Ode to your freckled ass

Сварливый сосед сверху приводит меня в сознание, шлепнув наотмашь по опухшей, щетинистой роже. Я валяюсь на лестничной площадке, как мешок с мусором, и морщинистый седой мужик, почти дед, смотрит на меня с отвращением. – Доигрались, – мрачно проговаривает он, перекладывая пакет с продуктами из одной руки в другую. – Что, прошла любовь? Несколько секунд он смотрит на меня молча, не моргая. Я прислушиваюсь к своему телу – не сломал ли чего. К привычной боли добавилась боль, связанная с ушибами, но в остальном я не ощущаю ничего нового, разве что ненавижу себя пуще прежнего за то, как обошелся с Инди. Мужик тем временем с кряхтеньем, тяжело опускается на корточки рядом со мной: – Вы, молодежь, думаете, что, если вы ебётесь, все должны знать об этом, но чем громче кричишь о чувствах, тем быстрее они проходят. Он, усмехнувшись, с силой тычет меня шишковатым пальцем и добавляет: – Я вот вас слушал и каждый день молился, чтобы вы, педики, поскорее разбежались. Неудобно вышло, думаю я, глядя на него. У него мутные, серые глаза, с тонкими кровавыми сосудами по краям желтоватых яблок. Пепельное лицо и грузные синие мешки под глазами. – Помоги мне встать, – говорю я, и он, с громким щелчком выпрямившись, подаёт мне артритную руку.

***

Инди не возвращается. Несколько дней прошло с нашей последней ссоры, а его всё нет. Мне страшно – вдруг я навсегда потерял его? Вдруг навечно лишился его сладкой задницы? Все эти дни я зализываю раны, поминутно тревожась за него. Имя, возраст и карта веснушек – вот всё, что у меня на него есть. Где мне его искать? Вариант с полицией я отметаю сразу – два гомосека повздорили, никто не станет мне помогать. В итоге, когда я чувствую себя достаточно уверенно, чтобы сесть за руль, я отправляюсь в бассейн, около которого встречал когда-то Инди. Морозный февраль приводит меня в чувства, я включаю Alice in Chains, и начинаю подумывать о том, чтобы найти работу после того, как найду его. Приходится долго обхаживать администратора в бассейне – благо, это молодая девушка, но выгляжу я, как наркоман в запое, поэтому она долго не поддаётся и мне приходится пустить слезу, чтобы она не вызвала охрану. Я взвинчен донельзя, поэтому достаточно просто как следует ущипнуть себя за укушенное Джеймсом место – рана плохо заживает. Грустная, на пятнадцать процентов правдивая история про крепкие чувства и страшную ссору оказывает воздействие на романтически настроенную душу, и администратор делится со мной заветным адресом. Глупая. Может быть, я албанский сутенер или сербский наркоторговец, и ищу Инди, чтобы выбить из него всё дерьмо.   Счастливый, я вбиваю адрес в навигатор и сразу же понимаю, что рано обрадовался. Маршрут ведет меня на окраины, в промышленный район, к давным-давно заброшенному заводу.      Приезжаю на место, едва ли доверяя себе, своему навигатору и администратору в бассейне, и долго не выхожу из машины. Сижу в тишине, стискивая руль, и угрюмо смотрю на то, что некогда было заводом, производило что-то и давало работу людям. Страшно представить, что меня здесь ждет. Безлюдно и холодно, и я застегиваю куртку, прищемив, как в детстве, подбородок. Ни птиц, ни бродячих псов, только грязный снег и человеческие следы, старые и свежие. Ржавые, распахнутые настежь ворота приглашают, обещая что-то. Здесь свободно гуляет ветер, а от крепчающего мороза трескается бетон и угрожающе скрежещет арматура. Высокое серое небо лоскутами проглядывает сквозь выбитые окна и печальные дыры в высокой крыше. Над входом – вывеска с обвалившимися буквами, но я не пытаюсь её прочитать. Моё внимание приковано к темноте дверного проема – двери выбиты, в сумраке, вдалеке, виднеются выцветшие, нечитаемые граффити. Почему Инди дал этот адрес? Что я смогу здесь найти? Может быть, где–то здесь притон, где он отвисает с другими наркоманами, забыв обо мне, может быть, я найду здесь его труп. Прислушиваясь к вою ветра в пустых трубах, я осторожно, подавляя тревогу, ступаю в темноту. Глаза не успевают привыкнуть к ней – внезапный удар по голове разом вышибает сознание. 

