оставить нельзя вернуться

но ты никогда не поверишь мне

что все это делал я честно

ты никогда не поверишь мне

что я не мог найти себе место

ты будешь ждать, что я начну

другую жизнь слишком быстро

когда-нибудь ты поймешь

что в этом не было смысла

петербург, россия сентябрь 2023       Усталые голоса со всех сторон, тихий скрип мучительно медленной багажной ленты. Он понадёжнее взвалил на плечо рюкзак и кое-как потянул за собой тяжёлый чемодан, который приноровился узнавать по давнему сколу на одном из углов. С трудом пропихнувшись через людей, зависших посреди холла, Марк нырнул к выходу в город, готовясь пройти через ещё одну толпу, на этот раз встречающих, как обычно выстроившихся прямо на пути стихийной шеренгой.       Он заранее понурил голову, минуя зал. Никогда не любил этот момент, когда сразу под сотню глаз провожали каждого выходящего внимательным, въедливым взглядом, желающим видеть на его месте кого-то другого. Какое-то странное чувство неловкости, до конца ничем не оправданное, и попытки пробежать эти несколько метров как можно скорее и с максимально невозмутимым видом.       До выхода оставалось совсем немного, когда он, в последний момент сняв наушники, услышал за спиной своё имя.       Обернувшись, Марк поначалу опешил — потому что к нему, расталкивая плечами толпу, шёл Женя. Его Женя. Какая-то девочка, пробегая мимо, ударила Марка по ноге подушкой для шеи — он, замерший от растерянности, мешал ей пройти.       Женя не говорил, что приедет, и даже вряд ли знал рейс — если Марк и говорил, то только ориентировочное время, от которого пришлось бы угадывать.       Он ведь не просил его встречать. Даже не думал, что тот может захотеть.       — Марк! — повторил Женя, подходя ближе, и вместо приветствия раскинул свои длиннющие руки. С такой широкой улыбкой, какой Марка, наверное, никто и никогда не встречал. — Чуть не убежал!       Его ни разу не ждали в аэропорту вот так, на выходе. Он думал, что так бывает только в кино — и просто застыл, удивлённо глядя на Женю. Высоченного и заметно повзрослевшего за эти два года, что они провели в разлуке.       Осознав, что спустя два года он и вправду видит того вживую, Марк бросил чемодан, молча кидаясь в раскрытые в руки. Он не смог сказать даже пару слов.       — Привет, привет, — бормотал Женя, смеясь, и пошире обхватил его, изо всех сил прижимая к себе. — Или как там у вас, бонжур? Не ожидал, да?       Марк рассмеялся, крепче прижимаясь щекой к его плечу. Женя, кажется, стал на целую голову выше, и на целый метр шире. От него чем-то вкусно пахло, руки у него показались горяченными после кондиционера в самолёте, и одна мысль, что тот приехал встретить, ещё и в шесть часов утра, почему-то вызывала неописуемый восторг.       Его здесь ждали. Его крепко обнимали с первых же шагов по родному городу, и не собирались отпускать.       — Ты правда приехал? — спросил Марк, отвлекаясь — и в этот же момент Женя, отстранившись, перехватил его огромный чемодан. Марк попытался отобрать ручку, но довольно быстро потерпел поражение. — Да ладно тебе, я…       — Да ты натаскался, я уверен, — тот широко улыбнулся, начиная шагать к выходу, и расслабленно глянул по сторонам. — Ну, как долетел?       — Уже не помню, — Марк расплылся в ответной улыбке, не сводя с него глаз. — А, нет, помню. Хреново, на самом деле. Даже поспать толком не смог. Пересадки это просто жесть какая-то, я двенадцать часов в Стамбуле пил кофе.       — Тебя от него не затошнило?       — Меня от него до сих пор тошнит, — он опять сорвался на смех, и всё не мог отвлечься от чужих глаз. Таких знакомых и родных, и ничуть не изменившихся. — Господи, мы два года не виделись. С ума сойти.       — Ага, — тот сощурился, оборачиваясь. — Ну, какие планы? Будешь покорять родную деревню?       — Да конечно. Паспорт поменять надо, ещё пару справок получить, кажется, что-то с военкоматом сделать, — Марк заметил, как Женя напрягся, и даже не сразу понял, что его смутило. — А, да нет, там ничего такого. Типа, для открепления или вроде того. В общем, надеюсь, разберусь быстро.       — Тебя встретят? — спросил тот, оглядываясь. У него забавно отросли волосы, смешная кофта болталась в рукавах, и он тащил его тяжеленный чемодан с таким невозмутимым видом, словно в нём и вовсе не было веса. — Куда идём?       — Да, родители ждут, — Марк потянулся за телефоном. — Сейчас узнаю, где они. Мы подвезём тебя до города, да? Ты же поедешь?       С трудом разобравшись с направлением, они выходили к парковке, и до тех пор, пока не сели в машину, продолжали посмеиваться. Не от чего-то конкретного — смеяться хотелось просто от того, что встретились.       На заднем Марк быстро пересказывал все последние два года, будто всё это время не созванивался с мамой каждую неделю. И безостановочно косился на Женю, сидящего рядом, глупо, счастливо улыбаясь. Словно всё это время ему не доставало одной важной, стоящей в самом центре жизни детали, и теперь всё наконец встало на свои места.       Даже сутки без сна и нормальной еды теперь не казались таким уж испытанием. Он махнул бы и ещё раз, если бы знал, что его будут встречать вот так.       Оказывается, он скучал по нему ещё сильнее, чем думал. Оказывается, Жени ему не хватало сильнее, чем всего того, что он оставил дома. Женя смеялся, мягко, забыто щурясь, и на щеках у него западали морщинки, про которые Марк всё это время не вспоминал. Может, даже не замечал их, когда они проводили всё свободное время вместе.       Он пообещал, что они встретятся сразу же, как получился найти минутку — и эту минутку забирал у других, мнимо важных дел, которые теперь перестали казаться такими уж важными. Когда Женя сказал, что для него свободен всю неделю, Марк попытался прикинуть, сможет ли плюнуть на новый паспорт, на военкомат, на все остальные скучные глупости, ради которых сюда приехал.       Он, конечно, не смог бы. Но очень, очень хотел.

