спросили, в какой позе мы с ним чаще ебемся. Досуг мой сводится к качалке – не потому, что мне нравится заниматься, а потому, что я боюсь стать непривлекательным для Джеймса. Страшно потерять его из-за лени, и я наведываюсь туда чуть ли не каждый вечер. Парни говорят, что я себя извожу, уж не расстался ли я с девчонкой, но, если я не качаюсь, я дрочу. Или катаюсь по городу и дрочу. Или смотрю телевизор и дрочу. И всё это – под музыку, уже почти плевать, какую. Периодически я звоню Инди, но он не отвечает. То есть, даже гудки не идут. Мысль о том, что мне нужно завести профиль в социальной сети, посещает меня, но потом я вспоминаю, что парень ни в одной из них не зарегистрирован под настоящим именем, а вымышленные имена его мне неизвестны. Боюсь, не сдали ли парня в какую-нибудь секту – во благо, конечно. Из той австрийской девчонки демонов тоже во благо изгоняли. На этой волне меня впервые посещает неясная, робкая мысль о том, чтобы предложить Инди съехаться. В четверг с утра, вместо того, чтобы заниматься ленивым сексом с Инди, иду на прием в больницу. Сижу на кушетке в смотровом кабинете, болтаю ногами, осматриваюсь. Жалюзи опущены, пахнет хлоркой, чахлый папоротник в углу раскинул резную зелень. Ненавижу ждать, если ждать приходится не Инди, но вдруг начинаю различать в коридорном гуле приближающийся цокот каблуков. Пластиковая дверь открывается и на пороге возникает этакая «больничная сирена» в белоснежном халатике точно по фигуре, явно сшитом на заказ. Красная юбка-тюльпан слегка прикрывает колени, на ногах высокие каблуки. Длинные рыжие волосы туго собраны в высокий хвост на затылке, и я почти счастлив сейчас от того, что они крашенные. Я присматриваюсь – на груди бейджик, на нём написано: «Доктор Хаус», и я думаю, что эта роскошная доктор Хаус здесь забыла.   – Доброе утро, мистер Гидеон, – дежурно проговаривает женщина, сжимая в руках планшет. Постукивает по нему пальцем, демонстрируя алый маникюр. Она входит в кабинет, прикрывая за собой дверь, и полы её халатика раздуваются из-за малейшего движения. – Здравствуйте, доктор Хаус, – улыбаюсь я. Наверное, от шуток про Грегори Хауса её уже тошнит. – На что жалуетесь? – спрашивает она, выдвигая стул из-за стола, и садится напротив меня, положив ногу на ногу. Не будь у меня Инди, я бы страшно завелся, но так я если и завелся, то совсем чуть-чуть. Женщина внимательно смотрит на меня, игнорируя идиотскую ухмылку. Я понимаю, что сейчас самое время напустить на себя серьезный вид и говорю:  – На головную боль. – Какого характера, как давно, постоянная или периодическая? – Тупая, – говорю я. – Тупая боль. Мигрень. Она молчит, опустив голову, записывает что-то в планшет. – Около трёх недель. – Болит постоянно или периодически? Наверное, я ошибся насчет дамочки. Выглядит она, конечно, сногсшибательно, но в ней больше от Грегори Хауса, чем от порноактрисы из фильма про безудержные потрахушки в стационаре. – Периодически, – отзываюсь я, немного устыдившись своих грязных мыслей. – Обезболивающие снимают боль? – Да, только приходится менять, чтобы помогали. Доктор кивает, записывая мои ответы в планшет, потом поднимает голову и спрашивает: – Когда, обычно, начинаются боли? Что вы делаете перед этим? Выпиваете? Физические нагрузки?         Я пытаюсь припомнить, потом припоминаю, потом думаю – блять, а дамочка следит за мной. – Мистер Гидеон? – аккуратно поторапливает она меня. – Мне неудобно об этом говорить. – Вы должны, иначе я не смогу вам помочь. Она права. В конце концов, она доктор. Никто не заставлял её, надеюсь, выбирать эту профессию. Набравшись смелости, я стыдливо отвожу глаза и говорю:  – По утрам после секса. Женщина хмыкает, чиркает что-то в планшете, а у меня пылают уши. – Садо-мазо практики? – Нет! – тороплюсь ответить я, как будто это что-то постыдное. – И никаких игрушек! Наверное, мне кажется, но уголок губ доктора Хаус дергается в ухмылке.   – Во время полового контакта возникают какие-нибудь трудности? – Нет, – отзываюсь я, взволнованно взглянув на неё. – Но у моего парня расстройство, он всё время хочет трахаться… Дамочка смотрит на меня холодно, видно, мой обычный лексикон ей не нравится. – Простите, – говорю я, виновато улыбнувшись. – У моего партнёра очень высокое либидо, и у меня не всегда получается… Не знаю, как сказать об этом прямо, но при этом выразиться прилично. Чуть ли не задыхаюсь, подбирая слова, а потом бессильно развожу руками и говорю: – Я сильно устаю. – Хорошо, – сухо кивает доктор, делая очередную заметку, а потом смотрит на меня. – По всей видимости, мистер Гидеон, вы просто перенапрягаетесь. – Да? – спрашиваю я в смешанных чувствах – и раздражение, и облегчение одновременно. – И что вы мне посоветуете? Чувствую, что мне становится легче говорить с ней. Жар постепенно отступает, и это приятно. – Попробуйте воздерживаться от любой интимной связи с вашим партнером в ближайшие семь дней, – говорит она. – Если головная боль останется – приходите снова, назначим вам анализы, запишем на МРТ. В растерянности я открываю рот, но не знаю, что сказать. Доктор Хаус, вежливо улыбнувшись мне, изящно встаёт с дешевого больничного стула, давая понять, что прием окончен. Я бормочу, глядя на неё снизу-вверх: – Но доктор… – Да, мистер Гидеон? – Нам что, вообще не трахаться? – Вообще не трахаться, – кивает женщина, лицо её при этом остается непроницаемым. –  Если боли пройдут, значит, проблема действительно в… – она жестикулирует, подыскивая слова, морщится. – Интенсивности и частоте половых актов. – Блять, – вырывается у меня, и я, сокрушенно опускаю голову. Несколько спасает хотя бы то, что Инди сейчас нет в городе, но что, если теория докторши верна? Что, если вынужденное воздержание избавит меня от головной боли? Я и так не удовлетворяю Джеймса в полной мере – он хочет ещё, когда я опустошен. Если я ещё сильнее сбавлю обороты, он оставит меня, а этого я допустить не могу.  – Ещё вопросы? – дамочка прижимает планшет к груди, идеальной по размеру. – Дрочить хоть можно? – угрюмо спрашиваю я. – Да, – говорит доктор Хаус. – Но не усердствуйте.  Я киваю, и она, уходя, цокает каблуками по кафельному полу. В дверях на миг останавливается и говорит: – Всего доброго, мистер Гидеон. Я не отвечаю ей и даже не смотрю на неё, просто поднимаю руку в прощальном жесте. Понуро сижу в кабинете, пытаясь свыкнуться с новыми мыслями. Так и не свыкнувшись, выхожу и останавливаюсь у кулера. Достаю таблетку, отправляю её в рот и проглатываю, не запивая. Легкая горечь наполняет рот, таблетка с трудом проваливается в пищевод, а по нему сползает ещё медленнее, и я с содроганием вспоминаю свою галлюцинацию с щупальцем. Я смотрю на кулер, но, вместо того, чтобы выпить воды, ухожу. Выхожу на улицу, сажусь в свой красный Вольво, но мотор не завожу. Руки сжимают руль так, что костяшки белеют. Наконец, до меня доходит, что таблетку надо запить, и я залпом допиваю остатки энергетика. Потом я думаю написать Инди смс, но отбрасываю эту идею – стираю малодушно набранное. Доктор Хаус сказала не трахаться. Целую неделю – для начала. Так спокойно сказала, будто я к ней с простудой пришел, будто секс для меня – вроде обжорства. Если я не смогу ебаться, как раньше, Инди меня бросит – зачем ему тридцатидвухлетний неудачник, который даже в постели мало на что годен.  Восемь лет в браке я пытался быть мужчиной, который хочет только жену – не получилось. Теперь пытаюсь быть парнем, который успевает за двадцатилетним нимфоманом. Тоже не выходит.

