Глава 7. "И ведь на мгновение всё шло идеально"., Невермор: Проклятие Аддамс

Глава 7. "И ведь на мгновение всё шло идеально".

27 июня 2026 г., 01:11

Настройки

Ночь. Сон. Как всегда ничего не снится. Уэнсдей просыпается посреди — можно так, наверное, сказать — ночи, пока большинство людей спят. Она замечает мирно спящую Энид, которая внезапно совсем нагло спит на своей половине комнаты. И это крайне непорядок. А потому Уэнсдей, понимая, что Синклер и без того обнаглела, ложится прямо к ней, да ещё и руку под футболку суёт, обнаруживая там — вернее, не обнаруживая, — в общем, там голая грудь. А сама волчица мало того что не проснулась от столь агрессивного действия, так ещё и задницей к ней приблизилась, неизвестно на что намекая. Но мысли у Уэнсдей не появились. Никаких вариантов. Но сон с тёплой волчьей сиськой в руках напал на неё, и на этот раз она уснула быстро. Правда, никаких снов она вновь не увидела.

Или всё-таки…

Уэнсдей в голову пришла мысль, неожиданная, гениальная, великолепная. Неужели, так на неё влияет Энид?

Не важно.

Они проснулись в субботу почти одновременно, в десять утра. Синклер просто хотела перевернуться во сне на другой бок, но у неё не вышло, так как там оказалось препятствие в виде Аддамс. Но сама Аддамс себя препятствием не считала и проснулась от того, что её били во сне, пытаясь убрать препятствие. Энид же очнулась от того, что почувствовала, как препятствие уж слишком возмущено и не ломается. Они обе открывают глаза почти одновременно. Энид в лёгком шоке, ведь засыпала она без медиума, а Уэнсдей конечно же не в шоке от того где проснулась. Она в шоке от того, что её бьют посреди сна. — Ты чего дерёшься? — спрашивает она. — Я… я даже не думала, что ты переляжешь. Может, соединим кровати? — спрашивает Синклер. — Убери всё розовое со своей половины, и всё цветастое, а я пойду приму таблетку. — Вот мне искренне интересно, как же проявляется твоя эта так называемая аллергия на цвет, — утверждает Синклер. — Очень жутко, даже не хочу рассказывать подробности. — Верю, верю. Их утро началось спонтанно, и пока Синклер как сильная половина перетаскивала всё, что могла и на что, естественно, хватало сил, Уэнсдей потерялась в своих мыслях. И всё бы ничего, но она пропустила писательский час, обед там, например. — Уэнс, с тобой всё нормально? — спрашивает Энид, обнимая её. — А? — внезапно отвлекается Уэнсдей. — Ты как-то совсем погрузилась в себя? Что-то не так? Чем я могу тебе помочь? — У меня проблемы с моим даром. И я не знаю, что делать, ведь у меня висит одна загадка. Есть один способ, но я не знаю, согласишься ли ты, — говорит Уэнсдей. — Уэнсдей Фрайдей Аддамс, ты — моя девушка, женщина, волкожена, самка. Да можно почти до бесконечности перечислять. Я тебя люблю. Чёрт возьми, просто расскажи мне, в чём суть и чем я тебе могу помочь. — С-спасибо, — говорит Уэнсдей, покраснев. — Суть… суть помощи в том, что сегодня ночью полнолуние, так? Ты, может, не знаешь, но мощными катализаторами энергии для каких-либо ритуалов, являются только две вещи: кровь и… секс. Поэтому римляне устраивали свои оргии в честь богов, чтобы напитать их силой. Но я думаю, что мне нужно собрать максимум, чтобы получить нужный эффект. Это секс, полнолуние и кровь. — А как именно ты планируешь получить кровь? — спрашивает Энид, чувствуя, как сердце колотится, — для этого… нужна смерть? — Нет, нет, если мы с тобой сплетёмся и будем истекать кровью под свет луны, то может и получится. — Ох ты… и ведь я готова тебе помочь, — говорит Энид. Это конечно шокировало Уэнсдей. Но… Она начертила защитный круг прямо в центре комнаты, подготовила свечи, ритуальный кинжал, предварительно очищенный в спирте и огне. Энид же постепенно с этим помогала, но не знала, что и как делать. — А зачем круг? — Мой астральный дух выйдет из моего тела, и в этот момент оно станет пустым сосудом. А дальше, что называется, кто первый халат надел, тот и доктор. Сама я какое-то время не смогу вернуться. — Ох ты… — А потому круг будет защищать моё тело от всех других потенциальных квартирантов. — Этакая защита от ocupos, поняла, — говорит Синклер. — Точно. Все приготовления были сделаны, аптечка была подготовлена, всё. — Так всё-таки, кто главный? — говорит Энид. — Думаю, что мы должны… сделать это вместе, для максимального эффекта. — говорит Уэнсдей. Энид грубо прижимает к себе Уэнсдей за талию и целует её, и тут… Аддамс совсем без осторожности кусает Синклер за губу. Не достаточно сильно, чтобы прокусить и выпустить кровь, но Энид больно. Впрочем, она поняла замысел своей жены и тут же кусает её губу своими клыками пробивая её и чувствуя запах свежей, металлической на вкус крови. А затем проделывает этот же трюк с собой. Поцелуй, полный страсти, крови и слюны наполняет их. Уэнсдей отдаётся этой нахлынувшей на них страсти, и едва не срывает с Синклер её футболку, не надолго прерывая поцелуй. Аддамс не остановить. Текущая медленно, но верно кровь из губы капает на пол, а затем и на грудь Синклер, багряня её светлую кожу красными каплями. Уэнсдей прильнула к правому соску, чувствуя нежность тела под ней, сладость растущего возбуждения у обеих и кровь. Свою кровь. Энид же не стала мелочиться и выпущенными когтями разорвала на Уэнсдей футболку, и слегка (нет) расцарапала ей кожу спины, вызывая кровь, боль и стон.

Ах

Но Аддамс просто и понятно идёт дальше, снимая со своей волкомужа штаны с трусиками. Её кровавые поцелуи опускаются всё ниже и ниже, оставляя на теле Энид следы.

Чмок

Ах

Чмок

Ах

Чмок

Ах

Чмок

Ах

Чмок

Ах

Но Уэнсдей останавливается, поднимаясь наверх. Они вновь сталкиваются губами, и на этот раз это уже не поцелуй, это уже дуэль двух языков, двух любящих сердец. Дуэль за право идти дальше, чем возможно. И Синклер выходит победительницей, теперь её кровавые поцелуи опускаются на шею Аддамс, а затем всё ниже и ниже, пока не настигают грудь, и вот уже здесь она останавливается. Мягкая, нежная, большая и вся принадлежит ей. Волчица по хозяйски облизывает свои владения, слизывая с них капельки своей крови. А затем она кусает. Столь внезапно и жестоко…

