оставить нельзя вернуться

что-то случилось, а что — непонятно

думать о том иногда неприятно

это меня беспокоит

может быть, хватит, больше не стоит

что-то проникло сквозь панцирь сосуда

может быть, это вирус оттуда

что-то внедрилось в моё подсознанье

больно, волнительно, страшно

париж, франция июнь 2026       Дождавшись, когда освободится место, он остановился перед одной из картин, внимательнее всматриваясь в мазки. Сделал небольшой шаг ближе, стараясь не закрыть обзор женщинам, столпившимся рядом, и не сразу заметил, как Марк бесшумно подошёл к нему со спины.       — Римляне декаданса, — сказал тот сквозь улыбку. — Ничего не напоминает?       Женя обернулся, ловя его весёлый взгляд. Марк смотрел на него, продолжая улыбаться, и только выдержав паузу, не дожидаясь ответа, пошагал дальше, от полотна к полотну.       Он догадывался, что Марк имел в виду, и даже попытался улыбнуться в ответ, но смешно на самом деле не было. Его здесь почему-то ничего не веселило.       За несколько часов они прошли практически все залы, и в какой-то момент впечатлений стало так много, что от них начала болеть голова. Заболели ноги, потому что он давно не проводил столько времени стоя, и заболела спина, потому что сутулиться перед шедеврами мировой живописи казалось кощунственным. На него, конечно, вряд ли кто-то смотрел…       Он оглянулся, успевая заметить, как Марк, остановившийся перед другой, висящей дальше картиной, покосился в его сторону, и сразу же отвёл глаза.       Вздохнув, Женя пошёл к нему. Припал взглядом к первой же скульптуре, что оказалась на пути, и остановился, переводя дух. Он тоже с радостью бы прилёг, как эти мраморные изваяния, занявшие собой всю центральную аллею. Может, пора здесь заняться спортом? Свободного времени всё равно оставалось больше, чем нужно. Свободное время безжалостно тратилось на лишние мысли.       — Устал? — тихо спросил Марк, подойдя ближе. — Можем попробовать найти, где посидеть. Или идти уже. Я бы сходил куда-нибудь поесть, если честно.       Женя через силу закивал. Может, следует начинать утро не с кофе, а с бодрой пробежки? Насколько — с его-то районом — это повысит вероятность ограбления?       — Последний зал и пойдём? — Марк кивнул в сторону, приглашая идти за собой. — Я тоже подустал.       Дальний зал, где ещё несколько батальных сцен угрожающе нависали по стенам, оказался практически пустым. После долгого дня во все эти сюжеты стало труднее всматриваться, на детали не хватало концентрации, и Женя остановился возле одной, выдыхая. Он попытался вчитаться в этикетку, понял что-то в общих чертах, но не смог заставить себя задуматься основательнее. Надо было брать аудиогид.       Чёрные клубы дыма, закрывающие голубое небо, выписанные женские фигуры. В одном из прошлых залов Марк советовал обращать внимание на эмоции в лицах, и так стало интереснее — стал виден нарочитый страх, непонимание в заломанных бровях, и почти дикое, искажённое яростью женское лицо, сразу притягивающее к себе, с какой стороны ни глянь. От него он опустил взгляд, разбирая в людской массе бездыханное детское тело.       Вздрогнув, Женя ненадолго отвернулся от холста. Рядом кто-то визгливо засмеялся — в зал за ними зашла группа туристов.       В голову полезли все те мутные кадры, когда-то увиденные в сводках против воли. Те, которых он избегал всеми путями, но если натыкался, то видел перед глазами ещё несколько дней. Он вспомнил их с Марком разговор во вторую встречу — про то, как останавливается здесь время, и как всё начинает казаться проходящим. Это не работало. Он продолжал думать о том, чего привык избегать, и уходил только глубже, цепляясь от мысли за мысль.       Марк стоял неподалёку, глядя в телефон, и что-то сердито написывал. Он говорил, что уже был тут, и наверняка не один раз. В принципе, мог сойти и за сотрудника в этой чёрной рубашке. Или сразу за экспонат — когда изредка, быстрым движением поправлял волосы, и в задумчивости прикрывал глаза.       