Невермор: Проклятие Аддамс

Понедельник — день тяжёлый.

6:00

      Уэнсдей очнулась от отвратительного звука будильника. Что-то новомодное играло на той стороне спальни, а хозяйка самого будильника не спешила его выключить.       Внезапно Аддамс почувствовала шевеление, а затем тепло, что наполняло её разум и сердце, покинуло её.       Она открывает глаза, и обнаруживает в своей постели Энид, что подтверждает их вчерашнюю связь. А главное — Энид ей… должна. — Доброе утро, любовь моя, — говорит волчица, увидев, как Аддамс проснулась. — Почему ты так рано завела будильник? — спрашивает экстрасенс, с явным отвращением к утру. — Потому что нам с тобой сегодня на учёбу. И кстати, ты от меня сегодня не отвертишься. Совсем! — говорит Энид. — И не собиралась. — Ага, знаю я тебя, кстати нам надо в душ, — говорит Синклер, вставая, и её тело прекрасно сияет в утреннем свете солнца.

Само великолепие.

— И ты хочешь первая, — говорит Аддамс. — Нет, я хочу вместе! — говорит оборотень, обходит кровать, поднимая Уэнсдей. — Уроки начнутся в восемь, нам не хватит времени… на совместный душ. — Это будет не тот душ, который ты хочешь. Просто вместе помоемся — быстрее обсохнем, — говорит Синклер, улыбаясь.

И Уэнсдей согласилась.

      И ей было… не то чтобы неприятно, но очень некомфортно. Всё дело в температуре воды. Энид любит умеренно тёплую воду без перегибов, в то время как Уэнсдей необходимо принимать или очень горячий или очень холодный душ — контрастность температур она не любит. Либо холодно, да так, чтобы почти смертельно, либо горячо, чтобы кожа практически слезала с неё, а человек, который заходил бы после неё, оказывался или в Антарктиде, или в русской бане.       Дальше не было ничего особенного, обычная утренняя подготовка перед началом учебного дня, Энид красилась, Уэнсдей думала, в общем, ничего важного.       Первой парой, а это была пара, а не урок, у них была гербология — предмет на котором все волки были в респираторах, чтобы их тут не размазало. Уэнсдей лишь пожалела, что не может надеть такой же: её нюх из-за Синклер сильно изменился.       Работали они в паре, в то время как преподаватель разрешил сбиваться в большие группы. К ним пытались пристроиться, особенно су… Скаут, но от одного взгляда Уэнсдей она быстро поняла, что ей не рады.       Затем была скучнейшая лекция по астрономии, на которой Синклер листала какую-то ленту соцсетей, а Уэнсдей внимательно слушала, прокручивая в голове события выходных. Да, они такие.       Затем у них была пара по истории, где на первой половине была лекция, а на второй тестирование, где Уэнсдей конечно же помогала Энид. От чего они обе написали хорошо. Отлично.       Затем был обед, Уэнсдей искренне пыталась уйти, но Энид была неумолима.       Сказать, что Уэнсдей терпеть не могла неверморскую еду — ничего не сказать.       Если бы её попросили оценить местную готовку, то она, очевидно, поставила бы единицу. — Как вообще это можно есть и… пить, — говорит она, смотря на то, что у неё в стакане. — Да ладно тебе, — говорит Синклер, — не всё так плохо. — Тебе легко говорить, ты же оборотень, — отвечает ей Уэнсдей. — Ты просто придираешься! — отвечает светловолосая. — В следующий раз я куплю тебе сухой собачий корм, если ты настолько не привередлива. — Хм… а неплохая мысль, — говорит Энид, задумавшись.       Поелозив вилкой по каше, но так и не решившись отправить её в рот, а затем отломив кусочек хлеба, она посыпала его солью и съела, что стало не столь отвратительно. — Эй, Энид, твоя самка худеет что-ли? — спрашивает кто-то из оборотней.       Уэнсдей поднимает свой взгляд на спрашивающего, но, Энид… — Тебе какое дело до неё. Сел на своё место и заткнулся! — сказала она таким… командным тоном это сказала, какого Уэнсдей никогда от неё не слышала. А потом она почувствовала запах угрозы, и ей стало страшно. И…       Он сел. И замолкнул. — Я чего-то не поняла, — говорит Уэнсдей, — что это сейчас было? — Он заговорил с тобой в неуважительном тоне при мне. Так делать нельзя. — Это… ещё почему? — Такие правила волчьего мира. С тобой вообще не должны общаться без меня. «О, конечно конечно, иначе твоя любимая меня разорвёт в волчьей клетке.» — внезапно вспоминает она слова Капри. — А что будет, если они будут так говорить со мной без тебя? — спрашивает Уэнсдей. — Не будут. Они все мелкие и трусливые. Но если кто-то с тобой заговорит, то ты говоришь мне. — А если это… был преподаватель? — Мисс Капри? Ты… ты расскажешь мне об этом чуть позже. Ладно? — спрашивает Энид, и Аддамс чувствует странное спокойствие.