АХ

— АЙ, ПРЕКРАТИ, ХВАТИТ! — говорит она едва не крича, Синклер останавливается и видит слёзы на глазах любимой. — Я сделала очень больно? — совсем невинно спрашивает Энид и слизывает кровь Уэнсдей со своих волчьих губ. — Нет… я едва не кончила от этого! — говорит Аддамс, заставляя свою волчицу улыбнутся. Энид раздевает и Уэнсдей полностью. Теперь они чисты друг перед другом. Аддамс берёт ритуальный нож и совершает первый надрез на груди Синклер, испивая её кровь из раны, затем второй надрез на руке, третий на бедре, четвёртый на животе и пятый под грудью. Затем она протирает нож белой тряпкой, настолько белой, что у Энид едва зубы не сводит от того, какую вещь испортили. Но Уэнсдей не останавливается. Она обрабатывает нож в огне, затем опускает его в спирт и снова обрабатывает в огне. Синклер принимает нож в свои руки, как дар, и несколько секунд рассматривает его, словно пытаясь найти изъян. Но затем она совершает ровно пять надрезов на Уэнсдей, наслаждаясь кровью любимой из каждой раны. Они прижимаются друг к другу телами, и вновь их накрывает страстный поцелуй, во время которого обе не церемонятся. Уэнсдей лезет и на задницу, и на волосы, и везде куда можно, и Энид категорически от неё не отстаёт. — Остался лишь один вопрос: в какой позе мы сможешь кончить вместе? — говорит Аддамс. — Шестьдесят десять, однозначно. Но на спине лежать буду я, — говорит Синклер. — Ну не я же, — намекая на разодранную спину, говорит Уэнсдей. Истекать кровью конечно неприятно, это однозначно. Но Энид терпит ради Уэнсдей. Впрочем, это даже интересно, поможет ли такой способ? Синклер мягко ложится на спину, чувствуя боль от своих ран. Но Уэнсдей сейчас хуже. В комнате сейчас стоит просто отвратительный запах крови. Да и они наверное провоняли обе. Уэнсдей следует примеру своей волчицы, только наоборот, и ложится на неё животом, корчась от боли и чувствуя, как кровоточат раны. Магия должна вступить в силу, ритуал обязательно сработает. Обязательно. Язык Синклер первым отправляется в атаку, и почти сразу же она нащупывает чувствительную точку Аддамс. Но Уэнсдей тоже далеко не промах, она начинает свой путь не с языка, а сразу пытается взять половые губы Энид в рот, чтобы уже там творить с ней свои грязные жестокие дела. Они были едины в этот момент.

Боль.

Удовольствие.

Стук двух сердец, слившийся в единый порыв.

Кровь…

Полная луна. Язык Энид скользит по Уэнсдей и внутри неё, она неостановима.

МХ

МХ Уэнсдей, если бы не была занята, обязательно бы сейчас простонала о том, как ей хорошо. Но её рот занят Энид, и тем, чтобы доставить ей удовольствие. Мх

Мх

Руки Синклер нагло ложаться прямо на задницу Уэнсдей и начинают её сжимать. МХ

МХ

АХ

МХ

Между ними нет гонки. Определённо. Они взяли нужный друг другу ритм, пока Аддамс не предпринимает отчаянный шаг. Она приподнимает бёдра Синклер и…

БАХ

Она и не знает, попала ли ладонью по жопе, но она точно нанесла удар.

АХ

МХ

АХ

МХ

БАХ

Синклер ускоряет свой темп, всё сильнее теряя себя в ощущениях. Но ведь и это не секс, а ритуал, а потому Уэнсдей тоже ускорилась, иногда даже подгоняя любимую, что стало ещё большим наслаждением для обеих.

МХ

БАХ

АХ

МХ

БАХ

АХ

МХ

БАХ

АХ

МХ

БАХ

АХ

МХ

БАХ

АХ

МХ

Возможно вы когда-то в фильмах видели ядерную бомбу и её взрыв. Или в играх. Не важно. Это был даже не ядерный взрыв, не термоядерный. Это было в разы сильнее, ведь их связала сама магия ритуала. Это как команда, забивающая гол на последней секунде. Как выстрел звезды смерти по планете. Как конец жизни и её начало. Ритуал связал не только их ощущения, но и сами души. Магия вступила в силу, но Уэнсдей не опытный медиум. Уэнсдей вообще толком не медиум. Она не знает и половины того, что надо знать о таких ритуалах.

***

Энид открывает глаза в абсолютно неизвестном для себя месте. Это место так напоминало ей нечто… больничное. Психушка. Нет. Роддом. Она смотрит вокруг, смотрит на себя и категорически не осознаёт, что именно она здесь делает.

И она встаёт.

Шаг. Второй.

Она идёт неизвестно куда и видит Уэнсдей. «Ты больна?» — хочет сказать Энид, но говорит совсем другое. — Привет. — Привет, — говорит Уэнсдей крайне… истощённо. — Я… принесла тебе апельсины. Их можно. — Они оранжевые. Моя аллергия… — Я покормлю тебя этими апельсинами с руки, — говорит Энид, слегка повысив тон. — Не буди их!

Их?

Тело оборачивается и Синклер замечает сразу пять детских кроваток.

Походите-ка…

— Извините, — шепчет Синклер. — На первый раз прощаем, — говорит Уэнсдей, — но только потому, что ты их заделала. — Ой, ну спасибо! Синклер ещё раз смотрит на Уэнсдей. Внимательно. Затем на себя и на детей. Стоп. Она стоит отдельно от тела. — Вау, Энид и в ведении. Впервые такое вижу, — говорит Уэнсдей, лежащая на кровати. — Ты видишь меня? — говорит Волчица. — Вижу, и слышу, не знаю, что сделала твоя Уэнсдей, но теперь ты здесь. — Что я должна узнать? Что? — Никогда не оставайся со мной на едине, если знаешь, что скоро гиперлуние. Ну или намеренно оставайся со мной, если хочешь, чтобы я рожала сразу пятерых. — Оу… — И все у вас, сука, у Синклер — богатыри да богатырши, ублюдки. — Эм… — Это мой второй раз, мне можно, — говорит Уэнсдей. — Ну… ладно.

***

Кладбище. Пахнет свежей землёй, вокруг туман и множество ворон. Огромное множество ворон.

КАР КАР

Они орут, но только одна из птиц достаточно спокойна. Она падает на надгробие… — Да я видела уже это видение! Как это остановить! — кричит Уэнсдей. Внезапно реальность останавливается.

Разрушается.

Остаётся только белый фон. Перед ней предстаёт единственное живое существо, к которому она готова прислушаться всегда.

Она сама.

— Ты воспользовалась самым жестоким из вариантов. Не боишься? — спрашивает у неё её копия. — Чего я должна боятся? — говорит Уэнсдей. — Ну не знаю, использование столь сильного ритуала. Кровь. Интим. Ты же можешь умереть, ты в курсе? — спрашивает копия. — Риск есть всегда. — Или может умереть Энид, — оригинал смотрит слишком удивлённо. — А что ты так пялишься? Ты, если не в курсе, на тебе проклятие Аддамс — оно связывает души. А теперь представь себе: ваши связанные души впадают в ещё большую сцепку, и если ты отправляешься в астральное путешествие, то твоя ненаглядная Синклер… — Тоже… — понимает Уэнсдей, что натворила. — Именно. И поверь, она ведь куда более уязвима чем ты. Это тебя защищает мать, а её? — Как же мне быть? — Вот, вот, отличный, хороший вопрос! «Эта Уэнсдей так мудра» — думает оригинальная. — Спасибо, я знаю. В общем, у нас не так уж и много времени, и, на самом деле, ситуация не слишком хорошая. В общем, смотри. Тебе нужно в Уиллоу-Хилл. Это место станет главной страницей. Дважды. Ты спасёшь Энид. Но не умри сама. Ты всё поймёшь, главное это… — не успевает договорить астральная версия, как тут же растворяется. И оригинальной ничего не остаётся, кроме как пойти. Не важно куда. Спасти Энид. И она это сделает. Впереди оказывается ничто иное, как больничная палата, в которой находилось две Синклер, одна Уэнсдей и пять кроваток. — Так, нам пора уходить, — говорит Уэнсдей-оригинал. — Да, и желательно поскорее, — говорит Уэнсдей в больничном халате, — скоро данное информационное поле будет разрушено, потому что каким-то образом остановилось. Вам надо бежать.