***

Нового пациента ввозят в зал на инвалидном кресле, но этот тощий дед, похожий скорее на пятнистую мумию, чем на живого человека, поднимает костлявые, обвисшие руки в останавливающем жесте и орёт: – О, нет, нет, нет! – он тычет в меня скрюченным пальцем. – Мне говорили, что этот парень – пидорас. Он будет меня трогать, а откуда мне знать, где были его пальцы? Какая тебе разница, старая образина, в жопе мои пальцы побывали или в пизде. Санитар, который толкал кресло, растерянно смотрит на меня. Я встаю из-за стола и говорю: – Сэр. Я говорю: – Вы можете подать заявление на имя заведующего, чтобы вашу запись перенесли на другую смену. – Не слушай его, Гарри, – воодушевлённо взывает ко мне миссис Грейвс, от которой пахнет лавандой. – У тебя очень сильные и удивительно нежные руки! От исходящего от неё аромата меня уже тошнит.  В тот же день я собираюсь пообедать в кафетерии при центре. Тоскую по Инди, злюсь на свой «диагноз» и мечтаю подрочить, стоя в середине длинной очереди за своей порцией картофельного пюре. Со смешанными чувствами осознаю, что голова сегодня не болела – таблетку в больничном коридоре я проглотил на автомате, и тут один парень, лысый медбрат, что работает этажом выше, косится в мою сторону и говорит приятелю, что стоит перед ним: – Два гея плавают в бассейне, и тут один видит – сперма всплыла. Он спрашивает у второго, ты что, кончил? А тот отвечает: нет, бзднул!  Парни начинают ржать. Люди возмущенно посматривают на них, а им всё равно. Лысый снова поглядывает в мою сторону, мерзко так ухмыляясь, и продолжает, недурно разыгрывая нехитрую сценку в лицах: – Разговаривают геи на вечеринке: ох, вы знаете, мы недавно потеряли Джорджа. Неужто ВИЧ? Да нет же, всего лишь геморрой! И снова смех. Я думаю, если он ещё раз на меня покосится, я за себя не ручаюсь, и стискиваю кулаки. – Мальчики! – возмущается докторша, стоящая еще дальше в очереди. – Эй, Гидеон! – кричит лысый, махая мне. – Ну, что скажешь, жизненные анекдоты или нет? И все взгляды обращаются на меня, а что происходит дальше – я едва ли помню, потому что зрение застилает алая, яростная пелена.

***

Заведующий, прокашливаясь, говорит мне, что я сильно подрался. Влетело не только лысому медбрату, но и его коллеге, и тощему массажисту Дюку, который полез нас разнимать. У меня у самого рука болит и я весь в холодном картофельном пюре.  – Гарри, мы делаем всё, чтобы наш коллектив был максимально дружелюбной средой для таких, как ты, но насилие… Нахмурившись, я думаю – каких «таких», а сам говорю: – Я применил физическое насилие против психологического. Он рассказывал ужасные гейские анекдоты. Я стараюсь сделать вид, что всё нормально, что я – дружелюбный парень, который просто вспылил, и не перестаю совершенно глупо улыбаться. – Это недопустимое поведение, Гарри, которое ставит под угрозу репутацию нашего центра. – Пациенты не ходят в кафетерий, – я скрещиваю руки на груди. – Он – гомофоб, а я просто защищался. Почему заведующий отсчитывает меня, а не его? Где вообще сейчас это лысый урод? Надеюсь, его увезли на скорой. – Учитывая твои заслуги, Гарри, твой стаж и твою репутацию – до сих пор, – подчеркивает он, подняв палец вверх. – На этот раз обойдемся выговором, но, если подобное повторится, я попрошу тебя написать заявление на увольнение. – Я вас понял, сэр, – говорю я. Если подобное повторится, я его напишу.