***

Я прихожу в себя дома, совершенно раздетым в своей постели – в последнее время я так часто лежу в ней, что сразу, ещё не открыв глаза, узнаю её запах и рельеф матраса.  Мгновенно распахнув глаза, я вижу Инди, спящего рядом со мной – почти как раньше. В холодном свете морозного, пасмурного утра я пытаюсь любоваться веснушками на его бледной, худой спине, но почти все они покрыты корочками, как будто это не веснушки, а тысячи заживающих ранок. Я осторожно касаюсь плеча, чтобы убедиться, что это не сон, и парень мгновенно просыпается и, сонно потирая глаза, поворачивается на спину. – Доброе утро, – тихо проговаривает он, немного хрипло со сна, и улыбается мне бескровными, потрескавшимися губами. – Инди, – дрожащим от волнения голосом проговариваю я. – Это правда ты? Джеймс кивает в ответ, не переставая улыбаться ласково и покорно, и потягивается. Я бросаюсь на него, как жаждущий к источнику. Понятия не имею, что произошло, кто оглушил меня и как я оказался дома – это не имеет значения сейчас, ведь главное – Инди снова со мной и он жив. Я бережно обнимаю, прижимаю его к себе, как сокровище, чувствуя под ладонями его острые рёбра и эту странную, новую кожу – шершавую от корочек, которые когда-то были веснушками. Он не сопротивляется, даже не вздрагивает. Только выдыхает мне в шею, и этот выдох – тёплый, живой – прогоняет остатки страха. – Ты настоящий, – благоговейно шепчу я в его спутанные рыжие волосы. – Настоящий. Холодными пальцами он гладит меня по спине, слабо, но успокаивающе. Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в лицо. Он выглядит ужасно: бледный, под глазами синева, губы потрескались, на скулах – те же корочки, что и на спине. Живых веснушек почти не осталось, но глаза, чуть влажные, смотрят на меня со смесью вины и обожания. – Гарри, – говорит он тихо. – Я думал, ты не захочешь меня больше видеть. Я не отвечаю, вместо этого целуя его. Осторожно, боясь сделать больно, боясь, что он рассыплется. Его губы горчат, но отвечают – мягко и несмело, будто он забыл, как это делается. Мои руки скользят по его телу – бережно, едва касаясь. Я обвожу пальцами каждую корочку, каждую ссадину и царапину, каждую веснушку, которая ещё уцелела. Он вздрагивает, но не от боли – улыбается и смотрит на меня, не отводя теплеющий взгляд. Я спрашиваю: – Ты хочешь? Он только кивает, часто-часто, совсем невинно. Я беру подушку, подкладываю ему под поясницу – так будет удобнее. Инстинктивно бросаю взгляд на смазку, забытую на тумбочке – нам она уже давно не нужна. Потом я беру его исхудалые ноги и мягко, одну за другой, кладу их себе на плечи. Морщусь от боли во всем в теле, но нужно перестать думать о себе. Инди не сопротивляется, только смотрит, и в его глазах – доверие, полное и безоговорочное. Я опускаю руку вниз, мягко касаюсь его входа. Инди выдыхает, расслабляется. Я ввожу один палец – медленно, очень медленно. Он, конечно, не сжимается, только прикрывает глаза. – Поверь мне, Гарри, – проговаривает он чуть слышно, ухмыляясь самодовольно и насаживаясь на палец. – Тебе это нужно больше, чем мне. –  Посмотри на меня, – прошу я. Он слушается. Смотрит. Я добавляю второй палец, припоминая, как он, обычно, наскакивает на меня сам – без смазки, без подготовки. Но теперь, когда он выглядит так уязвимо, я просто не могу позволить себе быть неосмотрительным, хоть и знаю, что последствий не будет и хочу его до умопомрачения. Инди готов, я чувствую это по тому, как он сам чуть приподнимает бёдра, приглашая. Он всегда готов. – Можно? – спрашиваю я. – Да, – шепчет он, прикусывая губу. – Да, пожалуйста. Я приставляю головку, медленно начинаю входить, но вскоре он уже сам движется мне навстречу. Когда я прохожу самый широкий участок, я замираю, чтобы дать ему привыкнуть, а он говорит: – Блин, не останавливайся. Я киваю и вхожу до конца, но не двигаюсь. Жду чего-то внутри него, чувствуя, как его тело обхватывает меня, тёплое и сочное, живое, настоящее. Он тепло улыбается мне, его волосы, как прежде, растрепаны по подушке. Потом он чуть склоняет голову и выражение лица его становится немного лукавым. Он спрашивает: – Гарри, милый, мы ебаться будем? Это точно Инди, усмехаюсь мысленно я, и начинаю двигаться. Сначала плавно, почти невесомо, потом всё настойчивее – в ответ на непрекращающиеся просьбы Джеймса. – Трахни меня так, будто хочешь наказать! – наконец, немного раздраженно выдаёт он. Видно, моя нежность ему надоела, но мне не за что его наказывать, и я просто наращиваю темп, делая толчки более резкими и глубокими. Инди перестаёт хныкать – дышит часто, прерывисто, и я чувствую, как его ноги на моих плечах дрожат мелкой дрожью. Оргазм приходит не как болезненный взрыв – как долгое, тёплое облегчение. Я кончаю в Инди, чувствуя, как семя вытекает из меня медленными толчками. Парень в этот момент вздрагивает и, прикрыв глаза, насаживается сильнее, крепко сжимая ягодицы, как будто не хочет меня выпускать. Блаженная улыбка, наконец, освещает его бледное лицо. Он говорит, не открывая глаз: – Хочу кончить, пока ты внутри. И я додрачиваю ему, и он бурно изливается себе на живот.  Когда после всего мы просто лежим рядом, он поворачивается ко мне и утыкается носом в мою грудь. – Не уходи больше, – говорю я. Он молчит, только находит мою руку своей и легонько её сжимает.