И они ушли.

ВДОХ

Уэнсдей обнаруживает себя лежащей прямо на Синклер и чувствует она себя, прямо скажем, очень плохо. Энид чувствует, как лежит на полу, а сверху на ней Аддамс, и самочувствие у светловолосой такое себе. Не каждый день ты истекаешь кровью и уж тем более видишь ведение. — Я теперь экстрасенс? — спрашивает Энид. — Ты теперь экстрасекс. Хотя, это всегда. — говорит Уэнсдей. — Ты не умираешь случайно? — спрашивает Синклер. — Ну, только слегка, меня же порезали и покусали, — говорит Аддамс. — Думаю, тебя пора подлатать, — говорит светлолосая. — Неплохая мысль.

***

Тук

Наконец, каменная плита поддаётся и разбивается. Одним движением Уэнсдей достаёт урну с прахом некоего трупа. — Ничто так не будоражит, как урна с прахом, — говорит некто за спиной, заставляя Уэнсдей обернуться. — М-да, в такой дыре если и хоронить кого-то, то только обсуживающий персонал и латиносов, — говорит бабушка Уэнсдей. — Бабушка! — удивлённо смотрит Уэнсдей, — ты приехала! — Моей внучке понадобился компромат на конкурента и пирожки. Одно только хочу знать, пирожки наличкой брать будешь или переводом? — Я знала что ты работаешь в выходные, но не думала, что ты будешь просить деньги за свои пирожки, я хотела тебе продать семечки. Вы же старики любите семечки. — У смерти не бывает выходных, поэтому я плачу ей так дорого, поэтому и мои пирожки не дешёвые. Чем тебя заинтересовала Патрисия Редкар? — Она связана с моим текущим делом, — говорит Уэнсдей, доставая бумаги. — Смотри, это остатки книги рецептов. Твои пирожки — это просто фальшь. А ещё тут вперемешку некрологи — их готовить нельзя. Наверное. Все они изгои и были в Уиллоу-Хилл. — И, как это касается тебя? Ты собралась готовить что-то у меня за спиной? — У тебя за спиной даже плиты нет. Да и готовить я не умею. В моём видении умерла та, с кем я связана проклятием Аддамс. — И та, из-за которой от тебя несёт собакой. Кхе-кхе, на таком запахе пирожки не продашь, все резонно подумают, что мясные пирожки из собак. И дай ей мою визитку, для друзей и родственников у нас скидка пятнадцать процентов. — Всего пятнадцать? Да мне дешевле её будет похоронить в коробке из-под… холодильника! — Ладно, ладно, только для тебя, двадцать процентов скидка. — Вот это — другой базар, старая, — говорит Уэнсдей, забирая визитку. — Будь у меня мой дар — я бы уже раскрыла это дело, но Мортиша собирается сжечь книгу Гуди. — Не плачь над рассыпаным прахом, — говорит Эстер Фрамп. — Ты же знаешь, как надо поступать с чувствами. — Закапывать их вместе с врагами. — Так, когда прощают своих врагов голуби? — Умирая. — А Вороны? — Закапывая. Уэнсдей пытается вскрыть урну, но недавняя попытка вернуть дар с Энид высосала много сил из неё. — Ну, ну, хернёй не занимайся, дай сюда, — говорит бабушка. — Ну на, сама сделай, раз умная такая. Бабушка Фрамп пытается открыть банку и… с первой попытки. — Вот так, детка. И… фу, какая грубая работа. Тот кто это сделал, должен сам лечь рядом и отрубить себе руки. Она вдыхает запах праха, удивляется, и отдаёт урну своей внучке. — Помнишь чему я тебя учила? — Да, — говорит Уэнсдей и берёт урну в руки, вдох, и… — чувствую запах оленя, белки… енота и… немного шии–тцу. — Верно, но что же ты не чувствуешь? — спрашивает Эстер. Уэнсдей удивлённо расширяет глаза и… — Я не чувствую человека. Здесь нет человека! — говорит она, — в твоих пирожках тоже нет человека, так ведь? Верно же? Внезапно, неизвестная ворона подлетает и хватает остатки книги рецептов Уэнсдей. — Эй, там же блять рецепт салата Цезарь, чёрт подери! — кричит Уэнсдей и бежит за вороной. «Наверное, стоило дать ей револьвер» — думает про себя бабушка Фрамп. Уэнсдей бежит изо всех сил, почти догоняет ворону, но ворона летит по ровному воздуху, а Уэнсдей бежит по неровной земле и… падает кувырком, зацепившись о корягу дерева. Боль пронзает всё её тело, ведь раны оставленные Энид раскрываются от падения. — Пробежка по кладбищу всегда бодрит, так же, как и утреннее падение в могилу, — говорит Бабушка, — но ты промахнулась. — Заткнись, — говорит Уэнсдей, чувствуя боль и ярость. — Тот ворон заманивал тебя в смертельный капкан, но видимо после стольких укусов ты стала менее расторопна. — Какой-то авиан украл все мои улики, рецепты и конечно же деньги. — Мне так жаль, — говорит Эстер с большим удовольствием. — Я могу доставить тебе ещё больше радости, если ты купишь мне это кладбище. — Хо-хо, — говорит бабушка Уэнсдей, — с какой это стати, наглая леди? — Ты встретишься с Мортишей и расскажешь ей об этом, и о том, что я вступаю в большую игру на твоей стороне. Это разбередит все её старые раны, а если поднажмёшь, то насладишься её слабостью по максимуму. — Но зачем это тебе? — Она хочет сжечь книгу Гуди, а ещё она таки так сильно действует мине на нервы, что так и хочется отправить её далеко, надолго и в сибирь. — Что-ж, я согласна. Отличная мысль.

Кажется, это будет весело!

***

«Кто такая ЛОИС?»

«Что скрывается в Уиллоу-Хилл?»

«Как спасти Энид?»

Три эти мысли крутились в голове Уэнсдей всю поездку. Три эти мысли крутились в голове Уэнсдей всю дорогу по пути до комнаты. Ровно до момента пока… Резинка на ручке двери. Знаете что это значит? Это значит, что сейчас всем присутствующим в комнате полный пиздец. Она резко открывает дверь и… первое, что замечает, так это Синклер… танцующую танец. Под музыку. Попсовую. — Это ещё что за нахер? — спрашивает Аддамс. Синклер подбегает к телефону, чтобы его выключить. — Уэнсдей чёрт возьми! Для кого резинка на двери! — говорит Энид. — Это символ того, что тут… должно происходить что-то, что мы делаем вместе. Но без меня. — Я иду к своей цели! А ты прервала мою трансляцию! Почти двести одновременно смотрящих! Внезапно Аддамс слышит скрип половицы, и обращает туда свой взор. — Я не побаюсь использовать арбалет, — говорит Аддамс. И внезапно из режима невидимости выходит Агнесс. Синклер в шоке. — И… давно ты здесь? — спрашивает она. — С момента: «приветики пистолетики» и до «Это ещё что за нахер?», кстати, довольно пластично двигаешься, шерстяная! — говорит Агнесс. И тут же Энид едва не разрывает её на куски, но Уэнсдей останавливает свою волчицу всего одним лёгким касанием руки. — Не лезь сюда больше, глазопырка, — говорит Энид, уходя. Стоило ей захлопнуть дверь, как Уэнсдей говорит: — Это второй страйк. — Решила помочь тебе с выполнением рутинных дел, например… забрала твою почту, — говорит она, протягивая конверт, — это от издателя, наверняка очень важное. Уэнсдей вскрывает конверт и достаёт письмо. — «Дорогая мисс Аддамс! Мы все любим вайпер. Та-та-та, с вами трудно работать. Мы не купим у вас и одной семечки больше. Бла-бла-бла, ебать арасаку, бла-бла-бла, взорвать микоши. Та-та-та, мы не боимся вашего, как вы выразились «ихвельнихта», та-та-та. Лесбийская бдсм-оргия посреди места преступления — единственный хороший момент, бла-бла, отказ от редактуры. Меня зовут Джонни и я сошёл с ума. Мы с вами больше работать не будем.» — зачитывает Уэнсдей. — Что ж, похоже, я свела с ума ещё одного редактора. Одного не пойму: где он там лесбийскую бдсм-оргию увидел? Нет же такой сцены. Ну да ладно. — Мне жаль, — говорит Агнесс. — Почему? — говорит Уэнсдей, — я уж лучше буду неизвестной, чем пойду на сделку и ухудшу свою книгу.