***

      Женина комната с тех пор, когда Марк бывал здесь каждую неделю, почти не изменилась. На стенах висели те же плакаты, на книжных полках корешками торчали те же томики манги и сборники для подготовки к экзаменам. Хотя что-то всё-таки поменялось — прикольных фигурок и стаканчиков, которыми он когда-то заставлял все свободные поверхности, уже не было, и постельное белье на кровати теперь стало по-взрослому однотонным.       Женя, качающий ногой, сидя на кровати рядом, тоже стал каким-то взрослым. Но остался очень, очень улыбчивым. Почти таким же, как раньше.       — Ну вот. Поэтому я доучусь, а дальше буду думать. Ну, магистратура или как, — он слабо пожал плечами. — Скорее всего выбора не будет. Если не магистратура, то сам понимаешь.       Марк поёжился. Естественно, он знал обо всём, но никогда не задумывался, насколько близко происходящее подбиралось на самом деле. Год назад он уже прошёлся по друзьям, получил успокаивающее «Меня это не касается» от всех, за кого переживал, и больше не забивал себе голову лишним волнением без повода.       Но он видел столько плакатов, пока они ехали по городу, что в какой-то момент сбился со счёта. Ему хотелось думать, что всё это где-то там, далеко, и напрямую не коснётся никого из тех, кого он знал лично. Но Женя непривычно опускал голос, когда говорил о поступлении, и как-то нервно стучал ногой по полу.       — Может, ко мне? — невпопад спросил Марк, склоняя голову. — У меня как раз сейчас в комнате место есть, и я один живу. На полу, правда, стелить придётся. Но мы и так ночевали. И нормально было.       — Я подумаю, — тот лукаво улыбнулся, подсаживаясь ближе. Они в третий раз пытались начать смотреть какой-то фильм, но каждый раз начинали разговаривать. Из просмотренных пяти минут Марк уже ничего не помнил.       Женя прижался к его плечу, вздыхая. В родительском доме с утра работал телевизор, а мама, с которой они разговаривали за завтраком, как-то между делом обмолвилась, что здесь нечего ловить. Раньше она поддерживала переезд скрепя сердце, и постоянно предлагала вернуться. Хотя бы жить на две страны. В этот раз она уже не предлагала.       В этот раз, вчитываясь в призывы и семизначные цифры на плакатах, Марк смотрел по сторонам с чувством ничем не оправданной, но постоянно зудящей на фоне тревоги. И хотя собственный страх казался глупым, а волнение — надуманным, между делом мелькнула мысль: он понятия не имел, как жил бы здесь, если бы решил вернуться.       Ненадолго повиснув в тишине — кто-то должен был первым потянуться к пробелу, чтобы снять фильм с паузы, но оба ленились, — он впервые так отчётливо разобрал слышимое биение чужого сердца. И подумал, как это странно, что два года порознь их совсем не изменили.       А ведь он волновался, когда писал Жене, что приедет — потому что не знал, найдут ли они общий язык так же быстро, если снова увидят друг друга долгой разлуки. Он боялся, что время разведёт их в разные стороны, сменятся интересы и круги общения, сменятся взгляды на жизнь — ведь сама жизнь вокруг них теперь стала очень разной.       Оказалось, что Женя не отдалился от него ни на шаг, и ни на секунду не перестал быть таким же, каким был раньше. По-прежнему понимал с полуслова, слушал так внимательно, словно интересовался каждой его мыслью, и охотно делился своими. Женя, такой же светлый и греющий, оставался здесь, и с неохотой объяснял ему, как работает военная кафедра.       Теснее прижавшись к его плечу, Марк тихо вздохнул. Он хотел бы остаться с ним, или забрать его с собой туда, где нашёл себе угол. Он хотел бы всегда быть рядом, на расстоянии соседних домов и вытянутой руки, и никогда больше не расходиться так надолго и так далеко, не зная, получится ли встретиться через год.       Он согласился бы и на соседние улицы, согласился бы на разные концы города и даже на разные города — лишь бы между ними не пролегали десятки границ и часы ночных пересадок, за которые приходилось платить втридорога.       