***

      Вечер понедельника — самый любимый вечер в неделе, кроме пятничного. Он говорит о том, что трудный день закончился.

Отлично.

      Вещь лежал на подушечке, а вокруг него колдовада настоящая кудесница. — Поверить не могу, чтобы мы забыли про день рождения Вещи, — говорит Мортиша. — Ну что ты, моя дорогая, Стасса развеет все его печали, — отвечает Гомес. — Как ты вообще сумел её вызвонить в понедельник? — удивлённо спрашивает Мортиша. — Ну, для начала я рассказал ей, с кем она будет работать, а затем… заплатил тройной оклад. Так что Вещь будет счастлив в этот час. — Да, будет как огурчик… и всё же это моя вина: я так увлеклась детьми и подготовкой к балу… — Ничего страшного, anima mia. Как проходит сбор средств? — спрашивает Аддамс с неподдельным интересом. — С этим несравненное количество бед, Mon préféré, вчера… я внезапно захотела позвонить maman, но наш разговор окончился плохо. Она просто чертовски любит пытать меня. Но у меня высокий болевой порог. — О, это несомненно, помнишь как мы с тобой… — Дорогой, эта работа не про нас, чтобы мы вдавались в такие подробности. — Конечно, любимая, тогда, позволь развеять все твои печали.       Он прижимает её к себе так грубо, так яростно, что она теряет самообладание.       Они танцуют вместе танго — танец истинной страсти, похоти и животной любви.       Если бы не присутствие посторонних, Гомес и Мортиша уже давно были бы раздетые, и испробовали не один десяток поз, но…       Внезапное ведение о проникновении в дом заставляет Мортишу остановится. — Всё хорошо, любовь моя? — спрашивает Гомес. — Да, конечно, дорогой, одна маленькая проблемка, — говорит она, уходят из его объятий. — Какая, душенька? — Я смогу в ближайший час выйти к тебе всего лишь в одном браслете. А потому я пойду надену твоё любимое платье. — У меня нет твоей любимой одежды, — говорит Гомес, — ведь я хотел бы видеть тебя без неё.       Всего несколько секунд. — Я недооценила твой острый слух, — говорит Уэнсдей. — А я однажды недооценила пирожок на вокзале. Тоже было неловко.       Уэнсдей закрывает сундук у кровати родителей. — Неужели ты правда думала найти там книгу? — Нет, я думала найти там дохлую кошку. А ведь обычно подарки на день мёртвых ты прятала здесь. — Так же, как и дохлых кошек, что находила на дороге. Но я хотела, чтобы вы их находили, — говорит Мортиша. — Помнишь, что я любила слушать на ночь? — спрашивает Уэнсдей. — Да, протоколы суда над салемскими ведьмами, — улыбается Мортиша, — ничто не усыпляло тебя так, как речи смертников. — Даже им позволили высказать свою точку зрения и доводы. У меня есть такое право? — спрашивает Уэнсдей.       Мортиша молча кивает. — В последнем видении я видела смерть Энид, — выдаёт Уэнсдей.       Аддамс-старшая удивлённо смотрит на свою дочь. — Что же ты видела? — Кладбище. Могилу с надписью «Энид Аддамс-Синклер». Множество ворон и одну одноглазую — как символ Одина. А потом явилась Энид и обвинила меня в своей смерти. Галпина убил тот же одноглазый ворон, что и до этого его напарника Карла. Это не случайность, а чей-то умысел. — Авиан… — Нужно найти убийцу и спасти Энид… — говорит Уэнсдей, — я обращаюсь к тебе не как к матери, а как экстрасенсу.       Она садится на кровать. — Как экстрасенс, ты должна понимать — такие ведения очень расплывчаты. Возможно, твоя попытка спасти её и есть путь к её убийству. — Но не мои. Я овладела своим даром и вижу то, что мне нужно. — Угу, а я умею обращаться в птицу и однажды я так сильно наемся, что обязательно загажу целое кладбище одним вылетом, — говорит Мортиша. — То, что ты смогла впасть в контролируемое видение после ритуала, и это — совсем другие вещи. После одного из ритуалов ты ведь отправилась путешествовать по мирам. Что ты видела тогда? — В одном из миров… мы с Энид стали родителями… очень большого выводка волчат. — И это чудесно. Не думаешь ли ты, что та Уэнсдей сумела как-то спасти свою Энид? — Я… не знаю.       Мортиша встаёт со своего места и смотрит на камин. — Ты доказала мне, кое-что очень важное, — говорит Мортиша. — Что? — Что книгу тебе возвращать нельзя, ибо ты не владеешь даром. — Но… там я смогу найти все ответы! — Тогда открой решебник. Д ругого выбора у тебя нет. Ты там найдёшь лёгкий путь, который приведёт тебя на опасную дорогу, полную боли и страданий. — То, что для тебя опасная дорога, — говорит Уэнсдей, — для меня разминочная прогулка. — Говоришь совсем как Офелия. Она позволила своему дару свести себя с ума. — Я не твоя сестра! — Нет! Ты моя дочь. И я не допущу тех же ошибок, что и моя мать. — Это ещё не конец. — Я знаю, Уэнсдей, вот это конец…