КАР

Этот внезапный КАР — меняет картину игры. — Авиан знает о нашем расследовании, нужно спешить, — говорит Уэнсдей. — Да, конечно! В путь… — Моими словами кончится отрывок, — говорит Уэнсдей.

***

Уэнсдей забралась повыше. — Кто проживает на дне океана! — говорит она. — Прокуратура не докажет! — говорит он, появившись из темноты. — Я рада что ты явился! — говорит Уэнсдей. — А я рад, что моя работа по убийству драконов успешна! — говорит Фестер. — Но ведь в мире нет драконов! — Не благодари. Ты позвала, и я явился, как только смог. Жаль только не успел закончить гуляш, — говорит он. — Гули кончились? — Да… Внезапно Фестер показывает Уэнсдей знак, и та, почувствовав, как в воздухе появляется запах озона и… От такого разряда Агнесс отлетает на пару метров, падая. — Да что у вас за семейка такая! — говорит она. — Аддамс, — вместе отвечают Фестер и Уэнсдей. — Она с тобой? — говорит Аддамс-старший. — Мой сталкер, — говорит Уэнсдей, — сделали из слепой фанатки бесплатного рабочего. — О, бесплатный сотрудник, да ещё и ребёнок, такое я поддерживаю, — говорит Фестер. — Да здравствует эксплуатация! Кстати, стая чупакабр шумит меньше чем ты. Учись не дышать и ходить по стыкам половиц. — Спасибо за совет, — говорит Агнесс. — Тебе нужно проникнуть в Уиллоу-Хилл, — говорит Уэнсдей. — О, славное местечко, бывал я там один раз. — Ты… был там? — О, по просьбе твоей матери, там была её сестра, но она сбежала и я её так и не застал, зато я там познакомился с Игорем. О, он заведовал у них шоковой терапией, вот уж кто умел встряхнуть кору мозга. Он раньше в сибирском ГУЛАГе работал. Интересно, как он сейчас?.. — задумывается Фестер. — Я позволила себе раздобыть карту Уиллоу-Хилла, — говорит Агнесс, разворачивая её. — Нужно найти некую Лоис, это может быть пациентка или доктор, главное — чтобы доктор Фэйрбёрд не заподозрила меня. — О, дорогуша, не переживай, — говорит Фестер, — если кто и мастер попадать в психушку, то это я! Кстати… а где Энид? — Это дело касается лишь меня. Она не должна знать. — Хорошо! — говорит Аддамс-старший.

***

Яблоневая роща.

Это потрясающее место, особенно осенью, в самом начале, когда яблоки уже убраны, но в воздухе витает этот потрясающий сладкий нектар. Более того, примерно в это время ставят вино из яблок (яблочный сидр), ром и прочее. Он появился на пороге крайне неожиданно. — Здравствуйте! — говорит он, — я хочу снять у вас самый большой номер! Желательно с балконом и телевизором. И колонку музыкальную, если можно, — говорит он. — Да, конечно, ваши документы. Он достаёт паспорт, что находится в крови.

«Фестер Фиестер».

Затем он достаёт сумку — доверху набитую деньгами, и достаёт окровавленные купюры. Где он их достал? Свинюшку жалко. Но не более. — О, не переживайте, их легко отмыть, посмотрите. Если бы он только знал, что эта капиталистическая гадюка примет эти деньги так спокойно… но она приняла их. И его заселили со всеми пожеланиями. Фестеру, чтобы начать дико буянить, надо напиться. При этом, он не причинит вред другому, но вот имущество… А чтобы напиться, ему надо три бутылки виски и отсутствие закуси. Кто бы мог себе только представить, что выпить столько он может за час.

Сверху заиграла музыка.

Я не знаю, что сказать тебе при встрече Не могу найти, хотя бы пары слов А недолгий вечер, а недолгий вечер А затем… Послышался дикий топот. Первым в окно полетел телевизор. Кажется. Скорo станет ночью тёмною без снов А недолгий вечер, а недолгий вечер Станет ночью тёмною без снов И снова седая ночь, и только ей доверяю я Знаешь, седая ночь, ты все мои тайны Музыка орала настолько громко, что у людей тряслось всё. Затем полетел комод. Фестер посчитал, что он здесь не по феншую. А ему не нравится, когда вещи не по феншую. Конечно в данной сцене подошла бы например песня Высоцкого: «Ой где был я вчера». Прям хорошо бы подошла. Но Фестер и Шатунова не слышал. Поэтому, оставим так? Но даже и ты помочь не можешь, и темнота твоя Мне одному совсем, совсем ни к чему Знаешь ты без слов, тебе давно всё ясно Только прячешь взгляд своих счастливых глаз И опять напрасно, и опять напрасно Собираюсь я всё рассказать сейчас Когда прибыла полиция, копы почти сразу поняли, что брать им придётся особо опасного. Шериф Сантьяго, рискуя жизнью, первая ворвалась в его комнату. Музыка орала как бешеная. И опять напрасно, и опять напрасно Собираюсь всё сказать сейчас И снова седая ночь, и только ей доверяю я Знаешь, седая ночь, ты все мои тайны Но даже и ты помочь не можешь, и темнота твоя Мне одному совсем, совсем ни к чему Снова вижу я тебя который вечер — ООО, а вот и проститутки подъехали, — говорит он, и выпивает ещё один стакан виски, — разденешься, прекрасная, или мне подняться? Вот тут он конечно переборщил. Тут конечно ему следовало попридержать язык за зубами. Но тут конечно, что у пьяного на уме, то у трезвого на языке, или как там? Одним сочным ударом дубинкой по голове, она вырубает преступника. Когда его поднимали из ванны, она хотела посмеяться, но поняла, что, может… и не стоило так спешить с задержанием?

Впрочем не важно.

Помимо Фестера была задержана женщина… незаконно проживающая в одном из номеров. — Итак, у вас здесь тридцать пять паспортов, и все на разные имена. — Вы знаете, очень путешествовать люблю, — говорит он. — Настолько, что для этого грабите банки? В прошлом году вы ограбили один из таких, здесь неподалёку. — Да, было дальце, — говорит он, — а это у вас кактус? — он берёт в руки растение и кусает его… с иголками. Шериф Сантьяго смотрит на него с некоторым шоком. — Извините, а у вас соли не найдётся? Можно сахар, так тоже вкусно, натур продукт как никак! К ней как раз вовремя подходит помощник. — Он… с ума сошёл. Сильно сошёл, — говорит она, и показывает, как он ест кактус, — в Уиллоу-Хилл его. — А с женщиной что делать? Она совсем не говорит. Странная. — Давай постепенно решать проблемы, — говорит она.