Он не был один там, во Франции, и по-прежнему не был уверен, что согласился бы жить здесь. Но если бы мог, согласился бы остаться навсегда тут, в Жениной комнате, где висели плакаты, в которые он своими руками втыкал булавки по углам каких-то пару-тройку лет назад.       Нет, не пару. Пару лет назад он уже был на полпути в другую, новую жизнь. Три года назад они готовились к экзаменам. Эти плакаты висят здесь лет пять или шесть, не меньше — и столько же они знают друг друга, как облупленных. Вернее, знали.       Женя делился новостями, но говорил о своей жизни реже, чем раньше. И у Марка за эти два года набралось достаточно секретов, которыми он не был готов поделиться.       Не выдержав, Женя первым протянулся к ноутбуку, включая фильм. Щёлкнув, сразу же откинулся обратно, приваливаясь боком, и по-хозяйски обнял его плечи, шумно вздыхая.       Тёплый и тяжёлый, он давил на плечо, лениво потягиваясь. Сто лет не приходилось сидеть в обнимку вот так, как раньше, когда места в чьей-то квартире всем не хватало — и сто лет не было этого чувства, что рядом есть кто-то, кому Марк привык доверять больше, чем себе.       Но сколько бы Женя ни улыбался, что-то в воздухе, никак не оформляющееся в слова, не давало расслабиться. Они ведь наверняка думали об одном и том же. О том, что не получится — ни Жене к нему, ни Марку остаться здесь.       Или дело в этих секретах, незримо остававшихся где-то поблизости. В том, что о каких-то вещах всё никак не хватало смелости заговорить.       Ворочаясь, Марк вывернулся из-под тёплого бока, собираясь заглянуть тому в глаза. Он хотел что-то сказать, что-то смешное, чтобы разрядить обстановку — но перед ним вместо привычного взгляда оказались чужие порозовевшие губы, на которых уже не было прежней улыбки.       И он завис, молча глядя на них. Глядя так, словно увидел впервые, и не видел столько лет прежде.       Он почувствовал, как внутри что-то тяжело перевернулось.       Настолько тяжело, что на пару секунд он перестал дышать, панически обдумывая собственную реакцию. Такого никогда не было — чтобы на одной мысли, такой беспорядочной, что её даже не получалось оформить в слова, так резко спотыкалось сердце.       Марк нервно сглотнул. Мягкие, тонкие, и наверняка горячие. Если постараться, он мог вспомнить, как они ощущались. Через пелену ядрёных газировок и едкого стыда, конечно, но он помнил. Даже помнил, каким сладким был вкус, и каким тёплым был короткий выдох.       — Всё нормально? — спросили эти губы, от которых он не мог отвести глаза. — Задумался, что ли?       Вакуум, образовавшийся в голове, резко наполнился воздухом.       — Да, — Марк резче нужного встряхнул головой, отвлекаясь, и торопливо отвернулся к экрану. — Обо всём сразу.       Сердце заколотилось как бешеное.       — А ты не думай, — тот слабо улыбнулся, не глядя в ответ. — Думать здесь вообще вредно. Это у вас в Париже можно мечтать о всяком. А тут не надо.       Женя, кажется, даже не заметил заминки. Не смотрел в его сторону и больше ничего не говорил. Осторожно, стараясь не привлечь внимания, Марк снова скосил взгляд, и нервно закусил губу. Пытаясь понять, что он только что испытал.       Теперь казалось, словно всё это время они не были знакомы столько лет, не провели плечом к плечу всё детство — и только сейчас, в одно мгновение он впервые увидел Женю перед собой. Повзрослевшим и посерьёзневшим, слегка взволнованным, но всем видом изображающим спокойствие, как он умел.       Увидел его хрупким и уязвимым, но таким же стойким, и твёрдо говорящим, что беспокоиться не о чем. Увидел его руки, сжатые в замок, и тяжёлый, прямой взгляд. Он видел по взгляду, сколько мыслей было у того в голове.       Видел, как он заламывал пальцы, пока рассказывал. И ещё в тот момент подумал, что хотел сжать их в своих. Тогда — только по-дружески.       Женя, невозмутимо почесавший нос, так и глядя в экран, всё это время был очень красивым. Марк знал это, замечал и раньше, но никогда не думал, что эта красота может так потянуть его к себе.       