***

Думаю, хуже быть не может. Пара дней, и всё возвращается в прежнее русло. Со временем мой член сморщивается, потому что Инди то и дело присасывается к нему и не выпускает из своей бархатной глотки по несколько часов. Порой парень просто засыпает, сидя на мне, пока мой вялый хуй зажат в его жопе. Я всё ещё не привык до конца к его весу – вернее, у меня в голове не укладывается, как человек, настолько стройный внешне, может быть таким тяжелым. И это несмотря на то, что он заметно похудел в последнее время. Но, без ощущения, как он расслабляется на мне, как вдавливает собой в матрас, мне теперь совсем некомфортно. Как будто чего-то не хватает – ноги, например. – Они говорят, я тебя убиваю, но я слишком привык к твоему семени, – откровенничает как-то Инди, взгромоздившись на меня. – Без тебя я голодаю, меня ломает. Я бы вскрыл тебя, но тогда ты умрешь, и я умру тоже. – Что всё это значит? – нахмуриваюсь я под ним, но даже простое движение бровями даётся с трудом, отдаваясь новой волной боли в голове. – Кто "они"? – Мои друзья, – улыбается Инди. Из дырок на худом лице, что раньше были веснушками, сочится сукровица.  – Странные у тебя друзья, – бормочу я. – Не страннее, чем я сам, только зануды. Я терплю ради Инди. Стараюсь ради Инди. Я не злюсь на него – он больше не пытается меня затрахать, просто почти не слазит. Я встаю с кровати, только чтобы помыться или посрать, но и в этом меня сопровождает Инди. Писаю я в бутылку, едой, питьем и таблетками меня обеспечивает Джеймс, он же, вроде бы, платит по счетам – чтобы я не тратил свои силы на что-то, кроме секса. Не знаю, откуда он берет деньги, мои запасы уже давно иссякли, но из-за меня вся наша постель в крошках, что неприятно колются. Инди говорит, у меня появляются пролежни. Говорит, мне нужно чаще переворачиваться, но как я могу перевернуться, если он на мне, даже когда сосет, а прогнать его я не могу. 