***

      Вторник — это как понедельник по ощущениям только второй день подряд.       Вторник ничем не ознаменовался — ни хорошим, ни плохим. Только вот Уэнсдей чувствовала, как теряет драгоценное время.       Но что она могла сделать без книги Гуди?       Оставшись без обеда — или, вернее, добровольно его пропустив, ведь уроки кончились довольно рано — она приступила к изучению телефона Галпина. И только поблагодарив судьбу за то, что этот телефон не привязан к корпоративным сетям и его активность никто не видит, она начала искать хоть что-то ценное.       Энид вернулась крайне неожиданно и… — УЭНСДЕЙ ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ! — Вопила она от радости. — Кто-то выстрелил Скаут прямо в лицо? — спрашивает Уэнсдей. — Э… нет… нет… — радость Энид сошла на нет, — директор Дорт объявил, что в пятницу мы все едем в лагерь на природе, на все выходные! — Это обязательно? — Нет, но… — Тогда милая, избавь меня от возможности быть среди толпы идиотов на открытой местности. Я бы и тебе посоветовала не ехать. Но разве ты послушаешь? — Но Уэнсдей… это же… это же лагерь на природе! Ты не можешь просто взять и проигнорировать данный уикенд! — Ты сама сказала, что это не обязательно, — говорит Уэнсдей. — Обязательно быть такой всегда, да? — спрашивает Синклер, слегка повышая на неё голос.       Уэнсдей поворачивается к Энид. — Такой, это ещё какой? — Изгойкой среди изгоев, одиночкой, вечно стремящейся к ничему! — Это я стремлюсь к ничему? О, ну конечно, это ведь так удобно обвинять меня в чём-то!       Между ними оставалось чуть менее шести шагов, но дверь в комнату открылась.       А за ней оказалась толпа оборотней, пришедших за Энид. — Привет, — говорит один из оборотней, смотря на них. — П-привет, — отвечает Энид. — А ну пшли нахуй отсюда! — говорит Уэнсдей, агрессивно идя на толпу оборотней, — Всех блять покромсаю.       Они отступали.       Не то, чтобы они боялись её, но грозная фигура Энид сзади делала большую часть работы.       Уэнсдей закрывает дверь, а после и на ключ. — Теперь ты, — говорит она Энид, — на чём мы остановились?       Но Синклер была других планов.       Она стремительно сокращает между ними расстояние и намеренно целует Уэнсдей прямо в губы, мягко, с языком, даря потрясающее чувстство нежности. — А мы точно на этом остановились? — Ну, я слегка перемотала до нужного момента. — Думаешь у нас к этому всё шло? — спрашивает Уэнсдей, но вместо ответа получает поцелуй.       Рука экстрасенса скользит к блузке волчицы, и начинает растёгивать её, не прерываясь от поцелуя.       Энид же находит, где расстёгивается юбка Уэнсдей, и начинает расстёгивать её, не прерываясь от поцелуя. — Как думаешь, — шепчет Энид, — мы с тобой должны быть очень тихими? — Да… очень тихими.       Вопрос правильный. Ответ правильный. Действия Энид неправильны.       Она злонамеренно сжимает зад Уэнсдей, вызывая у той сдавленный вдох, который намекает, что оборотень на верном пути.       Но черноволосая тоже не подарочек. И вот уж точно ей не хочется спалится раньше, а потому она запускает руки в грудь Энид, и уже начинает мять её, вызывая не менее сдавленный вдох.       Они сейчас обе на грани катастрофы.       Не то чтобы им не было плевать, но в подобное время — а мы имеем ввиду час дня — они единственная пара, пришедшая к этому. До них, на удивление, были только одни такие безумцы, но Уэнсдей не знает, ведь с родителями она на ножах.       Впрочем, дети иногда повторяют путь своих родителей.       Они уже практически разделись. Даже стук в дверь не стал преградой, так же как и настойчивый строй.       Всем что-то надо. Даже телефон у Синклер начал вибрировать, давая понять, что хозяйке девайса звонят.       Но, кому же до этого дело?       Сейчас между ними есть только пламя, и в этом пламени есть только они обе.       Это танец двух любящих сердец, вот только…       Синклер теряет себя в этом пламени раньше, чем можно себе вообще представить.       Она прижимает Уэнсдей к себе, и всего через несколько мгновений волчица валит Аддамс на свою кровать.       Энид дикая, безумная, яркая и… безбашенная.       Она раздевает Уэнсдей, но не рвёт на ней одежду — это очень трудно, когда одежды много, а желания завладеть ещё больше.       Оголёная грудь волкожены притягивает всё внимание на себя. Энид не ласкает, Энид нагибает, она берёт правый сосок себе в рот, и начинает играть руками со вторым. — Ах