Что к этим рукам захочется прикоснуться не так, как раньше, а по-другому. С силой сжать его ладони, по памяти кажущиеся очень горячими — чтобы не дать заломить пальцы, остановить, и показать, что тот никогда не будет один. Чтобы он так сильно не переживал, никогда и ни о чём не переживал. Когда Женя так переживал, то начинало казаться, что впереди может быть только конец света.       Только теперь, когда в рёбра так колотило, захотелось коснуться его волос, и осторожно поправить эту единственную выбившуюся прядь. Раньше Марк трогал их много раз, бестолково взъерошивал, чтобы позлить, и путал в тонких прядях сухие осенние листья. Он помнил, какими мягкими они были на ощупь. Ещё мягче, чем они казались со стороны.       Ещё пару недель назад Женя писал ему про Аню, и не говорил ничего конкретного, но они наверняка общались близко. Вряд ли они общались бы близко просто так. Женя влюблялся в девушек и всегда говорил о девушках, сколько Марк его помнил. Они даже не касались этой темы в разговорах — всё и так казалось очевидным.       Про то, что для Марка это перестало быть очевидным, Женя не знал. И вряд ли хотел бы знать.       Это осознание, осознание того, как далеко зашли мысли, как по-другому стал выглядеть Женя в его глазах, теперь показалось оглушающим. Он не слышал диалоги, глухо звенящие из динамиков ноутбука, и не мог разобрать их, даже если пытался. В голове крутилось одно и то же.       Может, Марк рискнул бы рассказать ему хоть часть правды, если бы был уверен в том, как он отреагирует. Наверняка Женя понял бы, наверняка принял бы его и таким. Может, по-доброму посмеялся бы, и забыл так же, как Марк забыл про морщинки на его щеках.       Но если он не примет?       Тяжёлая рука, лежащая на плече, сильнее сжалась, и по пояснице холодом побежали мурашки. Он держал его крепко и твёрдо, и Марк, против воли сконцентрировавшись на этом ощущении, кожей почувствовал, как начало печь щёки.       То ли от стыда за самого себя, то ли от неподдельного страха, что всё это — на самом деле. Женя, по-прежнему не замечающий ничего странного, завалился головой к нему на плечо, бодаясь и притираясь ближе. И замер, прижавшись.       Сердце, только что трижды споткнувшееся, снова заколотилось.       В голове пролетела только одна болезненная мысль. Он бы не сделал так, если бы всё знал. Такой была цена этого глупого обмана.       Ему показалось жизненной необходимостью обнять его в ответ. Наглея, запустить руку в светлые, прямые волосы, и перебрать их там, где они коротко подстрижены. На самом загривке, где он сильнее всего пахнет собой. Хотя бы дотронуться до его руки, как назло лежащей совсем близко.       Так близко, что хватило бы доли секунды, чтобы протянуться. Он знал, что не мог даже думать об этом. Не мог даже представлять.       Сгоняя эти мысли, как наваждение, Марк выпрямился, нехотя выныривая из объятий. Его силой тянуло обратно, отрываться было почти физически больно, и на то не было никаких причин, кроме этого бешеного стука сердца, начавшего шуметь в ушах. Без Жени, сидящего рядом, стало холоднее.       Всё это перестало быть простым и ненавязчивым, таким, каким оно было только что. Марк, неудобно сев прямо, судорожно думал, стоит ли отойти в туалет, чтобы привести мысли в порядок, или лучше остаться здесь, и попытаться абстрагироваться, сделав вид, что он ни о чём не думал.       Он вздрогнул, когда Женя, пересаживаясь следом, шумно вздохнул.       — Кстати. Хотел спросить, но забыл, — начал тот, мельком обернувшись. — А ты кого-нибудь себе там нашёл? Ну, в Париже.       Или он что-то заметил?       Марк испуганно молчал, пусто глядя в сменяющиеся перед лицом кадры. Он не мог выжать из себя ни слова.       У него было несколько активных переписок в гриндере и одна в телеграме. Со взрослым, очень приятным и очень заботливым парнем, который уже предложил ему съехаться. Он жил почти в центре, занимался съёмками. И очень красиво ухаживал.       Женя ни о чём не знал. Наверное, ему лучше никогда не знать.       — Нет, — выдавил Марк против воли. — Не особо.       Тот усмехнулся, но ничего не ответил.       Наверное, он ему не поверил.