***

Вот, я лежу на спине, и Инди переворачивает меня, как бревно. Руки у него ещё сильные, хотя сам он как будто тает. Схватив за плечо и бедро, он дёргает меня на другой бок. Простыня трещит и рвется подо мной, стоящая колом, пропитанная потом, сукровицей и всякой прочей дрянью. Она пристала к моему телу и, когда Инди переворачивает меня, вместе с тканью сдирается и корочка с пролежня, и я кричу от боли, но парень не обращает внимания. – Так надо, – бормочет он, поправляя подушку. – А то болячки будут. – Но они и так уже есть, – хныкаю я, но он не слушает, только лезет целоваться – сухими, шершавыми губами в мои щетинистые, грязные щёки. Я не сопротивляюсь. Или вот: Инди тащит меня в душ. Я не помню, как мы туда добираемся – я ползу или он меня волочит. Вода ледяная (горячую отключили, потому что Джеймс всё-таки забыл оплатить счёт). Парень трёт меня мочалкой так сильно, что кожа краснеет, облазит. – Ты воняешь, – говорит он озабоченно. – Вонять плохо. Я смотрю на его отражение в запотевшем кафеле. Он очень худой. Рёбра выпирают, веснушки – чёрные дырочки, из которых сочится муть. На секунду мне кажется, что я могу видеть сквозь него. Он трёт мне спину, и я чувствую, как его руки вдавливают мочалку мне в позвоночник. – Повернись, – командует он. Придерживаясь за скользкую влажную стену, я повинуюсь. Он моет мне грудь, член, яйца – старательно, без попыток соблазнить, будто я кукла. Потом вдруг наклоняется, не обращая внимания на льющуюся воду, и берёт мой вялый член в рот. Сосёт минуту, другую, а я ничего не чувствую. Наконец, он выпускает его и поднимает голову, разочарованный, промокший насквозь: – Ничего нет. – Я же говорил, – шепчу я виновато. – Прости. Инди выключает воду и уходит, оставляя меня дрожащего, прислонённого к стене. Я сползаю вниз и остаюсь там, где мне самое место, у сливного отверстия, но он милосердно возвращается чуть позже, насухо вытирает меня свежим полотенцем и, сам мокрый, тащит обратно в кровать.