***

— Погребальный костёр для книги Гуди? — спрашивает Уэнсдей. — Нет, шашлык жарить будем. А что? Планируешь извинится за своё поведение? — спрашивает Мортиша. Она стоит у камина, и пламя так прекрасно. — Унижаться не стану, как говорит моя бабуленька: принишите мне уиски… а, нет, это не то. Она говорит: нечего плакать над рассыпаным прахом. — Собери песок в урну и отдай родственникам — разницу не поймут. Она, гляжу, осыпает тебя бесплатными советами. — Тётю Офелию сослали в Уиллоу-Хилл, Курт Кобейн застрелил себя из дробовика, Элвис умер сидя на унитазе, по-че-му! — подходит Уэнсдей к матери. — Это всё твоя бабушка. Честно! Я тут вообще не причём, когда умер Элвис меня только родили! — В младенчестве убила короля Рок-н-ролла, наверное без макияжа к нему пришла! Обвиняешь меня в скрытности, а сама тайком от отца беляши на вокзале ешь! — Откуда ты… — Я похоже в этом вся в тебя. Туалет переделали? — На второй год… Офелию нашли кричащей во дворе академии. Она так и орала: БЕГИ, СУКА, БЕГИ, — а из глаз текли чёрные слёзы. И в отличие от тебя я унижалась. Я говорила ей: поставь новый сральник, дело ведь в нём, а не в психике. Офелию можно было спасти… но бабушке всегда было проще… закопать… проблему, чем поставить нормальную сантехнику. — Да ты задолбала, один раз всего было! — внезапно появляется Эстер Фрамп, — ну перепила я, ну нанюхалась кошачьей мяты, но это же не повод мне это всю жизнь вспоминать! — А… я теперь поняла, почему я собачница, — говорит Уэнсдей. — Не говори это своей бабушке, — говорит Мортиша, — и место волчьего логова, а то ходить она станет туда, а обортням… всё равно что есть. — О, поверь, я приехала не за этим, — говорит Эстер. — Я приехала передать Уэнсдей бумаги на кладбище, которое я ей купила. Ничего особенного, просто стартовый капитал. Небольшое кладбище, можно открыть пару киосков, тогда будет прибыльнее. Главное — не открывай шаурмячную, заподозрят ведь. У меня так приятель погорел. А вообще, это подарок, чтобы она росла… хотя-бы как личность и не зависела от… в её случае… — Волкомужа, — подсказывает Уэнсдей. — Да, волкомужа. — О, ты её балуешь, — говорит Мортиша, — Уэнсдей отдай бумажку, я тебе потом её отдам. — Э нет, такое со мной больше не прокатит. Спрячу понадёжнее. — говорит Аддамс-младшая. — Огастус Стоунхёрст, он подписал свидетельство о смерти, — говорит Эстер, — и да, лично я, открыла на кладбище ларёк по продаже беляшей — разлетаются на ура.

Уэнсдей уходит.

— Что вы с Уэнсдей задумали? — Ничего такого, просто будем варить метамфетамин и продавать его на территории академии. — Ты мне глаз не замылишь, мама, я прекрасно знаю, чего ты добиваешься, вбиваешь клин между нами! — Скорее пару гвоздей в крышку гроба ваших взаимоотношений. Деточка, ты слишком её опекаешь. Дай ей свободу, дай ей возможность самой набивать шишки, пусть наконец-то вырастет! Хотя-бы как личность! Рост или смерть! — Сказала та, чей унитаз последний раз меняли лет двести назад! И чья дочь пропала лет двадцать назад! — С Офелией случилась трагедия! Но чтобы я ей не говорила, срать дома она не хотела! Она была непослушной! — О, зато я была чертовски послушной, и уж поверь, к бдсм–партиям ты меня подготовила! — Это так ты меня уговариваешь сделать пожертвование? Я знаю, что ты в комитете. Это так они решили разрыть мои денежные могилы? — Нам нужны деньги, чтобы обновить эту школу, начиная от санузла, заканчивая всем остальным. Но ты, я так понимаю, унесёшь свои миллионы в могилу, — говорит Мортиша. — О, я готова сделать пожертвование. Но с одним условием. — Ну, у тебя всегда есть условия, сколько процентов годовых? — О, нет, ну что ты. Просто… верни Уэнсдей её книгу. Мортиша удивлённо смотрит на свою мать. Она подходит к книге и спрашивает: — Эту книгу? — Да, эту. — Ты уверена? — Конечно, просто верни её и… Внезапно Мортиша бросает книгу в огонь. — Запомни, мамочка, — говорит она с полной злостью, — ты можешь загадить мой унитаз, нагадить у меня в ванной, на кухне и даже в спальне, но, запомни, — Мортиша делает драматичную паузу, — срать на мою семью я тебе не позволю! Эстер разворачивается и уходит в левую сторону. — Срать на право! — кричит ей в след Мортиша, но кажется уже поздно.

***

«Меня загребли фараоны, приезжай!»

Ей пришло внезапно уведомление. И как сука так угораздило то… В общем, из-за двух гениев в лице Аддамса-младшего и Оттингера к отработкам грехов привлекли, конечно же, не только их, а ещё, например, Аякса, который вообще непонятно как должен был их остановить, и Баркли. Очевидно, что Баркли меньше всех заслужила такое наказание, за исключением одного "но". Она — президент школы. За ней идут уже так называемые герцоги академии, затем кураторы, затем старосты классов. Такая вот сложная иерархия. Вот только, герцог — единственный в данный момент самый успешный ученик — не получил наказание.

Сволочь.

— Я зачту это, как за обязательные отработки, — говорит Дорт. — Отличная идея, — говорит Орлофф. — Вы будете делать приглашения каждый день, пока не сделаете нужное количество, — говорит он. — Сэр, да я вообще тут причём? Я же просто куратор! — говорит Петрополукс. — Значит, вы не настолько хорошо курировали данные юные дарования, — говорит Дорт. — Сэр, мне нужно отлучится… по личным обстоятельствам, — говорит Баркли. — А мне нужно этой академии вернуть былое величие, стать величайшим из директоров — и всё это за один год в условиях тотального развала после Уимс, — говорит Дорт. — Профессор Орлофф, не приглядите за этими товарищами, которые нам совсем не товарищи? — Конечно, господин директор, конечно, — говорит голова в банке. Разве есть у них какой-то выбор? Ну конечно же никакого выбора у них нет, не было, да и… быть не может. — Что у тебя случилось? — шепчет Аякс. — Проблемы… у мамы. — шепчет в ответ Баркли. — Серьёзные? — спрашивает он. — Нет блин, так просто, — говорит Бьянка, — конечно серьёзные. Но… я не могу уйти из-за… Орлоффа, на него не подействуют чары. — Я тебе сейчас помогу, но не потому что ты очаровашка, хотя… не без этого, — говорит он. — Эй, вы там, хватит болтать, меньше слов, больше работы! — говорит он. — Профессор, посмотрите пожалуйста, я правильно заклеиваю? Я ведь так редко пишу бумажные письма! — говорит он, финт ушами и… Он замораживает, или, вернее, заставляет затвердеть Орлоффа. — Ну вот, я выиграл нам пару часов! — говорит он. — Но… это моя проблема… — Ну… может быть, твои проблемы… это мои проблемы? Она смотрит на него недоуменно. Это… подкат? Потому что если да, то самый крутой. — Ну… Беладонна навсегда, и всё такое. Он портит момент. Специально. И они оба это понимают. — А можно мы с вами? — говорит Пагсли. Она снимает амулет. — Вы немедленно продолжите работу и заклеите все оставшиеся приглашения, — говорит она. — Мы немедленно продолжим работу и заклеим все оставшиеся приглашения, — говорят они.