Уэнсдей сдалась.

Ах

Уэнсдей проиграла.

АХ       Энид сделала укус для проигравшей, не серьёзный, обычный, но…       Этого более чем достаточно, чтобы Уэнсдей сорвалась.       Она больше не контролирует своё тело, её руки блуждают по спине Синклер, но не могут что-либо сделать.       Но волчонка уже не остановить.       Она со всей своей наглостью лезет прямо под трусики Уэнсдей и это…

АХ

      Движения Энид мягкие, фактически без какого-то умысла, но Аддамс.

АХ

      Каждый такой стон — это эмоции. Это эмоции их обеих.

АХ

      Каждый стон — знамя победы Энид. И она от них не отказывается.

АХ

      И волчица не меняет тактику. У неё другой план.

АХ

      Она медленно, но верно начинает мастурбировать Уэнсдей.

АХ

АХ

      Синклер больше не остановить, но, и так громко им не надо. АХ

мх

мх

      Синклер отрывается от несчастной груди Аддамс и целует её, хотя-бы чтобы хоть чуток заткнуть. Пальцы её, если бы можно было так выразиться, тонули в их океане страсти — настолько текла черноволосая.

мх

мх

      Внезапно ей приходит одна мысль. Коварная мысль, жестокая мысль.

мх

мх

      Она пытается проникнуть в Уэнсдей пальцем, но у неё крайне туго это получается.

АХ

АХ

— Э-э-энид, ты… мф, — она тяжело дышит, — ты… чего… мф…       Но у Энид эксперимент, в рамках которого она непосредственно единственный возможный исследователь.

АХ

      Она пытается понять, хватит ли места двум пальцам, но не тут то было.

АХ

      Не хватит.

АХ

      Но она не выходит.