Вокруг — ещё с десяток полотен, и какая-то скульптурная композиция в самом центре. Женя, сжав руки в замок, продолжал смотреть на Марка, хмурящего брови в экран. Почему-то это было проще, чем разглядывать картины.       Заставив себя отвлечься, он ещё раз устало осмотрел зал. Мельком пробежался по оставшимся полотнам, не задерживаясь, и зачем-то глянул под ноги, случайно шаркая по полу. Терпения на последний рывок уже не оставалось.       — Я досмотрел, — начал он, неуверенно подходя ближе. — Наверное, можно идти.       — Хорошо, — Марк поднял на него глаза, оживлённо кивая. — Дойдём до одного места, хорошо? Отсюда недалеко. И там очень вкусно.       — Ты же понимаешь, что я столько не зарабатываю, чтобы есть в центре Парижа? — Женя слабо улыбнулся. — Вряд ли ты меня поведёшь в забегаловку.       — Я угощаю. И настаиваю, — тот легко махнул рукой, уже на ходу убирая телефон. — Там не так дорого, правда. Но я клянусь, это будут лучшие стейки в твоей жизни. Только пойдём. Это того стоит.       От одной мысли о стейках стало ещё хуже. И от голода, о котором Женя вспомнил резче нужного, и от того, что дорогое мясо в заведениях он давно себе не позволял. Давно — это с самого переезда.       Хотя нельзя было сказать, что он здесь в чём-то себе отказывал. Скорее поступал благоразумно и мало о чём себя просил.       — Как впечатления? — заговорил Марк, когда они неторопливо двинулись к выходу. — Обычно мне все сразу про автопортрет Ван Гога говорят, но ты у него как-то даже не задержался.       — Много всего впечатлило, — Женя криво улыбнулся, пытаясь наспех вспомнить всё, что видел. — Но за раз теперь кажется, что впечатлений, ну, слишком много. Наверное, надо возвращать в жизнь просвещение как-то… помедленнее.       Марк с пониманием улыбнулся в ответ.       — И то, о чём ты говорил, — он продолжил, помолчав. — Про то, что время останавливается. У меня такого не было. Наоборот, меня как-то затягивало. В плохом смысле. Начинал о чём-то думать, что-то вспоминать.       — Ого, — тот приподнял брови. — Ничего себе. Такая разница в восприятии, значит.       — Но мне всё равно понравилось, — он оправдался, с трудом подбирая слова. — Такое странное было ощущение.       Оживлённые улицы вокруг загудели, и приходилось говорить громче, чтобы чужие неразборчивые голоса не перебивали собственный. Они сбились ближе друг к другу, чтобы не растеряться в толпе, и как раньше столкнулись плечами, но сразу же отшатнулись. Фасады подсветило мягкое, клонящееся к закату солнце.       — Как будто у меня всё это время был какой-то страх, который постоянно рядом. Или враг. Не знаю, как это объяснить. Мысли, которые ты специально не думаешь, но они всегда есть. И тут я как будто их видел. Обычно они где-то за спиной, постоянно прячутся, и ты чувствуешь, что они есть, но не видишь. А теперь я смотрел на них в ответ.       — Какое... Интересное сравнение. Даже не думал о таком, — тот задумчиво нахмурился, и тут же невесело улыбнулся: — Импрессионисты тоже такое ощущение вызывали?       — Нет. Там было просто красиво.       Марк снова понятливо закивал.       — Наверное, круто, что такое ощущение есть. Ну, что какое-то ощущение есть. Не равнодушие, а впечатления. Это главное.       — Ты спрашивал, было ли тяжело в последние годы, — начал Женя, запнувшись. — Я сказал, что не было. Но вот это чувство… Того, что что-то постоянно происходит, а ты делаешь вид, что этого нет — оно было. Постоянно. И ты привыкаешь и не обращаешь внимание, но оно всегда есть.       Тот бросил к нему быстрый, нечитаемый взгляд, и медленно кивнул.       — Когда я приехал сюда, то не мог ничего понять. Здесь люди просто живут. Ну, смеются, общаются, у них не происходит ничего… такого, от чего есть это чувство, что ты в опасности. И я понять не мог, что сам чувствую. Потому что казалось, что никакой опасности уже нет, и вроде бояться нечего. И ничего не происходит. Но как будто у всех вокруг нет этого страха, а у тебя он остался.       Женя опустил глаза, мельком проследил за чужой реакцией — Марк внимательно слушал его, — и ни к чему шумно вздохнул.       — У тебя такого не было? — спросил он, подумав. — Ты же уехал раньше.       — Я не перестал читать новости, — Марк пожал плечами. — И не перестал общаться с людьми, которые никуда не уехали. Наверное, я просто не чувствую это так, как ты. Не смотрел изнутри. Но знал и знаю обо всём, и это… наверное, угнетает.       «Угнетает». Совсем не то слово, которое могло бы это описать. Они и вправду наблюдали с разных сторон, жили по-разному, и в этом нет ничего такого. Просто обстоятельство.       — До сих пор хочется думать, что всё скоро наладится, — проговорил Женя тише. — Но я пытаюсь убедить себя, что надо иметь несколько планов. Не рассчитывать на то, что что-то изменится.       — До двадцать второго года я был уверен, что вернусь, — Марк снова пожал плечами, не оборачиваясь. — Я никуда не хотел так, как в Питер. Казалось, что будет прикольно доучиться здесь, объездить весь мир, но в Париже я очень быстро расхотел оставаться навсегда. А теперь и вопроса-то не осталось.       — Ты прямо... — Женя замялся, подбирая слова, — Планировал вернуться? Не хотел, а планировал?       — Весь двадцать первый год, — тот ухмыльнулся. — Только потом начал обрастать знакомствами, и обстановка... изменилась. И понятно стало, что уже не вариант.       Женя сбился с шага, стараясь нагнать его, уходящего вперёд сквозь людный тротуар. Пары секунд хватило, чтобы мелькнула худшая мысль из всех возможных: как всё сложилось бы тогда?       Они снова оказались бы вместе там, в Питере, и продолжали жить так же, как раньше. Виделись с родителями, встречались с друзьями, собирались друг у друга по вечерам.       Женя смог бы взять ипотеку, как и хотел. Купить машину. Помогал бы семье.       Он сразу же, едва поймав эти фантазии на подходе, попытался отвлечься, переключиться на что-то другое — но Марк обернулся, и глянул на него теми же глазами.       Словно он тоже об этом думал.       — Я стараюсь не представлять, как всё могло быть, — признался Женя, опуская голос. — Мне просто обидно от того, сколько всего не случилось.       Спина всё ещё ныла, ноги устали даже от лёгких кроссовок, и он зачем-то вспомнил, что чувствовал что-то похожее, когда они всем классом шли после экскурсии в Эрмитаже. Марк тогда тоже шёл рядом, и тоже крутил головой с таким интересом, словно ни разу в жизни не видел Дворцовую набережную. Женя тогда смотрел на него, и думал, что таких смешных людей мало где можно встретить.       Теперь казалось, что ничего не изменилось. Только Марк с тех пор совсем перестал быть смешным.       — Не могу это объяснить, — он продолжил, не дождавшись от Марка ответа. — Это какой-то бред. Скучать по тому, чего никогда не было.       Когда он начинал думать обо всём, что не случилось, в голове словно переключались тумблеры. То ноющее, похожее на ностальгию, превращалось в обычную, почти примитивную злобу. Там, где были мысли об отобранном, о себе вспышками начинала напоминать ненависть.       Он никогда и никого не ненавидел. Но не мог придумать другого названия этому чувству, которое накатывало. Редко, ненадолго, никогда не заканчиваясь ничем, кроме тупой ноющей боли, копящейся под лопатками.        Чаще всего эта ненависть начинала опалять его самого, и никогда, ни в каком виде она не доходила до адресатов. Да и вряд ли могла бы дойти.       Так ничего и не сказав, Марк сделал шаг в его сторону — и прямо на ходу положил ладонь на плечо. Тяжело вздохнул, посильнее сжал его, и убрал руку, идя дальше как ни в чём ни бывало.       Видимо, решил поддержать. Женя, с непривычки дёрнувшийся от касания, только поджал губы.       — У меня была мечта открыть выставочный зал на Литейном, — Марк заговорил, уже не глядя в ответ, и почему-то слабо улыбнулся. — Брат тогда как раз расширялся, оставлял небольшой зал. Знаешь, типа. Хотелось собирать у себя людей, устраивать мероприятия и тусовки, сделать несколько мастерских. Не зря же на менеджмент в искусстве учился.       Он старался не представлять. Старался даже не вслушиваться в то, что Марк описывал.       — А теперь? — спросил Женя, когда он замолчал. — О чём мечтаешь?       