Тетрадный лист

Неделя после того, как они уснули в обнимку на диване, тянулась как мёд, который они добавляли в чай — медленно и липко, с ноткой страха, что еще чуть-чуть и капля упадёт за ободок чашки. Эта же нотка страха наполняла все их взаимодействия. Джону было приятно, ему нравилось общаться, но беспричинный страх выйти за невидимую границу, наполнял его существо и единственным способом борьбы стало игнорирование этого страха и заталкивание в самый дальний угол подсознания. В чем же была суть границы? Какая она и что нельзя делать чтобы ее не переступить? Джон сам не мог ответить на эти вопросы. Просто чувствовал что что-то внутри не так и это “не так” появлялось каждый раз, когда он обнимался с Егором на пару секунд дольше, когда глупо улыбался во время телефонного разговора, когда засыпал и просыпался с мыслью о телефоне. Англичанин брал его сразу после будильника, ещё до того, как умыться, ещё до того, как чайник закипит, а завтрак приготовится. Проверял сообщения, отвечал, а потом приступал к остальным делам, продолжая судорожно проверять его каждую минуту. Егор писал каждое утро. Коротко: «Доброе», «Как спалось?», «Ты сегодня придешь на занятия?». Иногда присылал фотографии — того, что ел, куда ходил, не обходилось и без кота, который судя по всему оккупировал рюкзак владельца при каждом удобном случае и не собирался уходить. Джон поддерживал беседу в том же духе: обильно отвечал и писал кучу сообщений, присылал фото неба и закатного солнца, глупых вещей, напоминавших ему о Егоре или о каком-то совместном моменте, а так же фотографии себя. Почему себя? Потому что близкий сердцу друг сам просил присылать их, словно они не виделись каждый день. В школе во время перемен, они собирались привычной четверкой, но Джон из раза в раз умудрялся оказаться где-нибудь поближе к Егору, даже если ситуация не предполагала этого. Ирина нередко подшучивала над этим, мол он променял лучшую подругу на какого-то парня. Джон отмахивался, огрызался, но внутри каждый раз что-то ёкало: тревожно, как будто кто-то тихонько скрёбся в ту часть мозга, где была заперта необъяснимая тревога. Но в каждой шутке есть доля шутки, а оставшуюся в ней правду Ирина определённо собиралась вытащить наружу. — Ты какой-то другой, — сказала она в среду. Они сидели в библиотеке, Джон делал вид, что читает конспект, а на самом деле листал переписку с Егором, скрывая телефон за обложкой учебника с таким усердием, словно за этот факт его тут же припрут к стенке. — В каком смысле? — едва подняв голову, откликнулся он. — Не знаю… спокойнее что ли? Но тебя как будто все равно что-то гложет. — Единственное что меня гложет это спектакль. — все же отвлекшись, он уверенным взглядом посмотрел на подругу, пытаясь придать правдивости своим словам. — Я серьёзно. — Ирина отложила ручку и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Что-то произошло? Помолчав, Джон наконец окончательно включился в диалог. — Мы поговорили, — выдохнул он. — Я высказал ему всё. Про маму, про отца, про то, как боялся, что он меня бросит. И он… он не ушёл. Он сказал, что я для него важнее всего. Ирина молчала несколько секунд. Потом её лицо разгладилось и она выдохнула, отпуская худшие предположения. — Я рада, — сказала она. — Правда. А за спектакль не боись, в субботу отрепетируем крайний раз, а потом всё. Он и правда чувствовал себя спокойнее. После того разговора, когда Егор сказал: «Я ценю тебя. Я не брошу тебя», что-то внутри Джона перестало бороться. Он перестал задавать себе вопросы, на которые боялся услышать ответ. Перестал думать о том, почему его сердце сбивается с ритма, когда Егор смеётся. Он просто позволил себе быть счастливым, словно все эти излишние чувства просто не имели смысла, пока он был с ним. Какой ему толк от причины, если ее понимание никак не повлияет на их общение, так ведь? ****** Субботнее утро началось с вибрации на тумбочке. Джон не спал — уже час лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и перебирал в голове реплики спектакля. Телефон ожил, и он потянулся к нему, щурясь от яркого света экрана. На экране виднелось сообщение от Егора. — Ты встал? —Типо того. Скорее не могу уснуть. —Бессонница? —Волнение. Проснулся, потому что боялся проспать. —Расслабься, даже если