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ       Уэнсдей близка, близка к тому чтобы…       Оргазм накрывает её с головой, всё её тело трясётся и напрягается, она кончает крайне бурно и это выглядит великолепно.       Энид выходит из Уэнсдей, и первым делом облизывает свои пальцы. — Чувствую сладость, — шепчет она Уэнсдей.             Но Аддамс проиграла. — Иди ты… — с отдышкой произносит черноволосая.       Синклер поднимается с неё, разворачивается, чтобы дойти до ванной, но две ручки обнимают её сзади. — Ты сказала мне идти, — говорит Энид, улыбаясь. — Но я не сказала идти одной, — Уэнсдей целует её в шею, вызывая мурашки. — Второй раунд? — спрашивает волчица. — Не совсем, — говорит медиум и разворачивает Энид к себе лицом.       Она целует её, яростно, агрессивно, а затем толкает прямо в стену. Громко.       Энид в шоке, но не сопротивляется. — Я не одна, — говорит Уэнсдей, — у меня есть ты. Сейчас докажу.       Её следующий поцелуй в шею это лишь начало пути. Но это… отличное начало.       Её губы опускаются до груди, и тут уже Энид в странном положении.       Но Уэнсдей решает всё по своему.       Она целует грудь Синклер, ласкает её, мнёт и слегка прицарапывает. Не специально, знаете, как кошки, которые не совсем осознанно выпускают свои когти, лёжа на вас. Вот так вот скорее.

Ах

      Энид сдалась достаточно быстро. Впрочем, это не тот вариант, где сопротивление должно быть до победного конца.       И это стало началом завершения.       Уэнсдей слегка прикусывает грудь своей волчицы, вводя её в ступор, но не останавливается.       Её губы постепенно перетекают всё ниже. Они уже целуют живот Энид, и та дрожит под этими поцелуями. — Ты знаешь, чего я хочу, — говорит Уэнсдей. — Знаешь, что мне нужно. Так скажи мне: могу ли я взять? — Да-а-а, — произносит Энид, чувствуя желание.       В пару ловких движений, с Синклер слезают её трусики. Уэнсдей стоит на коленях перед своей волчицей.       Её губы касаются места номер один и…

АХ

      Синклер вообще не пытается держаться.       Уэнсдей даже не пытается её впечатлить. Она чувствует сводящий её с ума вкус, и теперь её тоже не удержать.

АХ

      Её губы, язык, весь рот как таковой, сосредотачиваются на Синклер.

АХ

АХ

АХ       Уэнсдей не делает ничего сверхъестественного. Но её язык проникает внутрь Синклер, а параллельно она ласкает её клитор.

Ах

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ       Синклер на грани личной катастрофы.

АХ

АХ

      Но разве Аддамс остановить? Её руки — коварные и злые — совершают злодейства по всей Энид.

АХ

АХ

АХ       Одна рука Аддамс сжимает грудь Синклер, а вторая сжимает задницу.

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

Синклер уже не спасти.

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

Но надо ли её спасать?

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ

АХ       Энид близка, близка к тому, чтобы…       Оргазм накрывает её с головой.       В порыве своей кульминации она рычит, не говорит, не стонет, рычит имя Уэнсдей, и кончает крайне бурно.       Всё лицо Аддамс мокрое, но она определённо довольна.       Энид тихонько сползает по стенке, садясь на корточки.       Черноволосая облизывает свои губы и произносит: — Чувствую вкус могущества. — Э-это как? — с трудом произносит Энид, тяжело дыша. — Ну, — Уэнсдей улыбается, — у меня на лице всё написано, попробуй.

Среда — не беда.

      Аддамс нужно время, тишина и покой. Но всё это самое время, тишину и покой отнимает Синклер.       Пока что между Аддамс и волчьей стаей что-то вроде шаткого перемирия, с их стороны никто не лезет в комнату девочек, а Уэнсдей не отнимает у них Энид… надолго. — Хочу пойти прогуляться, — говорит Энид, — подходя сзади, — будешь букой или пойдёшь со мной? — спрашивает девушка. — Это твоя отличная возможность наладить контакты со стаей, то есть без меня. — Но… без тебя это будет и в половину не так интересно, — говорит Энид, словно пытаясь надавить на жалость. — Без меня там будет почти тёплая обстановка, где все не будут терпеть моё присутствие. — Ты… Уэнсдей, я понимаю, что для тебя это большие перемены, и что я лезу к тебе с этим, раня тебя, но… мы ведь пара, и должны держаться вместе, кто я без тебя? Кто ты без меня? — спрашивает Синклер, говоря это на ухо Уэнсдей. — Энид… у меня на сегодня совершенно другие планы. Давай… давай как-нибудь потом? — говорит Аддамс.       Волчица мягко целует её в шею, и уходит, в слегка расстроеном настроении.       Вечер пролетает почти незаметно, а у Уэнсдей нет ни единой зацепки. Вообще никакой.       Энид вернулась довольно поздно, около девяти часов вечера, и нагло, не задавая вопросов, ложится на кровать Аддамс. — И как это понимать? — отвлекается Уэнсдей от написания работы.       Она переключилась с расследования, чтобы унять свои чувства и эмоции. — Я хочу спать с тобой. Если ты не хочешь — моя кровать свободна, — говорит Энид, с просто потрясающей наглостью. — Что-ж, если ты настолько наглая, то я согласна, — говорит Уэнсдей, продолжая печатать. — Не, — улыбается Энид, — я наглее.