***

Вечер. Комната. — Уэнсдей. Мне надо от тебя только две вещи сейчас, — говорит Энид, заходя во внутрь. — Поебаться не хочу, так что только одна вещь. — Нет… я… Агнесс сейчас здесь? — спрашивает Синклер. — Эм… нет. Точно нет. — Уэнсдей скажи мне. Если я тебя попрошу сделать для меня что-то, ты сделаешь? — Смотря что. С балкона не прыгну. — Ты… можешь пожалуйста нанести на себя эти духи, и более того, покрасоваться ими завтра? — спрашивает Синклер. — Что ты чёрт подери такое несёшь? — Это… специальные духи, которые чувствую только оборотни, — говорит Энид, — а тебе, просто надо ими воспользоваться. Пожалуйста. — Ладно, хорошо. Если тебе это надо… — Спасибо.

---

Уэнсдей проснулась довольно рано в объятиях волчицы и почти сразу же разомкнула их, вставая и начиная свой день. До будильника Энид ещё полчаса, не меньше, а значит, у Аддамс просто куча времени. Она наносит духи о которых говорила Энид, причём достаточно нормально льёт на себя и… не чувствует запах. И спокойно собирается. Энид проснулась, улыбнулась, подошла к Уэнсдей и улыбнулась ещё сильнее, поцеловала её, сходила в душ, расчесалась, накрасилась и тоже собралась. Когда в общей столовой появился второй запах Уэнсдей — Энид улыбнулась ещё более хитрой улыбкой. Что это, если не победа? Ведь запах этих духов не смыть и после двадцати приёмов душа.

---

Аддамс ворвалась в комнату как ураган. А по–другому её назвать в этот момент трудно. Энид лежала на своей половине кровати и листала ленту соцсетей, но отвлеклась почти моментально на Аддамс. Ведь, помимо запаха духов… — Уже вижу твой проснувшийся аппетит. Да, волчонок, тут мясо, — говорит Уэнсдей, — но ты ведь уже поужинала в столовой. — Э… нет… н-нет, совсем нет… то есть… — Собаки могут есть без нормы. А оборотни? Жаль не испытаем… Энид подрывается с кровати и подходит к Уэнсдей. Она выше. Сильнее. Но у Уэнсдей пакет. — Неужели… у тебя только одна порция? — Скажи, что ты хочешь то, что у меня в пакете, — говорит Уэнсдей. — Уэнсдей, я хочу твой пакет. — Только пакет? — говорит Аддамс. — И содержимое в нём. — А лицо мне оближешь? Энид начала приближаться, но Аддамс тут же отошла. — Я шучу. Тут нам на двоих хватит, а может и останется. Она открывает пакет… а там… стейк, на углях, с картошечкой, слюни Синклер могли бы затопить половину комнаты. Но Уэнсдей этого не позволит. Это их момент. Не особый. Не простой. Не великий. Обычный. Но их. На двоих. И никакого второго запаха. — Божееееее, — говорит Энид. — Ну, можно просто любимая, — говорит Уэнсдей. Они лежат на кровати. Синклер довольна, как волк… стоп. Она и есть волк. — Почему… именно мясо? — спрашивает Энид. — Я и без твоих укусов любила хороший стейк, — говорит Уэнсдей, — да и… знаешь, чтобы волк был ручным его надо ещё и покормить. — А ты любишь портить момент, да? — говорит Энид, не поворачивая головы. Как внезапно… Аддамс с бесконечной, привычной для неё наглостью просто оседлала свою девушку. — Почему сразу портить? Мой волкомуж недовольна? Или как? — Уэнс… Аддамс берёт её лицо в свою руку. — Может хватит притворяться, что ты не хочешь? — спрашивает Уэнсдей. — Ты меня обидела! — отвечает обиженно Синклер. — Накормила волка нормальным мясом, велика трагедия, — говорит Аддамс. — Ты назвала меня чуть ли не своим домашним питомцем! Это не приятно! — отвечает ей Энид. — Ах, значит ты хочешь быть главной? — спрашивает уже более эротично черноволосая. — Уэнсдей, это не про… — Это про нас с тобой, — внезапно говорит Аддамс. — И в этот момент я проявляю к тебе максимум интереса. Скажи, чего ты хочешь: секс? Так вот я! Меня отыметь? Так вот я! Поговорить? Так вот я! Не обижайся на мои слова. Ты… ты единственная, кого я люблю, — эти слова даются ей с трудом. Нет, в любви Уэнсдей может признаться Энид в любой момент. Но… сказать правду. Это трудно. Даже если она повторит это сотню раз. — Уэнс… — говорит светловолосая. — Только скажи. — Я хочу… хочу тебя. Взять. Прямо сейчас. Только… у меня есть кое-что, это совсем жесть конечно, но… ты… обалдеешь. — говорит Синклер. Уэнсдей чувствует, как растёт её возбуждение. — Уэнс. — Что? — Встань! Уэнсдей отпускает Энид и та идёт на свою сторону. В кладовку и… — А… — Это… типо… страпон. — стесняясь говорит Энид. — То есть… чтобы… — краснеет Уэнсдей. — А ты… не хочешь? — Энид подходит ближе. — Ну… а ты? — ей только слегка страшно, больше стыдно конечно. — Хочу. А ты? — Я… я согласна. Только… он и должен быть фиолетовым? — спрашивает Аддамс. — Боишься, что начнётся аллергия? — спрашивает Энид. — Ну… я могу принять таблетку и… — Ну… да, давай. Уэнсдей пила не только таблетку, но и… собиралась с духом. А Энид тоже время зря не теряла. — А… это чего такое? — спрашивает черноглазая, выходя из ванной… уже голая. — Это… ммм… смазка. — Смазка? — Ну… это будет твоё… первое проникновние, и… смазка это точно то, что нужно. — А… ты уже…? — Нет, боже, это будет мой первый раз, во всех смыслах. Уэнсдей подходит к Энид. — Так… мы начнём сразу с… него? — говорит она, кивая на… штуку, стояющую именно на её прикроватном столе. Злая ирония от Энид. — Нет, — шепчет Синклер, — присядь, прошу. Уэнсдей послушная. Она садится. — Ты боишься. Ты стесняешься, — говорит, свободно изрекая истину, Энид. Она говорит шёпотом. Спокойно. — Я… — Шшш, не надо, я улавливаю твои эмоции, даже если ты их не сильно показываешь. Я чувствую тебя по запаху, вижу тебя по глазам, по мимике, движениям тела. Я слышу твой голос. Как ты, не выражая ни единой эмоции, показываешь полный спектр чувств. За почти год, проведённый вместе с тобой я поняла тебя. — Энид… — говорит Уэнсдей… но её прерывают поцелуем. Это был не поцелуй. Аддамс в буквальном смысле растворяется под губами Синклер, и это делает этот поцелуй слишком особенным. Уэнсдей сдаётся. Капитулирует. Вывешивает белый флаг. Меняет в паспорте фамилию на Синклер. И всё это в вечность этого поцелуя. Вечность, длившуюся минуту пятнадцать секунд. Если бы Синклер сейчас надавила, то Аддамс бы кончила. Но она не надавила. Нежность поцелуя растворилась в пустоте комнаты. Энид снимает с себя верх пижамы. И низ пижамы. И вообще остаётся голой. А затем она садится в позу для медитации. Ну или турецкую, не важно. — Садись на меня, — говорит Энид, и Уэнсдей ведь садится. Садится, обхватывает ногами и руками, чётко давая понять две вещи: если здесь и охота, то она не жертва. И тут происходит второй поцелуй. Энид в нём не господствует. Для неё это мелко, она в этом поцелуе показывает почему она главная сейчас. Уэнсдей полностью растворяется. Их груди прижимаются друг к другу, даря неимоверные ощущения, ведь всегда холодная Уэнсдей и горячая Энид столкнулись. Руки Аддамс пытаются вытащить хоть что-то, хоть капельку, но крепкая хватка Синклер убивает всякую надежду. Ей не надо трогать, она держит её так, чтобы никогда не отпустить.