проспишь я лично приду к тебе и разбужу. Джон улыбнулся, выдохнул, отложил телефон и уставился в потолок. Финальная репетиция. Последняя перед спектаклем. Он должен был радоваться — всё почти закончилось, остался только один рывок. Но внутри что-то шевельнулось. Тревога, которую он загнал в угол, подала голос. «Всё будет хорошо, — сказал он себе, поднимаясь с кровати. — Я справлюсь». Он не знал, кого уговаривал — себя или её. **** Когда Джон вошёл в актовый зал, там уже было шумно. Финальная репетиция предполагала полную подготовку площадки, актёров и отыгрыш всех сцен. Тима проверял свет, периодически кричал кому-то из-за кулис: «Ещё чуть выше! Нет, перебор!». Лукас уже разложил своих пылесосов — двух старых роботов с облезлыми боками — и пытался синхронизировать их движение по сцене. Женя сидел на краю сцены, в костюме Тибальта, и смотрел на это с видом человека, который уже видел всё и теперь ничему не удивляется. Ирина стояла у левой кулисы, поправляла свой розовый халат с блёстками — Лукас до сих пор хихикал, когда видел его, но все уже привыкли и даже начали находить в нём какой-то странный шарм. Лили, так же одетая в свой костюм, помогала ей с повторением текста и зачитывала реплики за Ромео, сверяя ее ответы с изначальными словами Джульетты. — А вот и ты, — сказал Тима, заметив Джона. — Егор искал тебя, подойди к нему, как разложишься. Скинув рюкзак, он оглядел помещение, ища Егора. Тот стоял у выхода на сцену, сжимал в руках листок с текстом и что-то бормотал под нос — видимо, повторял один из монологов. На нём была пижама, в которой он спал на ночёвках четверки. На последней репетиции его костюм пал жертвой невысохшего рисунка фасада балкона, с которым Лукас на полной скорости врезался в него. Егор поднял голову, увидел друга и его лицо мгновенно изменилось: незначительно, но достаточно, чтобы Джон понял, что его рады видеть. Спутанные беспорядочно торчащие во все стороны черные пряди в странной гармонии обрамляли овал лица и радостно сверкающие глаза. — Привет, — сказал он, подходя ближе. — Я думал, ты все таки не придёшь. — Куда я денусь, — ответил Джон, чувствуя, как голос становится мягче без его ведома. — Финальная репетиция. Пропустить грех. — Скажешь тоже, — усмехнулся Егор. — Прошлую ты пропустил. — Я болел, — напомнил Джон, закатывая глаза и в его голосе проскользнула притворная обида. — Ага, — протянул Егор, и в его глазах заплясали смешинки. — Так я и поверил. Джон открыл рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но в этот момент Ирина хлопнула в ладоши и громогласно оповестила весь зал: — Все по местам! Начинаем! ****** Первые сцены пролетели быстро. Массовка послушно играла роли пациентов и санитаров, Тима отыграл отца Лоренцо в сцене приезда Ромео в пансионат, а затем вернулся к контролю света и аппаратуры. Лили провела Ирину к аппарату для газировки и началась сцена знакомства. Главные герои прекрасно отыграли свои роли, с долей нежности, пафоса двух “непонятых миром подростков” и неловкости. Джон напоминал себе слова Егора, но смотря на то, как он нежно прижимает к себе Ирину, сфокусироваться на них становилось все сложнее. Понимание того, что это лишь спектакль не помогало от слова совсем. Но Джон держался, смотрел прямо и глубоко дышал, стараясь отделить свои чувства от постановки. А потом начались сцены совместного времяпровождения Ромео и Джульетты. Чтобы не занимать время они были оформлены в качестве коротких отрывков: две ширмы раздвигались и сдвигались, показывая объятия на одной кровати, разговоры в кладовой и наконец поцелуй. Ничего такого за исключением последнего, но движения рук, микровыражения лиц и все эти сцены сближения до жути напоминали их с Егором общение. В голове промелькнула мысль, что и их общение могло быть игрой, но Джон отбросил ее. «Хватит, это не правда, — повторял он про себя. — Я сильный. Я справлюсь. Это просто постановка. Он не стал бы врать.». Но когда Егор прошептал очередное: «Я люблю тебя», Джон отвернулся и уставился в боковой проход, на старые кресла, на пыльные шторы, на царапины на полу. Куда угодно, только не на сцену. Внутри него что-то сжималось. Странные чувства, которые он загнал в угол после разговора с Егором, снова дали о себе знать, напоминая, что они здесь, что