***

      — Ну, завтра, — Женя тепло улыбнулся, выкидывая пустую бутылку из-под колы в урну. — Если хочешь, я привезу.       Какая-то дурацкая, к чёрту забытая зарядка. Торчит у него в комнате, там, где розетка возле кровати.       Он купил бы другую в любом ближайшем магазине, но теперь постоянно мыслями возвращался в Женину комнату. Туда, где они в последний раз разговаривали наедине, без снующих вокруг прохожих, и туда, где он вряд ли сможет побывать ещё хоть раз в обозримом будущем.       То ли сможет добраться в следующем году, когда окончательно разберётся с учёбой, то ли к тому времени окончательно закроют границы, и даже двенадцать часов в Стамбуле уже не спасут. Может, к тому времени возвращаться станет по-настоящему опасно, такие прогнозы были у кого-то из уехавших знакомых, и именно сейчас Марк решил о них вспомнить.       Теперь оставалось только дойти до метро. Оттуда Женя уедет, Марк вызовет такси до дома родителей, чтобы сэкономить немного времени, и продолжит собирать чемодан, что уже лежал посреди развороченной, полупустой комнаты.       Утром ему улетать.       Утром он вернётся туда, в Париж, куда теперь, проведя здесь несколько дней, окончательно расхотел возвращаться.       Вернётся к каким-то людям, ставшим новым кругом, вернётся к новому знакомому, от которого перед отъездом получил цветы, увядающие в прихожей. Которого поцеловал, когда они в последний раз прощались. Тогда он ещё не знал, что целовал его из вежливости и чувства долга. Ещё не узнал, как это — когда целовать хочется по-настоящему.       Может, всё дело в том, что его окружало. В родном языке и знакомых районах, в этих тихих улицах, в лицах без натренированных широких улыбок. Может, его на раз перекрыло от смены обстановки, от усталости, накопившейся за годы вне дома. А Женя, встретивший его с раскрытыми руками, оказался не в том месте и не в то время.       Могло же быть такое. Женя, не замедляя шаг, ни к чему пожал плечами.       Марк шёл рядом, и нервно спрятал руки в карманы пальто. Он старался не смотреть в его сторону.       — Нет, — ответил он, подумав. — Можешь не привозить. Я куплю там.       — Так тебе ещё долететь нужно.       — Нет, — Марк настойчивее покачал головой. — Куплю новую.       Женя бросил на него короткий взгляд. Может, почувствовал неладное.       Марк подумал, что если не начнёт этот разговор сейчас, то уже никогда не начнёт. Хотя бы в общих чертах намекнуть. Начать издалека, и признаться, что он уже давно не тот, кем продолжает прикидываться. Что соврал, когда сказал, что никого не нашёл в Париже.       Нет, об этом лучше всё-таки не говорить.       — Я вообще хотел сказать, — Марк начал, нервно закусывая губу. — Что мне не хватило времени на всё. Ну, здесь, в России. Даже на то, чтобы про всё тебе рассказать.       — Ещё бы, — Женя беспечно улыбнулся, не давая ему договорить. — Два года за два дня не перескажешь. Ну, если бы мы созванивались почаще…       Он с явным, почти театральным укором глянул в глаза, и осуждающе сдвинул брови.       — Будем, — Марк сразу же виновато кивнул, хотя знал, что ничего не мог обещать. Собраться даже на короткий звонок раз в месяц и вправду было сложно. — Я постараюсь.       До спуска в метро оставалось каких-то десять метров, пройти через площадь — и они разойдутся. Женя улыбался, держа руки в кармане ветровки, и со спокойным интересом смотрел по сторонам. К счастью, он был в хорошем расположении духа, совсем не грустил, и это мог быть отличный шанс наконец-то поговорить по-настоящему.       Если уж не вываливать всё, то поделиться хотя бы частью правды. Он не понимал, почему так боялся чужой реакции. За столько лет вместе они видели и слышали друг от друга всякое, и вряд ли Женю удивило простое признание в разовых отношениях с парнем. О том, что разовыми они никогда не были, а если и были, то разовых накопилось во множественном числе, он решил пока не говорить. Начать издалека.       О том, что к самому Жене он начал чувствовать что-то, чего раньше не мог и представить, Марк решил даже не вспоминать. Сделать вид, что этого не было. Если и сам не мог переварить до конца, то вряд ли дождётся от Жени спокойствия и понимания.       Ему просто не нужно об этом знать. А обо всём остальном — наверное, стоило бы.       — Я хотел сказать, что, — с усилием продолжил Марк, снова прерываясь. — Многое изменилось. И во мне в том числе.       Ему никогда не было так тяжело подбирать слова. Женя, идущий чуть впереди, бросил на него весёлый, расслабленный взгляд.       — Конечно. Это нормально, — тот снова согласился, не дослушивая. — Но, знаешь, самое приятное, что это не чувствуется. Что мы общаемся как раньше, будто и не было двух лет. Я боялся, что ты вернешься каким-то другим человеком. Но всё по-старому.       Марк тяжело сглотнул.       Другим человеком. Если бы знал, кого видит перед собой на самом деле. Если бы знал хоть часть тех мыслей, что на самом деле сидели в голове с первой же встречи.       Он не улыбался бы так беззаботно, и не обращался бы так, как сейчас. Он не позволил бы держать себя за руку тогда, когда Марк выводил их из торгового центра сквозь толпу. Он держал, чтобы не растеряться — и держал, чтобы узнать, как это ощущается.       — Да, — Марк попытался улыбнуться. — Это здорово, что так вышло.       — Приезжай чаще, — почти дойдя до метро, Женя наконец остановился, поворачиваясь к нему. — Нет, правда. Я понимаю, что это дорого и сложно… И я тоже буду работать. Первое, на что я буду копить — на билеты к тебе.       Марк замер, так и глядя перед собой.       Женя так легко сказал это, но попал куда-то под рёбра — сразу тысячей мыслей. О том, как неправильно он всё понимал теперь. Об огромной, почти болезненной благодарности, и огромном страхе перед тем, что может произойти, окажись Женя в его жизни там.       В этой жизни Марк совсем не мог его представить, он даже не пробовал приложить его к ней — и больше всего боялся, что Женя не оценит то, как он жил на самом деле. Как минимум — с кем он собирался жить.       Что он испытывал, когда брал в руки увесистый букет пионов? Что он скажет, когда вернётся, и как будет смотреть в глаза?             Чего теперь стоит его жизнь там?       Тишина между ними затянулась. Женя смотрел на него так, как смотрел обычно — с мягкой, чуть насмешливой улыбкой, но серьёзным, внимательным взглядом. Он умел улыбаться только губами, а взглядом — продолжать смотреть в душу.       Лишь бы он ничего не рассмотрел.       — Я буду приезжать. И ты, — Марк запнулся, — И тебя всегда жду. Ты же знаешь, что у меня спальное место есть.       — Постелешь на полу, да? — Женя сильнее сощурился от улыбки. — Или под кроватью.       — Что-нибудь придумаю, — он попытался веселее улыбнуться в ответ. И тут же, подумав о том, что разговор опять ни к чему не привёл, выдавил из себя: — И, слушай, я хотел ещё кое-что сказать.       — Говори. Только мне ехать уже пора, — тот мельком глянул на часы, сразу же поднимая глаза. — Завтра дорасскажешь, если что. Ты же пораньше поедешь.       Марк потянулся за телефоном, следом глядя на время. И все слова, с трудом собранные за вечер, встали поперёк горла тугим комом.       Да, Женя заранее говорил, что к восьми должен будет уехать. Сам же дотянул до последнего, и теперь не мог представить, как за пару минут, задерживая его, вывалить всё, что не получалось рассказать целых два года.       — Ну? — тот нетерпеливо склонил голову. — Мне теперь интересно. Что там такое?       — Не знаю, — Марк помотал головой, пытаясь собраться с силами. — Забыл, что ты торопишься. Просто хотел…       — Интригуешь, — Женя опять расплылся в улыбке. — Ну скажи сейчас. Интересно же.       — Ничего такого, — он замотал головой, чувствуя, как от волнения взмокли ладони. — Ничего серьёзного и важного.              Не мог. Не мог сказать, не мог вывалить всё это, бросив их с этими откровениями наедине. Не мог представить, что было бы завтра, когда тот приехал бы проводить его в аэропорт.       Может, ему и не стоит приезжать. С каждым днём, проведённым вместе, становилось только хуже.       Он начал всё это зря, и зря убедил себя, что честность может окупиться. Встретятся ли они ещё хоть раз?       — Марк, — тот окликнул его, переступая с ноги на ногу. — А я возьму и не уйду, пока ты не скажешь. И опоздаю из-за тебя.       Комом в горле встало всё, что роилось на уме.       Марк, не выдерживая тёплого, чуткого взгляда, который Женя с него не сводил, выпалил раньше, чем задумался:       — Про завтра. Я хотел попросить тебя…       — Зарядку я привезу, — тот ухмыльнулся, перебивая. — Не волнуйся.       — Не провожать, — он проговорил, заставляя себя смотреть в глаза. — Меня. Не провожать.       Женя замер. Улыбка, только что приколоченная морщинками в уголках глаз, сползла в доли секунд. Сменилась на непонимание, и на ясный, предсказуемый вопрос в глазах.       Он внимательно смотрел на Марка, словно не мог понять, что тот сказал, и серьёзнел всё больше, пока они молчали.       — Почему?       Марк сдался, опуская глаза.       — Родители, — начал он, не подумав. — Ну, просто… Я понимаю, что это будет тяжело. И, наверное, лучше будет без этого. Я бы хотел уехать без лишнего… Не знаю, как это объяснить.       — Я же провожал в прошлый раз, — пробормотал Женя, сводя брови. — И ничего.       — Просто… — Марк снова запнулся, не находя слов.       Он понимал, что не придумал ни единой внятной причины — кроме того, как не хотелось растягивать встречи, в какой-то момент ставшие невыносимыми. Он не хотел врать, и не хотел снова видеть его там, возле турникетов. Не хотел оборачиваться, шагая в зелёный коридор.       Не хотел знать, что так и не смог набраться смелости, чтобы сказать хоть часть правды. Не хотел обнимать его там, в суматохе прощаний и таможенного контроля, в последний раз.       Словно была какая-то разница в том, где они расстанутся.       — Это получается, что мы сегодня последний раз увидимся, — заговорил Женя тише. — Сейчас в последний раз видимся. Но можно же ещё раз. Хотя бы на полчаса.       — Почему последний? — против воли поспорил Марк. — Я же ещё приеду. И ты ко мне приедешь. А прощаться… Всё-таки другое. Но это же не последняя…       — Я не знаю, когда закроют границы, — ответил тот неожиданно сухо. — Может, никогда не закроют. Может, закроют завтра. А мы могли бы встретиться хотя бы ненадолго, пока ты здесь.       Он смотрел в ответ так пристально и серьёзно, что Марк, потерявшись в своих же словах, чувствовал, как от него ждали согласия. Ждали, когда он передумает, и скажет, что Женя прав.       И Женя был прав. Но Марк продолжал молчать, едва выдерживая его взгляд.       — И ты хочешь сейчас попрощаться? На неопределённый срок? — договорил он. — Вот так сразу?       — Мне кажется, так будет лучше, — неуверенно отозвался Марк. Он не верил сам себе, и понятия не имел, как будет лучше. — Наверное, так.       Женя молчал, не отводя от него тяжёлый, прямой взгляд. В нём не осталось того веселья, с которым он провёл весь вечер, и даже не осталось той теплоты, от которой до этого Марк начинал путаться в словах.       И теперь, сквозь вязкое чувство стыда, ещё стоящее на корне языка, ему почему-то стало легче. Легче смотреть ему в глаза и легче говорить.       Наверное, даже легче прощаться.       — Не понимаю, — тот покачал головой, ненадолго отводя взгляд. — Если ты боишься, что мне сложно ехать, то нет. Или ты не хочешь?       — Я думаю, это будет лишним, — Марк выговорил почти по слогам, снова опуская глаза к носкам кроссовок. — Прощаться там.       Женя дёрнул уголком губ. Он так заметно напрягся, что от всего сказанного опять захотелось откреститься. Извиниться, забрать все свои просьбы обратно, лишь бы тот снова хоть немного улыбнулся. Но Марк продолжал молчать, а Женя продолжал хмуриться, глядя на него. И то, что его эта просьба обидела, теперь стало абсолютно очевидным.       Ему не нужно было ничего говорить, они знали друг друга достаточно, чтобы понимать такие вещи без слов. Марк на секунду задумался о том, что делал — осознанно, намеренно отталкивал его в последний момент, — и в груди снова сдавило.       Может, он совершает ошибку. Он не знал, как будет лучше, шагал наугад, и даже не знал, может ли отступить.       Словно всё обдумав, Женя пожал плечами.       — Как скажешь, — он ровно, почти невозмутимо согласился. — Если тебе так будет лучше.       Марк сдержанно кивнул. Его почти тошнило от того, каким был этот разговор. Каким был чужой взгляд.       Он был готов извиниться, обнять того крепче, впутаться в его руки, ничего не спрашивая. Дать понять, что и сам он не знал, что делал, что чувствовал, чего хотел добиться. И меньше всего хотел, чтобы эта растерянность, граничащая со страхом, вылилась наружу.       Он стоял на месте молча. Подбирал каждое слово так, будто перерезал цветные проводки на детонаторе. Только делал это в падающем самолёте, изначально не имея никаких шансов.       — Так правда будет лучше, — Марк попытался оправдаться, но голос дрогнул. — Я в этом уверен.       Женя какое-то время молчал, то отводя глаза, то снова бросая короткие взгляды на Марка. Устало осмотрелся, явно оттягивая время, и снова тяжело вздохнул.       — И что, тогда прощаемся? — спросил он, не меняясь в лице. — До следующего приезда?       — Или в Россию, или во Францию, — Марк не смог выдавить даже подобие улыбки, и поджал губы, делая короткий шаг вперёд.       Женя, вытащив руки из карманов, молча сгрёб его в объятия, ничего больше не говоря.       Он с силой сжал плечи и крепче прижал к себе, слабо раскачиваясь из стороны в сторону. Марк, обнимая его в ответ, не мог заставить себя открыть глаза. Ему казалось, что всё это исчезнет, если он не будет смотреть, и казалось, что так больно не будет. Чужие руки не отпускали, а грудь вздымалась и опускалась на каждом вдохе.       