Тот шёл рядом, и смотрел перед собой таким задумчивым, тяжёлым взглядом, что Женя не мог вспомнить, когда в последний раз его таким видел. Может, в тот раз, на набережной, а может ещё в Питере.       Марк улыбнулся чуть шире.       — Не знаю. В какой-то момент я перестал мечтать. Я же с детства загадывал одно и то же. И никогда не говорил никому, что загадал, чтобы точно сбылось, — он усмехнулся, — Только оно всё равно не сбывается.       Он огляделся, останавливаясь на перекрёстке, и решительно повернул, лишь мельком убеждаясь, что Женя пошёл следом.       — Напомни, кстати, добавить тебя в чат, — продолжил Марк после паузы. — Мы думаем собраться на следующей неделе. Ты пойдёшь? К Лизе с Петей, туда же.       Куда угодно. Женя быстро закивал, мельком оглянулся на него — щурящегося на солнце, твёрдо шагающего вперёд. Эти спадающие волной волосы, от которых он никак не мог отвлечься, сбило со лба тёплым ветром.       — И надо сразу решить, куда дальше пойти. Я поищу что-нибудь интересное, — тот слабо улыбнулся, — В плане выставок. Сейчас сядем и гляну афиши.       — Можно импрессионистов, — Женя отозвался, пожимая плечами. Он даже не был уверен в том, что помнит, как выглядят картины импрессионистов. — Если это те, которые просто красивые.       Марк негромко засмеялся.       Он стал смеяться так редко, что Женя каждый раз зачем-то обращал на это внимание.       В тесном, но тихом ресторане, спрятанном в глубине переулков, они заняли дальний стол. Марк обсуждал что-то с официантом, уточняя, и делал это так бегло и безусильно, словно французский был его первым языком.       Та западающая «р», что выделялась в его русском, здесь терялась полностью. И Женя, заторможенно следя за разговором, всё надеялся, что поводов обсудить меню окажется как можно больше. Он заслушивался его негромким, уверенным голосом, пусть и понимал всего пару отдельных слов.       Когда-то Марк стеснялся заговорить с консультантами в магазинах, и прятался за его плечами, приходя во двор на игры. Над ним часто посмеивались — за смешные очки в толстой оправе, за небольшой рост, за высветленные в том порыве волосы — но он, казалось, даже не умел обижаться. Где теперь те, кто смеялся?       А он — вот он. Вежливо улыбается официанту, поправляя волосы и игриво прищуриваясь. В прошлую их встречу в Петербурге, когда всё казалось прежним, он ещё не был таким.       А теперь был. И Женя, до сих пор не сообразивший, в чём крылась перемена, не мог отвести от него глаза. На него стало приятно смотреть.       — Что? — спросил Марк, когда за столом они вновь остались одни. — У тебя такое лицо.       — Ничего, — Женя покачал головой, отвлекаясь. Ему даже не пришлось врать — в мыслях и вправду не было ничего конкретного, что уложилось бы в пару слов. Он осмотрелся по залу, и встретил взглядом пару, сидящую неподалёку. Пару мужчин сильно старше них, что переговаривались между собой, посмеиваясь — и держали сцепленными руки прямо посреди стола. Так просто, словно в этом не было ничего особенного.       В этом ведь и не было ничего особенного.       — А на Эйфелеву башню ты не поднимался? — спросил Марк чуть погодя. — Надо будет на смотровую тогда сходить. Как минимум, для галочки.       Женя медленно кивнул. Мужчины за соседним столом негромко рассмеялись.       Всё, что его окружало, до сих пор казалось бредовым сном. О какой Эйфелевой башне может идти речь, если в кармане ещё вчера болтались рублёвые монеты? Что за человек смотрел на него, не переставая улыбаться? И почему этот человек, когда-то засыпавший с ним на соседней подушке, теперь воспринимался так по-другому?       Он снова поймал себя на странном, глубоко засевшем чувстве давно потерянного контроля. Всё начало казаться многозначительным, Марк начал казаться ему таким, каким никогда не был — совершенно диким, неприрученным, и в то же время тянущим к себе. Наверное, это и называют харизмой, которую можно развить. Другого объяснения Женя не видел.       На секунду стало страшно, что Марк уже знает, о чём он думает. Может догадаться, глядя в глаза. Хотя он не понимал и сам. Всё, что творилось в голове, мешалось в неразборчивые отрывки воспоминаний, навязчивых идей, наивных мыслей, от которых самому становилось не по себе. Здесь стало попросту нечего понимать.       — Надо будет сходить, — сказал он, занимая молчаливую паузу. — Тут красиво.       — И тихо, — Марк мягко улыбнулся. — Всегда мало людей. Можно спокойно поговорить.       Женя согласился. Хотя в какой-то момент ему стало тяжелее разговаривать.       — Ещё хотел рассказать, — тот выпрямился, садясь ближе к столу, — У нас была бронь на поездку как раз в те даты, когда мы с тобой встретились. Ну, в первый раз здесь. Её в последний момент отменили, и я ещё расстраивался, что планы сорвались. А теперь понимаю, что это был знак судьбы. Просто представь, как всё должно было сложиться?       — Ничего себе, — Женя равнодушно кивнул, особо не вдумываясь в то, что услышал. И без всяких подробностей их встреча казалась ошибкой из тысячи совпадений. Чем-то, что по всем законам логики не должно было случиться. — Поездку перенесли?       Марк весело помотал головой.       — Я перехотел куда-то ехать. Да и на работе аврал начался. Не только у меня.       — С Кириллом должны были ехать? — зачем-то уточнил Женя, тут же ругая самого себя. Он и сам не хотел в это лезть, но не мог остановиться. Наверное, ему всё ещё было интересно, почему Марк решил проводить время с таким человеком. На чём они сошлись?       — Да. Мы хотели как-нибудь собраться на отдых с Владом, Петей и Лизой, но это почти невозможно организовать. Слишком много всего сойтись должно, чтобы все были свободны.       Женя кивнул. Пара за соседним столом, за которой он краем глаза продолжал наблюдать, закрывала счёт. Интерес к ним был почти детским, с каким смотрят на людей, не похожих на себя. Естественно, он понимал, что в этом нет ничего такого — но ещё пару лет назад не мог и представить, что увидит двух мужчин, держащихся за руки, за соседним столом. Пару лет назад он не мог представить, что окажется в месте, где такое возможно.       Теперь было любопытно смотреть за тем, как всё это происходит у других. Свидания в ресторанах, какие-то лёгкие жесты внимания, совершенно при этом очевидные, и без стеснения оказываемые в общественных местах. И никому, кроме Жени, смотрящего украдкой, не было до них дела.       — Но мы осенью хотели куда-нибудь смотаться, — продолжил вдруг Марк. — Все вместе. Если получится, конечно. Могу заранее позвать с нами.       — Посмотрим, — Женя неуверенно пожал плечами. Он через раз набирался смелости, чтобы выйти прогуляться вокруг дома, и слабо представлял себе путешествия здесь. В компании, к которой безусловно чувствовал симпатию, но в которой по-настоящему общался только с Марком. — На осень ещё очень рано что-то планировать.       — Понимаю. Но я заметил одну вещь, — он начал, прерываясь. Опустил глаза, что-то с усилием обдумывая, и не сразу продолжил: — Короче, это было и у меня, и у многих других. Не знаю, есть ли у тебя такое, но просто… Знаешь, отложенная жизнь.       Женя смотрел то на него, то на поднимающуюся из-за соседнего столика пару. Один из мужчин осторожно взял второго под руку, и они прошли мимо, оставляя за собой шлейф тяжёлого, до горечи мускусного парфюма.       — Я первый год прожил в уверенности, что вернусь в Россию, и не строил никаких долгосрочных планов здесь. И сейчас, когда мы общаемся с ребятами, то постоянно натыкаемся на то, что все чего-то ждут. И даже объяснить не получается, чего именно. Ну, не мир во всём мире, не какое-нибудь снятие санкций. Как будто все ждут, что всё станет нормально. Но в ожидании этого «нормально» проходит столько времени, что ты оглядываешься и понимаешь, что ничего не сделал. Хотя мог.       Задумавшись, Женя к чему-то наткнулся на глупую мысль: если взять все полгода здесь, исключив встречу с Марком, и нарезать из каждого дня по секунде, то они сольются в одни-единственные бесконечные сутки. Где есть одинаковое утро, одинаковый рабочий день, одинаковый вечер с недолгим походом до продуктового, больше похожим на вылазку из бункера во время апокалипсиса. И ночи. Долгие, долгие ночи, когда таблетки для сна перестали помогать.       — Я всё чаще думаю, что надо хвататься за все возможности. И пытаться жить, типа, здесь и сейчас. Перестать постоянно ждать, когда случится что-то, чего ты очень ждёшь. По сути даже не зная, чего именно ждёшь.       — Я уже давно никому не верю, — Женя кисло улыбнулся, вспомнив то видео. Кажется, Марк ему его и скидывал. — И ничего не жду.       Тот явно вспомнил, и весело улыбнулся в ответ.       — Не-а. Когда ты говоришь такой интонацией, то это значит, что всё-таки ждёшь. Иначе не грустил бы.       — Ты сам мне говорил, что только и делаешь, что скучаешь, — довольный тем, как получилось подловить, Женя подпёр щеку, заглядывая тому в глаза. — Сам своими советами не пользуешься?       — Тренеры не играют, — Марк только ухмыльнулся. — А если серьёзно, то я просто сам не понимаю, как можно совсем остыть. Естественно, я привык жить по-другому, мне не хочется сорваться и вернуться, и я прекрасно понимаю, почему не могу это сделать. Но тянуть обратно будет всегда, наверное.       — А ты хотя бы сам решил уезжать, — Женя поджал губы. — Это было взвешенное решение. И твоё решение.       Марк просто кивнул. Потом, выдержав паузу, спросил:       — Мешает ли это жалеть?       Женя нахмурился, не сразу находя, что ответить.       — Ты жалеешь?       Молчаливый официант подкрался к ним незаметно, и выставил на стол влажный от конденсата кувшин с лимонадом, от одного взгляда на который свело скулы. Он быстро сказал что-то неразборчивое, на что Марк закивал и ответил что-то очень вежливым тоном. Снова на французском.       — Задерживаются, — пояснил тот, бросая короткий ответный взгляд. Поправил прядку, спавшую ко лбу, и поудобнее устроился за столом. — На чём мы остановились?       — Ты жалеешь? — чётче повторил Женя. — О том, что решил уехать.       Марк вдруг улыбнулся, заметно расслабляясь.       — Уже нет. Раньше жалел, — он легко пожал плечами. — Наверное, мне повезло, что я смог здесь освоиться. И смог стать полезным. Кому-то помогал советом, кому-то делом, кому-то жильём. Ну, если получилось выручить кого-то в незнакомой стране, то всё это точно не зря. К тому же, это был... максимальный выход из зоны комфорта.       Женя задумчиво кивнул.       — Париж дал опыт. Какие-то навыки, которых я никогда не получил бы дома. Я завёл здесь друзей. Близких. Я жалею только о том, сколько всего пришлось оставить. Но это никогда не пройдёт, если ты любил то место, где вырос, — он снова пожал плечами, — Наверное, так. Мне не хватает возможности чаще видеть семью. Не хватает Артура и не хватает Матвея. Мне ужасно не хватало тебя.       Он сказал это легко и непринуждённо, почти между делом, но Женя, внимательно слушая, против воли вздрогнул.       Он по-прежнему не верил ему, ни на секунду не верил. Хотя очень, очень хотел.       — По всем нашим местам я ужасно скучаю, — ровно продолжил Марк, — И иногда прям накрывает, когда думаю о том, что не знаю, когда там ещё раз окажусь. Да даже если окажусь — это другое место. Там не будет тех нас. Не будет того времени. Мне кажется, у всех по-разному. Кто-то учится дальше жить и ищет новый дом со спокойным сердцем. А кто-то возвращается через три, четыре года, потому что не смог иначе.       — А ты? — тихо спросил Женя. — Что-то среднее?       — Если представить это... спектром, — он развёл руки, в воздухе изображая схему, — Где есть две крайности, да? Вот по этому спектру, где-то пару месяцев назад, я стал ближе к тому, чтобы не возвращаться. Но всё ещё где-то посередине. Я же не знаю, что будет завтра. И никто не знает.       — Что случилось пару месяцев назад? — Женя свёл брови. — В апреле?       Марк как-то странно глянул на него, и недолго помолчал, словно подбирал слова.       — Узнал, что в России стало меньше людей, ради которых я хотел вернуться, — он снова помолчал, и ни к чему улыбнулся. — Матвей в Ереван перебрался.       — Ого, — Женя впечатлённо кивнул. — Не думал, что он соберётся. Круто.       — Нашёл там работу, устроился, — Марк продолжал улыбаться, загадочно глядя по сторонам. — Как и хотел. Давай ещё о чём-нибудь приятном поговорим. Мы так и не решили, какой музей штурмовать следующим.       