***

Может быть, к этому я всегда и стремился. Мы не можем друг без друга, потому что мы одно целое. И, наверное, мы и умрем в очередной, жизненно необходимой Инди попытке поебаться. Поебаться, чтобы выжить. Не важно, что это может убить меня – выбирая между собой и задницей Инди, я выбираю зад. В своей одержимости я отрекся от себя и в этом моё счастье, потому что самопожертвование ради спасения хотя бы части ближнего своего – это высшая форма любви. Я как будто перешагнул через свой фетиш.  В очередной раз, в конце недели или в середине – недавно я потерял счет времени – Инди собирается в магазин. Он выглядит неважно, потому что спермы у меня теперь ничтожно мало, и он постоянно голодует. Не могу смотреть на него без содрогания, не могу думать об этом без ненависти к себе, и тут вдруг опять звонит Мия. Как обычно, я сбрасываю звонок, и говорю своему парню: – Упаковку устриц, подложку с говядиной, тыквенные семечки, несколько апельсинов, три пачки жаренного арахиса и пучок шпината. Хрупкий на вид Джеймс, стоя в огромной теплой куртке посреди квартиры, что-то нашептывает, глядя в потолок, а потом смотрит на меня и говорит: – Запомнил, – он хмурится. – Мы что, планируем романтический ужин? Тогда нужно взять что-нибудь выпить. – Нет, – говорю я. – Никакой выпивки. Отныне только здоровое питание. Недавно я включил свой ноутбук, впервые за долгое время и, помимо всего прочего, узнал, что все эти продукты помогут мне в производстве спермы для Инди, о чем я ему и сообщаю, и он благодарно улыбается мне и, весело подскочив, нежно целует. Его шершавые губы против моих.  Я должен жить, чтобы кормить Инди, чтобы иметь возможность видеть – хотя бы видеть его чарующий, сладкий зад. Я сделаю всё, чтобы вернуть к жизни веснушки на нем, ведь его жопа – моё солнце, а солнце не должно погаснуть. 

***

Не проходит и пятнадцати минут, как в квартире появляются незваные гостьи – моя сестра и наша с ней общая мать. Видно, Инди не запер, когда ушел. Сначала они ещё весело щебечут о чём-то, мать пытается делать вид, что ничего не произошло и мы с ней давние друзья, но потом их настораживает, что я молчу, и они начинают чувствовать тошнотворный запах, а, когда они, наконец, подходят к кровати, они в ужасе замолкают. Ухоженные лица застывают в шоке и отвращении. Мия зажимает нос и отворачивается. Абсолютно голый, заросший и грязный, с болезным, сморщенным и почерневшим членом на бедре, я медленно разлагаюсь в куче вонючего белья, пересыпанного крошками от чипсов. – Гарри! – мама закрывает рот руками. – Что с тобой, Гарри? – Из тебя будто жизнь высосали! – гундосит Мия. – Ты что, торчишь? Кровь в жилах мгновенно вскипает. Вот так всегда. Врываются в жизнь, начинают обвинять – всё у тебя не так, как у остальных.  – Убирайтесь обе, сейчас же! – приставая на локтях, цежу сквозь зубы я. – Зачем вы вообще пришли?! Я вас не ждал, так что не предъявляйте мне, что не встречаю! – Господи, Гарри! – мама отступает на шаг, заслоняя рукой дочь. – Гарри, милый, ты в своем уме? Старая сука. Это из-за неё у меня всё пошло наперекосяк. Если бы не она, я бы не торчал все лето на том озере и не увидел бы того рыжего нудиста. Я не влюбился бы в его веснушчатую жопу и не лежал сейчас здесь! – Обе, пошли вон! – ору я, указывая на дверь. – Потаскухи! Ошарашенные, они не уходят, и тогда я, сжав кулаки, делаю вид, будто встаю, и они дружно срываются с места. Но вдруг, Мия передумывает и, обреченно выпустив мамину руку, в нерешительности замирает. Она смотрит на меня жалобно и, разжимая нос, умоляюще проговаривает: – Гарри… – Вали отсюда, малолетняя блядь! – рявкаю я, рванувшись в её сторону. Шлюха дешевая. Каждый месяц новый ёбарь. – Мия! – истерично орет мать, топая ногами. И вот, они уже спешно уносят ноги из гнилого гнезда, в которое превратилась моя квартира. Обессиленный, подавленный новым приступом головной боли – всё эти твари виноваты – я откидываюсь на подушки и, раздраженный, часто и тяжело дышу. Здоровье, конечно, ни к черту, мышцы, которые я так долго наращивал, горят, как восковые. Я отвратителен, но нужно постараться взять себя в руки, чтобы Инди не было со мной противно, пусть и он и говорит мне, что ему важнее то, что у меня внутри.