Четверг — ещё немного и пятница.

      Она рассматривает этот глаз уже минут пять, будто надеясь, что он вот-вот заговорит. — Пока я не перехитрю свою мать, и не верну дар, придётся работать по старинке, — говорит она рассуждая в слух. — У Галпина был шанс оставить ценную улику.       Она кладёт глаз, понимая, что ничего с ним не сделает. — Но даже сейчас, он не настроен сотрудничать.       В это время на заднем фоне суетилась Энид. И суетилась она очень активно. — ЧЁРТ! ЧЁРТ! ЧЁРТ! Просто катастрофа! Надеть нечего! — говорит Энид, скуля, как пёсик, — И ГДЕ ЧЁРТОВ ВЕРХ ОТ ПОЛОСАТОГО КУПАЛЬНИКА? — Стыдливо уполз, — говорит Аддамс, пытаясь сосредоточиться, но видимо сегодня не судьба. — Так и будешь пялиться на этот мерзкий глаз, или всё-таки поможешь мне?! — говорит Энид. — Это просто поход с ночёвкой, сколько нарядов тебе туда надо? — спрашивает Уэнсдей, пытаясь выглядеть почти безразлично. — Для автобуса, для первых посиделок у костра, для ночного купания, для утренней прогулки и заключительной вечеринки! — она тараторит как из пулемёта, — а ещё на завтрак, обед и ужин! — И для кого же ты так стараешься, если я не еду? — спрашивает Аддамс уже на полном серьёзе. — Я же тебе сказала, там будет вся стая! А ещё куча других изгоев, которые могут стать нашими друзьями! — Надо же, а главное там будет Скаут, верно? — спрашивает Уэнсдей без эмоций, но Энид отчётливо слышит ревность. — Давай ты поедешь с нами, и получше познакомишься со стаей? — говорит Синклер. — Как сказал Вольтер: «Счастье состоит в деятельном одиночестве», — говорит черноволосая. — Нельзя вечно всех отталкивать, — говорит Энид. — Ну конечно, лучше уж никого не отталкивать, верно? — говорит Аддамс. — Уэнсдей, ты словно пытаешься заставить меня вновь чувствовать себя виноватой за тот случай, но правда в том, что я уже давно тебе всё объяснила, и мы поняли кто в этом виноват. — А ведь есть ещё Аякс, — говорит Уэнсдей, — похоже, искренне не понимающий, почему ты с ним не контактируешь. Его ты тоже не отталкиваешь? — То, что я не сказала ему про твоё желание, чтобы я перестала с ним общаться, — не говорит о том, что между нами всё кончено. — И поэтому он продолжает оставлять тебе подарки под дверью? Тебе не хватает смелости или желания? — Мне не хватает бестактности и жестокости кое-кого, чтобы заявить ему о своём нежелании с ним общаться. — Так это уже твоё нежелание, а не моё. — Да, да, я даже больше не хочу общаться с ним, чем ты хочешь, чтобы я с ним не общалась. Но он не самый плохой человек! И горгона. В общем, это слишком грубо! — говорит Синклер.       Уэнсдей надоел этот пустой диалог, хоть она и извлекла из него несколько хороших для себя фраз. — А разве ты не отдала свой купальник Дивине? — говорит Уэнсдей.       Глаза волчицы расширяются от удивления. — Ну конечно! — говорит она, — точно, спасибо тебе!       Энид убежала искать несуществующий купальник. — «А откуда ты знаешь, что купальник у Дивины?» — спрашивает Вещь. — Неоткуда, просто она совсем расшебушилась, а мне надо спокойно поработать, — отвечает Аддамс. — «Может всё-таки рассказать ей о предсказании?» — говорит рука. — Нет, она распсиховалась из-за купальника, страх предстоящей смерти вообще её доканает, — говорит Аддамс и тут вдруг…       Внезапное появление наклонившейся к ней Агнесс заставляет Уэнсдей инстинктивно ударить ту в нос.       Она падает, едва не перевернув за собой стол. — Блин! — говорит невидимка, — откуда столько силы то? — она касается носа откуда течёт кровь.       Уэнсдей поднимается со своего стула. — Давно ты здесь? — её голос безпристрастен, а главное, пугающ. — Принеси ватный диск! — говорит Агнесс. — Я спросила. — С таких, — говорит она, показывая Уэнсдей верх того самого полосатого купальника. — Выкинь его подальше, и хватит брать вещи волчицы. — Лучше бы помогла мне, — говорит Де Миль, вставая. — Это ты на меня набросилась, аптечка в ванной. Принеси.       Агнесс сама приносит Уэнсдей аптечку, и так не церемонясь, как например с Энид, залечивает нос. — Так значит Энид умрёт? — спрашивает рыжеволосая. — Энид не умрёт, потому что я найду убийцу раньше, а вякнешь кому-то… — говорит Аддамс, но её перебивают. — И ты убьёшь меня каким-нибудь изощрённым способом, — говорит она.       Уэнсдей отворачивается, собираясь уйти. — Ну… так… что? Какой у нас план? — говорит Агнесс. — У нас — никакого. У меня есть правая рука, вторая мне ни к чему. Ищи себе другую жертву. — Чем больше ты меня гонишь, тем больше я хочу… тебе угодить, — говорить рыжая, — типичная эмоциональная манипуляция. — Мне пора на похороны. Ещё раз тебя увижу — твои следующие.       Агнесс отводит взгляд, очевидно пугаясь.