Но она отпускает.

Отпускает лишь для того, чтобы её губы впились со страстью в шею, плечо, ключицу, между груди и конечно же в саму грудь. Не оставляя и миллиметра свободного пространства. Нет больше Уэнсдей Аддамс, есть собственность Энид.

Только сейчас.

В это мгновение.

Но Энид останавливается. Она смотрит в чёрные глаза Уэнсдей. Аддамс смотрит в голубое бесконечное море глаз Энид, лишь для того чтобы в нём утонуть. Утонуть на съедение волку. Утонуть в океане любви. Но Синклер ей не даёт отдохнуть, она вновь целует в губы, заставляя Уэнсдей вновь потерять свою волю и всякие её остатки. Аддамс не сопротивляется. Зачем?

Чтобы что?

Нет ничего, что может их заставить остановится. В этом поцелуе есть всё. Жизнь. Смерть. День. Ночь. Уважение. Презрение. Любовь. Ненависть. Страх. Отвага.

Всё.

Уэнсдей в таком состоянии, что в её голове туман. А она ёжик, который ищет выход. Но выход только один. Подчинение. Через него она получит то, что жаждет — оргазм.

Синклер остановилась.

Она могла бы задать миллион вопросов, могла бы спросить всё что угодно, и получила бы от Уэнсдей чистую правду. Но у неё нет вопросов.

Только команды.

— Ложись. — она командует Аддамс. Кто теперь генерал? Маленькая сучка. И черноволосая покорно ложится на кровать, слезая с неё. Голубоглазая почувствовала запах и мокрость пока они сидели. Но теперь… При большом желании, в неё и сейчас можно было бы зайти и без всякой смазки но Энид… Так просто Уэнсдей сегодня не отделается, о нет. Синклер принимает куда более удобную для себя позу, и её язык скользит от губ медиума по всему её телу, задевая, но не трогая грудь. — Ты хочешь брачный укус? — спрашивает Энид. — Без него… сможем? — спрашивает Уэнсдей, уже дыша тяжело. — Да. И она идёт дальше, к бёдрам, скользит в лево от центра и дарит лёгкое разочарование, а затем и поцелуй в бедро. А затем, по дорожке возвращается назад и… вновь промахивается, уходя слишком в право. — Хватит! — говорит Уэнсдей. Видимо, и правда пришла пора начать. Наконец, она целует её лоно. И этот поцелуй даёт страшный разряд тока по всему телу Аддамс. Хотя, какая она Аддамс. Она проиграла. Она… Синклер. Да. Уэнсдей Синклер. Пусть даже только в это мгновение. Но это так.

Чистая правда.

Язык Энид касается киски Уэнсдей и…

АХ

Это даже не поражение. Это… ну пусть будет как репарация за страдания Энид.

АХ

Правда, Синклер не останавливается. Слишком рано. У неё в планах — вся Уэнсдей. И вся ночь.

АХ

АХ АХ

АХ

АХ АХ АХ

АХ

И Синклер останавливается. Хотя, там ещё поработать. Для чего? Уэнсдей не думает. Она злится, что у неё забирают прям сейчас оргазм.

Но не тут-то было!

Энид вставляет два пальчика в разгорячённую Аддамс, и понимает… что можно ещё один.

Пальцы + язык.

Комбинация конца света.

АХ

Уэнсдей уже давно плевать. Ей нравится. И она скоро.

АХ

АХ Энид чувствует как и сама теряет контроль над собой. Но она не слабая. Она берёт себя в руки. В её планах больше, чем один оргазм. И для Уэнсдей это не есть хорошо.

Для Уэнсдей это идеально.

АХ

АХ АХ

АХ

АХ АХ АХ

АХ

БАХ

БАБАХ

Салют в глазах Уэнсдей был примерно такой. Потому что это был просто потрясающей мощности оргазм. Она не чувствует практически ничего, кроме… холода. Потому что её тело вспотело. Ещё бы. Но Синклер не выходит. Только язык убирает, наслаждаясь божественным нектаром. — Слаще мёда, — даёт оценку Энид. — Я… — вдох — такого… у нас… — вдох — не было, — она крайне тяжело дышит. Энид выходит из неё, и облизывает свои пальцы. — О, моя дорогая, то-ли ещё будет, — говорит Синклер, и тут… — Энид… пожалуйста! — Хватит? Нет, не хватит. Я хочу продолжить. Я хочу чувствовать весь твой потенциал. Хочу раскрыть в тебе не детектива Аддамс. А мою жену Аддамс. Нежную. Ласковую. Кончающую, когда мне надо, — говорит Энид. Уэнсдей могла бы попытаться понять слова. Но она не в том состоянии… Энид надела пояс.

Открывает смазку.

— Стой. — говорит Уэнсдей. — Ремень. Возьми. — Ре… ах ты ж извращенка моя маленькая. И Синклер берёт ремень. Но до него слишком рано. Она наносит смазку, смазывает пальцы и дополнительно наносит её на Уэнсдей. И внутрь Уэнсдей. — Первая поза, — говорит Синклер, — называется миссионерская.

Но Уэнсдей молчит.

Её мозг впринцепе не занят мыслями. Ровно до одного момент. Синклер уже даже ноги её поставила как надо, бёдра. Она прицеливается, тихонько, не торопясь и… Сознание Уэнсдей взрывается яркой болью от слишком резкого и слишком мощного входа. — БЛЯТЬ! — кричит она от боли. Но Энид не поняла, что сделала не так. Она же не чувствует как сжалась Уэнсдей.

Какую боль, она причинила.

Синклер ложится на свою женщину, мало того, что болезненно растягивая её, так ещё целуя. Этот поцелуй не выходит как предыдущие. Ведь Уэнсдей сопротивляется. — Мне больно, — говорит она сквозь зубы. — Потерпи. Потерпи милая. Это пройдёт. Синклер слегка приподымается, и начинает рукой ощупывать киску Уэнсдей, пытаясь нащупать клитор.

И…

АХ

БЛЯТЬ

У неё получилось!

Уэнсдей по прежнему больно. Интересно, каково ей сейчас? Впрочем, для Синклер важно совершенно другое. Медленно, но верно она начинает с движения рук, и этого для Аддамс достаточно, чтобы перейти в более нейтральный режим. Но не в режим получения удовольствия. А потому… Энид целует свою волкожену, та вступает в поцелуй с крайней неохотой, но уже не сопротивляется. Светловолосая применяет максимум своей нежности в данном мгновении, и это становится откровением, даром свыше, ведь уже Уэнсдей пытается приблизится к ней. Она начала получать удовольствие. А значит… Энид медленно выходит из неё игрушкой, но, проблема игрушки в том, что она не передаёт ощущений, а потому волчица искренне не понимает когда стоит остановится. Но словно бы нечто невидимое, вновь толкает её вперёд и…

АХ

Это… это был удовлетворённый стон со стороны Уэнсдей, и вот это уже блять совсем другой разговор. Синклер продолжает работать руками, пытаясь доставить ей максимум удовольствия. И кажется это работает. Если бы только амплитуда движений Энид совпадала с тем, что нужно Уэнсдей, а Уэнсдей нужно мягко, легонько, спокойно, то всё было бы совсем по другому. Но Энид вновь движется назад, довольно быстро, чтобы вновь прильнуть к губам Аддамс. — Медленнее, — говорит черноволосая. — О… хорошо, — соглашается Синклер и…

Вперёд

Ах

Вперёд

Ах

Вперёд

Ах

ВПЕРЁД

— БЛЯТЬ!