Он всегда умел переводить тему так быстро, словно и вовсе не видел в этом проблемы. Женя смотрел на него, в очередной раз переключившегося по щелчку — и видел таким повзрослевшим, будто все эти годы жизненного опыта, разделившие их, можно было прочитать по глазам.       Раньше в нём была непосредственность, почти детская наивность, и такое лёгкое отношение ко всему, что иногда это начинало раздражать. Лёгкость в нём никуда не делась, остался этот прежний, светящийся весельем взгляд — но теперь в раме абсолютно новой, зрелой серьёзности. Словно Марк, смотря на всё вокруг сквозь пальцы, делал это осознанно, прекрасно понимая последствия и свою выгоду.       Эта прагматичность, может и надуманная, теперь страшно подкупала. В постоянном чувстве свободного падения, полного отсутствия контроля над собственной жизнью, за чужую уверенность в голосе хотелось уцепиться, как за последнюю соломинку.       — Выбирай сам, — Женя сдержанно улыбнулся в ответ. Он понятия не имел, куда они могли бы пойти, и был, в общем-то, согласен на всё, если Марк позовёт его первым. — У меня никаких вариантов.       — Ты не знаешь, на что ты соглашаешься, — тот хитро сощурился. — Я как-то водил Кирилла на выставку креативных гробов и погребальных урн. Ему не понравилось.       Женя молча смотрел на него, чувствуя, как приподнялись брови, и всё-таки сорвался на неловкий смешок.       — Там был гроб в виде круассана, — невозмутимо продолжил Марк. — Я не шучу.       — Такого не надо, — он вежливо покачал головой. — Давай что-нибудь попроще.       — Буду накидывать варианты, — он потянулся за телефоном, слабо пожимая плечами. — А ты выбирай.       Что-то прочитав, он снова нахмурился, и со злобой застучал пальцами по экрану. Тут же поднял глаза, но больше ничего не сказал, и с тихими извинениями продолжил набирать сообщение.       Женя следил за ним, стараясь не пересечься взглядами. Смотрел на ссадины на пальцах, которые видел и раньше, ещё до того, как они перестали общаться. Марк тогда раздирал руки, когда нервничал. До сих пор не перестал?       На нём не было ни колец, ни браслетов. Только на шее болталась какая-то тонкая цепочка, уходящая под футболку. Марк закашлялся, ненадолго отворачиваясь, отложил телефон экраном вниз, и снова перевёл взгляд на Женю, по-деловому складывая руки на столе.       Он слабо улыбнулся. Женя задержался на этой улыбке, хотя сам того не хотел.       Хорошо, что он не помнил тот сон, приснившийся после их прошлой встречи, в подробностях. Вряд ли такое хотелось бы вспоминать, глядя друг другу в глаза.       В этом не было ничего особенного. Может, дело в банальном одиночестве, может, в том, что Марк перестал быть в его глазах тем мальчишкой, которого он провожал в аэропорту.       Картина холодного открытого балкона, где Марк отвечал ему на поцелуй, постепенно оставалась в прошлом. Проблема была только в том, что на её месте начала вырисовываться другая. В которой Женя сейчас, в этом тихом зале и за этим столом, протянулся бы к его сцепленным в замок рукам.       Он не знал, зачем. Не понимал, почему теперь, познакомившись заново, так хотел пробраться обратно, зайти за эти неизученные границы, которых когда-то между ними не было. Вряд ли в этом было что-то большее, чем попытка вернуть себе часть прошлого. Часть чего-то, чего он однажды лишился.       Наверное, он до сих пор по нему скучал. И не мог объяснить это даже самому себе.       Марк ни к чему улыбнулся шире. Едва заметно наклонил голову, о чём-то думая. Наверняка пытался сообразить новую тему для разговора — так в лице отражалась работа мысли.       Он стал красивым. Стал незнакомым, и стал совершенно другим. Но не перестал быть родным.       Стал чужим, как родной Петербург. Наверное, он тоже теперь совсем не его.       Женя сжал руки крепче. Бросил взгляд на пустой стол, и вспомнил запах чужого тяжёлого парфюма. Подумал, что во всём, может быть, виновата та пара — и если бы не они, он не представлял бы их сжатые руки.       И так сильно не жалел бы, что согласился на лимонад вместо вина.