***

— Так… он просто вернулся? По своей воле? — Да, я пришёл утром, — говорит Пагсли, держа миску с кормом, — а он тут сидит! — Он… будто даже изменился, — говорит Юджин. — Да, он исцеляется, — улыбается Аддамс, — загляни ему в бошку.       Оттингер берёт фонарик, и светит в пробитую черепушку, замечая как постепенно, но очень быстро растёт мозг. — Невероятно, — говорит он, — он будто регенерирует с суперскоростью! — Говорю тебе, это всё сендвичи! Чем больше он ест их, тем быстрее он оживает. — А вдруг он снова сбежит? — Не сбежит, может он и безмозглый, но прекрасно понимает, что здесь ему лучше.       Внезапно Оттингер замечает… просто потрясающую личинку. — Ты… ты знаешь что это? Это мотылёк трупоед, о-о-очень редкий, — говорит Юджин. — И встречается только на трупах, верно?       Зомби доел, и начал сплевывать. — Эумммооо уэббббоооо — Он пытается сказать бро! — говорит Пагсли. — Он зомби! Думаю, он хотел сказать мозги, — отвечает ему жуковод.       Пагсли отводит его в сторону. — Ты странный какой-то. Не называй слово на «З» — это же не политкоректно. Это всё равно что черномазых звать нигерами, голубых звать пидорами или мою моногамную сестру лесбиянкой, — говорит Аддамс. — Называй его… альтернативно живым.       Внезапно этот альтернативно живой попытался съесть Юджина, но…       Разряд молнии бьёт по Хлюпу, и он отступает. — Нельзя! Плохой! Плохой хлюп! Друзей есть нельзя! — Он опасен! Давай расскажем о нём! — Но… тогда его заберут и убьют! — Да он уже мёртв! Нельзя оставлять его здесь одного. — Не переживай, я уже всё продумал, — говорит Аддамс.

Но Юджин уходит.