они никуда не делись. Он понимал, что это глупо. Что вся эта бессмысленная ревность вызвана ничем иным как его собственной неуверенностью в себе и в своей ценности, но он просто не мог перестать. Тот разговор безусловно помог, но он лишь притупил симптомы, а не первопричину. Сцена закончилась. Тима сказал: «Хорошо, давайте ещё раз». Они повторили. Репетиция продолжилась в том же темпе: актёры отыгрывали свои сцены, останавливались на некоторых и повторяли, чтобы отточить до идеала и затем продолжали, переходя к следующим частям постановки. Джон сидел не двигаясь: он неосознанно отошел от своей привычной роли критика и второго сценариста, становясь похожим на второклассника, которого насильно затащили в театр. Англичанин смотрел по сторонам, отвлекался на телефон, болтал с людьми из массовки, которые отходили в зал, во время ключевых сцен. В общем делал все, лишь бы не видеть всех этих тошнотворно глупых, комичных и одновременно давящих на парня одним фактом своего существования. ***** Джон не знал как он дожил до конца. Вся репетиция была, как в тумане: он вел себя так, словно его все это не касается, глушил свои чувства, при этом расстраиваясь, когда Егор касался, говорил или просто смотрел на Ирину так, что можно было подумать, что это по настоящему. Ни один человек в комнате не мог представить его облегчение, когда стрелка часов наконец доползла до восьми вечера и все начали собираться и переодеваться в обычную одежду. — А прятки? — подал голос Лукас, который уже сложил вещи в свой рюкзачок и теперь бродил по залу как маленький путешественник, заглядывая под кресла и перепрыгивая пространства между рядами. — Помните ту странную версию пряток в которую играли Егор, Ирина и Джон? Давайте сыграем! — Лукас, нам по домам пора, — устало ответил Тима, потирая виски. — Ну пожалуйста! — Лукас сложил руки в молитвенном жесте. — Зал пустой, темно, никого в школе нет и нас не наругают! Ну когда ещё будет такой шанс? Женя пожал плечами. Ирина вздохнула, слишком уставшая, чтобы объяснять, что это были не прятки. Лили поколебалась секунду и махнула рукой: «Почему бы и нет? Объясняйте правила» Джон и Егор синхронно уставились на Ирину уставшими и умоляющими взглядами. Она в свою очередь упорно делала вид, что проверяет вещи в сумке, но через пару секунд вздохнула и заговорила. —Знакомая ситуация, не находите? — приподняв бровь, она поочередно посмотрела на друзей. —Ладно. Это как обычные прятки, но у вас появляется своеобразная “база”. Все начинают игру на этой базе, водящий считает, а остальные прячутся. Задача прячущихся вернутся на базу и задеть определённый объект. В случае если до этого их ловит водящий, они становятся его помощниками. Все понимающе кивнули, уже обдумывая где прятаться. —А кто водящий? — спросил Лукас. —Чур не я! — почти одновременно выкрикнули участники, касаясь пальцем своего кончика носа. Прикрывший глаза Тима непонимающе уставился на это действо: —Вы серьёзно? А как же цу-е-фа, ну или там, считалочка? —А всё-ё-ё, поздно. — лукаво протянул Женя. —Ладно. База здесь, нужно коснутся этого кресла. — он коснулся подлокотника объекта и огласил: — У вас минута. Начинаю отсчёт! Егор одёрнул удаляющегося Джона. — Ты как? Джон не хотел отвечать. Он хотел уйти домой, залезть под одеяло, уткнуться лицом в подушку и не думать. Не думать о том, как Егор смотрел на Ирину. Не думать о том, почему это причиняет боль. Не думать вообще ни о чём. Но Егор смотрел выжидающе, и Джон не мог не ответить. Не умел последнее время. Не умел когда спрашивал Егор. — Вовремя ты спросил. — криво усмехнулся он, подмечая, что отсчет дошел до пятнадцати, —Нормально. Иди уже прятаться. ********* Остальные уже давно разбежались. Лукас рванул за кулисы, громко топая и запутываясь в шторах по бокам сцены, Женя направился в комнату с декорациями, а Ирина и Лили исчезли где то за стеллажами с наградами в задней части актового зала. Джон забежал в гримёрку. Свет горел только в коридоре, и в комнате было почти темно — только полоска света падала на порог, выхватывая из темноты старые костюмы на плечиках, рассохшиеся пуфики, треснутое зеркало с облупившейся рамой. В углу стоял шкаф — огромный, старый, почти во всю стену, с массивной дверцей, которая не закрывалась до конца. Внутри