Вперёд

Ах

Вперёд

Ах

— Тебе… не нравится? — спрашивает Энид. — Нравится… — тяжело отвечает Уэнсдей. — Ты… сможешь так кончить? — Я… постараюсь. Энид слегка усилила свой натиск на главные точки Уэнсдей, а именно, взяла в оборот не только её киску, но и соски, а главное… Она целует, едва касаясь зубами места первого укуса. Место первого укуса, очень часто у самок является одним из самых эрогенных, ведь стоит только туда надавить, причём, к счастью, надавить только самцу этой самки, то она получает неимоверное удовольствие. И многие этим пользуются. Конечно, есть ещё брачные метки, но у Уэнсдей, как было выявлено в ходе множества… экспериментов, эти метки не являются эрогенными точками. Такие стимуляции… в совокупности с тем, что Энид наконец выбрала подходящий для Уэнсдей темп…

Ах

БАБАХ

Это второй по счёту мегаоргазм Уэнсдей за день. Её трясёт, её тело сжимается, голос громкий донельзя, дыхание прерывистое, сердце колотится как бешеное, а в глазах искры. Она не может говорить. Да и чтобы она сказала в этот момент? Когда она хоть на мгновение отошла, первый её вопрос был… — Всё? — вполне очевидный вопрос, знаете ли. — А если я скажу тебе что нет? — спрашивает Синклер. — Смерти моей хочешь? — Оргазм это маленькая смерть, а значит ты уже дважды умирала. — Но тебе мало, и ты хочешь третий раз. — Безумно. — Синклер… моя месть будет ужасна. Я заставлю тебя визжать как свинью, это будет первый визжащий волк, но перед этим… Делай со мной всё, что считаешь нужным. Это то самое разрешение. Которого не хватало. Теперь… хух… теперь время для ремня. Движения Энид были довольно мягкими, но в то же время довольно жёсткими, она затянула на шее Уэнсдей ремень, который выступал в роли ошейника, так же, они добавили маленький вибратор розового цвета, жаль, второго нет, а то, глядишь, и Энид была бы не в накладе. Аддамс стояла на коленях в позе собаки, только, Синклер заставила её опустить голову и поднять задницу к верху, это делало интересный эффект. Энид наносит смазку на… Внезапный вздох светловолосой и… Второй… второй запах духов. П-прямо перед ними. Стоит сука и даже не дышит. Она… фактически не палится. Вот только… У Энид сейчас есть два варианта. Прерваться и рассказать Уэнсдей… Или трахнуть её на глазах этой пиздени лупоглазой, и закрыть вопросы о принадлежности Аддамс. Энид, как человек, искренне хотела первый вариант. Энид как зверь…

Да, она чёртово животное.

Она приподнимает Уэнсдей за ошейник, и говорит: — Скажи… кому ты принадлежишь, — обращается она к Аддамс. — Тебе! Я вся принадлежу тебе, моя Альфа! Энид делает довольный шлепок по заднице черноволосой.

ШЛЁП

И следующим действием, она вновь входит в неё, включая вибратор.

АХ

АХ АХ

АХ

АХ Энид поднимает голову Уэнсдей за ошейник, и делает шлепок.

ШЛЁП

— Скажи как любишь меня! — командует Энид. — Только тебя! — Только меня что? — Только… тебя люблю! — с трудом говорит Аддамс. Её волосы намокли от пота и уже потихоньку слипаются, спадая на лицо, косички больше похожи на рога, уходящие назад. Лицо медиума… не напоминает её классическое лицо. Когда она открывает глаза, взгляд… замыленный, бессмысленный и абсолютно тупой. Она сейчас сука, а не вся остальная Уэнсдей. В голове её не менее пусто. Энид хватается за её грудь, отпуская ошейник. АХ АХ АХ

АХ

— ЕЩЁ… ЭНИД… ЭНИД!

АХ

ШЛЁП

АХ

ШЛЁП

— Чувствуешь? Чувствуешь мою любовь? — спрашивает Синклер. — да… да! ДА!

АХ

ШЛЁП

ДА

АХ

ШЛЁП

АХ

ДА

АХ

ШЛЁП

ДА

АХ

АХ Энид руководит процессом слишком хорошо. Достаточно, чтобы за ошейник приподнять Уэнсдей, достаточно сильно, чтобы обнять её сзади, с трудом уже, продолжая трахать, но продолжая, и взявшись за её грудь, она целует Аддамс в шею.

Всё.

Это был конец.

Настолько отчаянный финал, что Уэнсдей во время своего оргазма теряет сознание.

Кончила и вырубилась.

Второй… запах уходит.

Кажется, Энид даже слышала всхлип. — Уэнсдей! Ты как? Внезапно для себя Аддамс очнулась. Правда, за исключением того, что конец уже был, всё осталось как есть. То есть в ней. — Вытаскивай… Энид чувствует все ароматы Уэнсдей. Её организм — в буквальном смысле термоядерный коктейль из кучи всего, и волчица… Её зубы входят в шею Аддамс. Грубо, без предупреждения. Четвёртый оргазм для Уэнсдей и первый для Энид накрывает их вместе. Она знала, что если довести Аддамс до такого состояния, то можно будет… Кровь у Уэнсдей такая сладкая и вкусная… но много нельзя. Она выходит клыками из своей волкожены. — Энид… больше мы так не будем. — говорит Уэнсдей, едва не задыхаясь. — Почему? — невинно нежно спрашивает Синклер. — Потому… потому что я чуть не сдохла. Четыре… подряд. Ты меня убить хочешь? Так и скажи. — Но ведь не один не сорвался! — Не могли они сорваться, подряд… хватит с меня. — Ну, если бы нам помешали… — Ты это про кого? — Я… ну… рыженькая например. — Чего ты вообще про неё вспомнила? Её тут нет, и не было! — Ну… Глаза Уэнсдей расширяются. — А теперь, — говорит Уэнсдей, поднимая свои глаза на Энид, их взгляды едины, — Скажи мне глядя в глаза. Здесь… была Агнесс пока мы трахались?

Мгновение…

Второе…

Третье…

Энид отводит взгляд. — Сука! Синклер, ты блять серьёзно? Она с самого начала тут была? — давит на неё Уэнсдей. — Нет! Только с момента, когда я надела на тебя ремень! — сдаётся Энид. — И ты всё равно продолжила?! — Я… — Ты… точно её засекла? — спрашивает Уэнсдей, — в глаза смотри.

Мгновение…

Два…

Энид отводит взгляд и…

БАХ

По щеке Синклер прилетает пощёчина. Она удивлённо смотрит на Уэнсдей, которая встаёт с кровати, и идёт в ванну. — Ты… — Я думала, что я ебанулась, но такого я не ожидала, блять. Синклер — ты ебанашка! — Но… — Иди нахуй Синклер! Она заходит в ванну, закрывая дверь.