***

— Да будет твоя дорога лёгкой, а ветер попутным. Пусть господь благословит тебя, и отпустит твои грехи, ибо все мы дети господа нашего, и да найдёт твоя душа покой, — говорит Монахиня, — аминь.       Стоило ей уйти, как за ней появилась Уэнсдей Аддамс. — Двое провожающих. На два больше, чем он этого заслужил, — говорит она.       У гроба стояли двое — шериф и врач. Будто два спасителя от смерти, пришли попрощаться с тем, кого спасать не стали бы. — Я пришла, потому что представитель департамента, всё же, он был шерифом, — говорит Шериф Сантьяго, — проспорила напарнику. — А я пришла как представитель Тайлера, — говорит доктор Фэйрбёрд, — он… как-то уж мрачно попросил узнать, правда ли его отец мёртв. — А ты тут зачем? — спрашивает Сантьяго. — Совмещаю приятное с полезным. Похороны для меня с детства как бальзам на душу. А ещё, убийцы зачастую приходят на погребение. — Доктор Фэйрбёрд сказала, что ты приходила к Тайлеру, — говорит Шериф, — деточка, он же совсем тебе ничем не поможет, только заведёт в тупик. Не нужно быть копом, чтобы это осознавать. — Тайлера разоблачили не копы, а я, — говорит Уэнсдей. — Ну, — говорит Сантьяго, — тогда не мне тебе говорить, что стоит держаться подальше от спятившего белого изгоя с замашками Фредди Крюгера, — с этими словами она уходит.       За ней хотела уйти и доктор, но Уэнсдей… — Галпин навещал своего… сына? — с неким отвращением говорит Аддамс. — Думаешь я тебе это расскажу? — говорит врач, но… сдаётся под напором чёрных глаз, — всего один раз. Но Тайлер мгновенно обратился, чуть не сломал титановую решётку, мы его минут пять током били, чтобы он стал вновь человеком. Я такого никогда не видела, чистая, неприкрытая ярость. — А просто так в его током били? — спрашивает Уэнсдей. — Нет, — говорит Фэйрбёрд смущаясь. — А мне позволите? — спрашивает Аддамс. — Нет, это… не правильно! — Жаль, могли бы славно провести время. И… я думаю, что убийца авиан, — говорит Аддамс. — Это те… кто управляют птицами? Интересная теория, но уверяю, в Уиллоу-Хилл авианов нет. — Благодарю за откровенность. — Ты права, Тайлер за решёткой, только благодаря тебе, думаю, ты вполне заслуживаешь честных ответов. — От Галпина их было не дождаться, — говорит Уэнсдей, — и посмотрите что с ним стало.

Она уходит.

***

— Моё расследование зашло в тупик. — «И что же ты будешь делать?» — То, что должна, — говорит Уэнсдей.       Она спустилась вниз, и почти моментально заметила рыжую.       Она сидела в толпе девочек её возраста. — Агнесс, — говорит Аддамс, и тут же замечает как все замолкли, более того, они все на неё смотрят, — как ты разблокировала телефон Галпина чтобы написать мне?       Допельгангер. Ха. Ну конечно. — Нет, нет, нос надо, расширить, — говорит рыжая, — да, вот так.       Уэнсдей подносит телефон, и он снимает блокировку. — Отличное превращение Джозеффина, — говорит Агнесс своей подруге. — Всё что угодно ради Уэнсдей Аддамс, — говорит девушка с заметным французским акцентом.       Рыженькая достаёт коробку, показывая её Аддамс. — Собрала всё что смогла, пока была на месте преступления, — говорит она, — и даже не мусорнулась.       Аддамс смотрит на неё удивлённым взглядом. — Никто не мусорнётся, — подтверждает Джозеффина.       Первая её мысль… «Да вы что, совсем что-ли ебанулись?» — но Аддамс промолчала. — Это поможет нашему первому делу? — говорит она хлопая ресницами, и делая совершенно невинный взгляд. — Твои игнорирования всяких границ и собачья преданность крайне раздражают, — говорит Уэнсдей.       Допельгангер подходит к невидимке и говорит: — А в жизни она ещё жёстче, — говорит она, — вот бы узнать весь спектр.       Агнесс смотрит на подругу, и тоже поддаётся фантазиям. — Она мне даже в нос ударила, — говорит Де Миль. — Всё, — говорит Уэнсдей, — развернулись и маршем из комнаты.       Девочки послушно уходят.       А Уэнсдей приступает к поиску… хоть чего-то. — «Меня нашли, в случае чего — все улики в участке!» — последнее голосовое Бредберри.       А ведь он давно не коп…       Порывшись в вещах которые собрала Агнесс, Уэнсдей находит кое-что важное. И осознаёт важную вещь — она едет завтра в чёртов поход.       Что-ж, главное, в ходе следственных мероприятий, не выйти на самих себя.