висели костюмы прошлых лет: платья с кринолинами, мужские пиджаки с широкими плечами, какие-то тряпки, которые когда-то были занавесками, а теперь годились только на то, чтобы путаться под ногами. Джон забрался внутрь, задвинулся в угол между мягкими тканями, поджал колени и замер. «Хорошо, — подумал он. — Темно. Тихо. Никто не найдёт». Он надеялся на это. Надеялся отсидеться пару минут, до того, как снова придётся отыгрывать то, что с ним все в порядке. До того, как придётся вновь выдавливать из себя слова, сопровождаемые мыслями «да что со мной не так». Отвратительное ощущение. Такое же отвратительное как пыльные наряды, окружающие Джона. ****** Он не знал, сколько прошло времени. Пять минут. Десять. Голоса стихали, потом появлялись снова, потом снова стихали. Тима обошёл зал. Джон слышал, как он заглядывал в гримёрку — дверь скрипнула, раздались шаги, щёлкнул выключатель. Лампа не загорелась — перегорела ещё в прошлом месяце, никто не менял. Тима постоял, посмотрел на шкаф, даже подошёл ближе — Джон видел его силуэт сквозь щель между костюмами. Заглянул внутрь, поводил взглядом по длинным платьям и пиджакам, покачал головой и вышел, видимо думая, что никто в здравом уме не полезет в этот склад прошлого. Не заметил. Джон выдохнул — тихо, осторожно, стараясь не шуметь и не закашляться. Сердце колотилось где-то в горле. А потом дверь в гримёрку открылась снова. Шаги были резкими, сбивчивыми, сопровождались тяжёлым дыханием — человек бежал и теперь пытался перевести дух. Дверца шкафа распахнулась, и внутрь ввалился кто-то тёплый, высокий и активно чертыхающийся: — Чёртов Лукас, чёртовы прятки, чёртова… Егор замер на полуслове, когда понял, что в шкафу не пусто. Они смотрели друг на друга в полумраке — лица едва угадывались, но Джон почувствовал, как Егора накрывает волна облегчения, смешанного со смущением. Тот моргнул, приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но снаружи послышался голос Лукаса — слишком близко. — Эй, Тима! Ты гримёрку проверил? Там этот огромный шкаф, кто-нибудь мог там забиться! — Проверил, — донеслось издалека. — Там никого. — А вдруг ты плохо смотрел? — голос Лукаса приближался. — Я сам гляну! Егор действовал без слов. Он шагнул глубже в шкаф, зарываясь в кучу нарядов, прижимаясь к Джону вплотную — так, что их грудные клетки почти соприкоснулись. Джон почувствовал чужое тепло сквозь тонкую ткань футболки, услышал, как участилось дыхание Егора, почувствовал шквал пыли обрушивающийся на них и резко выдохнул, едва не закашлявшись. Чужая ладонь легла на его губы, предотвращая раскрытие их местоположения. Егор прикрыл ему рот, пальцем второй руки показывая жест: “тссс” Шаги Лукаса зазвучали совсем рядом. Пол гримёрки скрипел, помогая определить в какой части помещения он находится. Джон замер. Лёгкие жгло, но он боялся вдохнуть и сам не зная почему сдерживался. Егор стоял так близко, что англичанин мог разглядеть каждую родинку на его шее. Мог сосчитать ресницы, если бы не темнота. Чувствовал, как чужое сердце бьётся в груди напротив, чувствовал чужое сбивчивое дыхание, заглушаемое тканью его футболки. Голова друга опустилась на его плечо, а рука на губах задрожала. Лукас все еще осматривал гримёрку: его шаги были лёгкими, мальчишечьими — почти бесшумными, но в тишине комнаты они казались раскатами грома, пронзающими воздух и сприпящие доски пола. — Ау! — крикнул он. — Кто здесь? Я всё равно найду! Джон чувствовал, как Егор напрягся. Как его тело прижалось еще ближе, как свободная рука оперлась на стенку шкафа позади Джона. Англичанин все же позволил себе дышать: сдавленно, сквозь пальцы чужой руки, но это совсем не помогало. Сердце продолжало биться как сумасшедшее: словно одного кислорода ему не хватало и хотелось большего. Только чего? Лукас приблизился к шкафу. Джон дёрнулся — едва заметно, всем телом, и от этого движения их бёдра соприкоснулись. Он почувствовал чужую ногу через джинсы, почувствовал, как жар разливается по животу, поднимается к груди, к щекам. Сейчас. Сейчас он откроет дверцу, и… Лукас дёрнул ручку. Дверца приоткрылась — на несколько сантиметров, но этого хватило, чтобы полоска света из коридора упала на пол шкафа, на старые костюмы, на кроссовки Егора, стоящие вплотную к ботинкам Джона. Лукас