Отстранившись, тот поймал взгляд, слабо улыбнувшись. В улыбке не было ничего, что Марк видел в ней в аэропорту, во взгляде не было того, что было тогда, в его комнате. Женя сжал руки на лямке рюкзака, и почему-то покачал головой, так ничего и не сказав.       Теперь казалось, что во взгляде у него столько тоски, сколько Марк не видел ни разу.       «Твоя вина, только по твоей вине». Он первым отвёл глаза, не находя, за что зацепиться.       — Пиши мне почаще, ладно? — тише договорил Женя. — Я тебе первым боюсь звонить. Мало ли, ты занят будешь.       — Конечно, — Марк оживлённо закивал, едва почувствовав, как петля этого разговора начала ослабляться. — Нет, звони в любое время. Я перезвоню и всё. И писать буду, хорошо? И ты пиши.       Женя молча смотрел в ответ, не опуская эту грустную, слабую улыбку. И медленно, задумчиво кивнул.       — До встречи, — он пожал плечами, ещё раз приглашая обняться — и, коротко прижавшись, отстранился первым. — Спишемся, Марк.       Он ещё пару секунд смотрел в глаза, ничего не говоря — и только теперь развернулся, неторопливо шагая к метро. И даже по походке, по тому, как он уходил, было видно, как сильно всё пошло не так.       Марк какое-то время смотрел ему вслед, но заставил себя сдвинуться с места, и пошёл в обратную сторону, не разбирая, куда. Зачем-то смотрел по сторонам, смотрел в затянутое низкими тучами небо, словно мог там что-то найти. Он не понимал, правильно ли поступил. И не понимал, что делать дальше.       Он обернулся на ходу, сбиваясь с шага. Подумал, что ещё может развернуться, побежать следом за ним, ещё может догнать. Какая разница, откуда добираться домой? Он мог бы доехать до его станции, проговорить эти десять минут в одном вагоне, и попрощаться немного позже. Мог бы объясниться и ещё немного побыть рядом. Мог бы извиниться и предложить встретиться там, на стойке международных вылетов. И согласиться на то, чтобы ещё раз пережить то, что он пережил только что.       Но силуэт давно скрылся за дверьми метро. Он не нашёл бы его в толпе, и вряд ли бы стал искать.       А всё то, что произошло, теперь показалось сорванным пластырем. Разом, больнее, но только один раз.       Наверное, всё к лучшему — он повторил сам себе, но сам себе не поверил.       Он повторил самому себе то же самое, когда по посадочному шлёпнули печатью. Таможенник, провожая его взглядом, почему-то осуждающе покачал головой.       В первый перелёт он пересматривал что-то из скачанного, давно пересмотренного на три раза, и не пытался бороться со сном. Одни и те же сцены уже не вызывали никаких эмоций, он навскидку помнил все эти реплики, и только мысленно глумился сам над собой, изредка поглядывая на знакомых героев.       Теперь, закрыв глаза, он старался думать о чём-то, что ждало в ближайшем будущем. Не о том, что он оставил в прошлом. Мельком думал о том, что — или кто — ждёт там, в Париже. Вместе с увядшими цветами, оставленными в прихожей, и приглашением встретиться первым же вечером после прилёта.       В наушниках, когда он начинал дремать, зазвучал незнакомый язык. И тихое, почти неразборчивое — «Is it better to speak or to die?»       Он приоткрыл глаза. Опустил взгляд, растерянно всматриваясь в экран.       Зачем-то снял один наушник, приподнимаясь. Обернулся на дремлющих вокруг пассажиров, словно кто-то из них, летящих из Петербурга в Стамбул, тоже мог услышать эту фразу.       «I’d never have the courage to ask a question like that»       Подумав, он поставил фильм на паузу. За стёклами — ещё Россия. Там, где-то под сотней слоёв облаков, плотно затянувших небо. Вопрос повторился в голове эхом.       Чего ему стоило?       Теперь всё это показалось злейшей иронией. И эти шесть часов пересадки, занятые одними и теми же вопросами без ответов, тоже.       Усталость за неделю навалилась на плечи так, что от рукава и до гейта он двигался на автопилоте. Багаж, посадочный, посредственный кофе. Сэндвичи с курицей.       Четыре часа до Парижа он летел в тишине, просыпаясь от каждого звона в тёмном салоне. И лучше бы наушники разрядились ещё в Питере.       На выходе его никто не встречал, а скол на чемодане Марк просмотрел, и несколько раз пробежал вокруг багажной ленты, заработав с десяток косых взглядов. Сил реагировать не оставалось. В голове звучал незнакомый язык.       Кирилл ждал его на парковке, и помог убрать тяжёлый чемодан в багажник. Половину пути он жаловался, что был вынужден заплатить за лишнее ожидание, и раздражённо стучал длинными пальцами по рулю.       Марк всё равно был благодарен, и молчаливо смотрел за окна, считая фонарные столбы. Первый, десятый, двадцатый.       Он ведь даже не просил его встречать.