Морем.

Таблетки я бросил. Не в один день, конечно. Надеялся, что они всё-таки помогут, но нет. Сначала просто перестал глотать утром. Вечером принимал — чтобы он не заметил дрожи в руках. Но через три дня я перестал и вечером. Это занятие совсем потеряло смысл. Коробка из-под витаминов всё ещё стоит на полке, на видном месте. Внутри — пустота. Он не заметил. Или сделал вид? Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Болезнь прогрессирует, я чувствую, как она пожирает клетки мозга. Первые два дня я почти поверил, что еще есть шанс на выздоровление. Голос молчал. Руки почти не дрожали. Я даже пошутил за завтраком, и Макс засмеялся — по-настоящему, не из вежливости. Подумал: может, врачи ошиблись? Может, это был просто стресс? Но счастье было недолгим. Через несколько дней голос вернулся. Я чистил зубы, смотрел в зеркало. За моим плечом мелькнула тень. Я обернулся и никого не увидел. — Думал, избавился? — прошептал он. — Глупый. Щётка выпала из рук. Я выплюнул остатки пасты в раковину. Посмотрел в зеркало — глаза красные, под ними тёмные круги. — Тебе показалось, — сказал я себе вслух. — Просто не выспался. Просто работа. Просто все что угодно кроме... Но голос уже не замолкал. Он шептал за завтраком, когда я пил кофе. Он шептал в душе, когда вода заливала уши. Он шептал, когда я пытался читать — буквы расплывались, смысл ускользал. «Ты болен. Ты опасен. Он скоро уйдёт, ещё немного — и тебе конец. Его уход разобьёт тебя. Сделай хоть что-нибудь». Через неделю я перестал выходить на улицу. Даже на пробежки — те самые, про которые врал ему. Сидел у окна в гостиной и смотрел на людей. Они шли по своим делам, смеялись, держались за руки. Обычная жизнь. «Они нормальные, — шептал голос. — А ты — нет. Ты сломанный». Я начал запирать входную дверь на все замки. Даже днём. Проверял окна — закрыты ли. Не потому, что боялся грабителей. Я боялся, что кто-то увидит меня таким... Таким жалким. Или что Макс уйдёт, а я не смогу ничего сделать. Он заметил. — Чарли, что происходит? Почему ты постоянно проверяешь окна?. Почему двери закрыты на все замки? Я переживаю за тебя. — Мало ли кто ходит, — буркнул я, отходя к окну. Он зашёл, положил ключи на тумбочку. Посмотрел на меня долгим взглядом. — Ты больше не ходил к психотерапевту с того раза? — спросил тихо. — Ходил. — Врёшь. Я поднял глаза. В его взгляде не было злости — была боль. Такая, от которой мне захотелось провалиться сквозь землю. — Просто... я не хочу об этом говорить, — сказал я. — Пожалуйста. Макс не настаивал. Только обнял меня — крепко, как раньше. Но я чувствовал: он отстранился. Или мне так только показалось? уже не отличаю... Ночью я лежал без сна. Он спал рядом, дышал ровно. Я смотрел на его спину и думал: «Сколько ещё он будет это терпеть?» «Недолго». Утром я решил пойти на пляж. Один, пока Макс на работе. Думал, может, станет легче. Как раньше. Волны, песок, тишина. Место, где я был счастлив. Вышел. Солнце светило, но не грело. Ветер дул в лицо, и мне казалось, что он шепчет что-то злое. Дорога заняла полчаса вместо привычных десяти минут. Я шёл и вспоминал: наши руки, его смех, тот вечер, когда мне показалось, что он чужой. Теперь я знал — чужим был вовсе не он, а я. Я сломанный, больной и просто порчу ему жизнь. Он достоин лучшего. Пляж встретил меня серостью. Песок — мокрый и грязный, вода — мутная, как кисель. Небо висело низко, тяжёлое, будто было готово упасть. Я сел на то самое место, где мы сидели в первый раз. Закрыл глаза. — Ты здесь один, — сказал голос. Отчётливо, рядом. — Он тебя бросит. — Нет, — прошептал я. — Он уже бросил. Просто ещё не ушёл. Собирается с силами. Я открыл глаза. Вокруг никого. Только чайки кричат где-то вдалеке — резко, противно, будто смеются надо мной. — Заткнись, — сказал я громко. — Тебя нет. Чайки замолчали. Я встал. Песок заскрипел под ногами. Пошёл прочь, не оборачиваясь. Пляж остался за спиной. Навсегда... Дома я запер дверь. Быстрым шагом вернулся в спальню. Лёг на кровать, лицом к стене, чтобы не видеть всего, что происходит. Макс пришёл через час. Сел рядом, положил руку мне на плечо. Я вздрогнул. — Чарли, что с тобой происходит? — голос тихий, почти шёпот. — Пожалуйста, ответь мне. Я молчал. — Я люблю тебя, — сказал он. — Что бы ни было — мы справимся. Я не уйду. Голос внутри засмеялся. Громко, издевательски. «Он врёт. Он просто боится. Боится, что ты сделаешь что-то с собой. Но Макс скоро устанет. И уйдёт». — Всё нормально, — выдавил я, не поворачиваясь. — Просто тревожность. Врач сказал, так бывает. Он убрал руку. Встал. Я слышал его дыхание — прерывистое, тяжёлое. — Я хочу верить тебе, — сказал он тихо. — Но не могу. Ты врёшь мне каждый день. Я не знаю, что думать. Почему ты не можешь сказать мне правду? «Сказать мне правду» — от этого закружилась голова. Я лгал, причём каждый день, безбожно. Так легко, будто мне это ничего не стоило. Как до этого дошло? Тот, кому я клялся в верности, в доверии, уличил меня в неоднократной лжи. Макс вышел. Дверь закрылась почти без звука — щелчок, и тишина. А голос зашептал снова, вкрадчиво, почти ласково: — Видишь? Он уже ушёл. Осталось только собрать вещи. Ты ему не нужен. Никогда и не был нужен. Я зажмурился. Перед глазами — пустой пляж. Чёрное море, бесконечное, холодное. «Никому. Никому. Никому». — Неправда, — прошептал я в подушку. Но голос уже не слушал. Он смеялся. Открыл глаза. В комнате темно. Только свет из коридора падает на пол тонкой полоской. Он в гостиной. Я слышу, как работает телевизор — чей то монотонный голос что-то рассказывает. «Может, он звонит Томми, — подумал я. — Рассказывает, какой я безнадёжный». Голос внутри довольно заурчал. Я сел на кровати. Посмотрел на пустую коробку из-под витаминов. Вспомнил, как глотал эти таблетки, как они делали меня овощем. Зачем? Всё равно голос вернулся. Всё равно Макс скоро уйдёт. Я знаю. Лучше уйти самому. Лёг обратно. Закрыл глаза. Пусть завтра все будет по другому. Хотя знал — все будет так же. Наверное...