заглянул внутрь, повёл взглядом по плечикам с платьями, по пиджакам, висящим слишком густо, чтобы кого-то могли заметить. Джон смотрел на полоску света. Пытаясь выровнять дыхание, остаться незамеченным и не упасть на колени потому что его ноги, больше похожие на желе, едва удерживали его в вертикальном положении. Он чувствовал запах чужой кожи. Геля для душа — классического мужского, с нотками хвои и чего-то цитрусового. И под ним — естественный, тёплый, тот, который принадлежал самому Егору и от которого кружилась голова. «Если он сейчас откроет дверцу шире, — подумал Джон, — если увидит нас…» Он не знал, что будет. Не знал, чего боится больше — быть найденным или того, что этот момент закончится. Лукас хмыкнул, пожал плечами и отошёл. — Никого, — пробормотал он себе под нос. — Тима был прав. Дверь гримёрки хлопнула. Шаги удалились. Но никто из парней не пошевелился. Рука на губах оставалась на месте, все еще слегка надавливая на кожу. Джон чувствовал, как кончики пальцев касаются щеки, как ладонь слегка дрожит — от бега, от адреналина, от чего-то ещё, о чём Джон боялся думать. Он медленно поднял свою руку. Коснулся пальцев Егора, сжимающих лицо, провёл по костяшкам, почувствовал каждую складочку кожи, каждую неровность. Егор вздрогнул и шумно выдохнул в плечо Джона. Старый шкаф сейчас казался самым жарким местом на планете. Свободная рука англичанина царапала его стенку, пытаясь высвободить непонятные чувства, захлестнувшие все нутро. Чужая ладонь на губах в это же время передвинулась ниже: на шею, туда, где бился пульс, а затем по-джентльменски легла на плечо, делая вид, словно предыдущий жест был лишь случайностью. Джон закрыл глаза, стараясь восстановить дыхание. Он чувствовал каждую точек соприкосновения своей кожи и чужой, каждый миллиметр, температуру тела и текстуру ткани. Его словно лихорадило: тело горело, откликаясь на прикосновения как на последнюю надежду, хотелось прижаться еще ближе, несмотря на то, что любое движение повышало и без того некомфортно высокую температуру. Голова была пуста и это отсутствие бесконечного потока мыслей о том, что правильно, а что нет делало ощущения еще лучше. Он не знал, чего хотел: чтобы Егор убрал руку, чтобы оставил, чтобы прижался сильнее, чтобы исчез, чтобы никогда не уходил. Но это не пугало, наоборот, хотелось погрузится в ощущения целиком: исследовать чувства, которые вызывал человек напротив настолько хорошо, чтобы все вопросы отпали. Егор убрал руку. — Ты слышал? — прошептал Егор осипшим голосом. — Лукас ушёл. — Ага, — ответил Джон. Голос прозвучал глухо, будто не его. — Ушёл. Но никто из них не пошевелился. Он чувствовал, как вес на плече тяжелеет. Как Егор устало опирается на него. Как их бёдра всё ещё соприкасаются — через два слоя джинс, которые сейчас казались невероятно тонкими. — У тебя сердце стучит, — прошептал Егор. — Громко. Джон прекратил истязать дерево позади себя и переместил обе руки в карман джинс. Он не ответил: просто стоял, прижимаясь к Егору в темноте, чувствуя чужое тепло через одежду, и постепенно осознавая, что происходит. «Что со мной не так?» — снова пронеслось в голове. — «Почему мне так хорошо? Почему я не хочу, чтобы это заканчивалось?» Егор пошевелился, отстраняясь настолько, насколько позволяла теснота шкафа. Его лицо все еще было ближе чем нужно — Джон видел блеск глаз в полумраке, скулы, линию губ. Брюнет медленно, словно прощаясь, неловко провёл рукой по его предплечью и открыл дверцу. Свет из коридора ударил в глаза, и Джон зажмурился. После этого парень шагнул вперед выходя из шкафа и подавая руку англичанину: —Пойдём. Надо попробовать добежать до базы. Хотелось сжать чужую ладонь и почувствовать, что он не один, но что-то внутри дернулось, призывая остаться в шкафу. Джон посмотрел на чужую руку. На длинные пальцы. На фенечку на запястье. Пара секунд перед шагом вперёд показалась вечностью: отказавшись от поданной руки он все же вышел. Но когда они выходили из гримёрки, когда уже крались по коридору к залу, где их ждали остальные, Джон почувствовал — чьи-то пальцы коснулись его запястья. На этот раз он не оттолкнул руку друга. ******* В прятках они почти выиграли. В момент когда они выбежали из-за кулисы Лукас вместе с Тимой гнались за Лили: та ловко перепрыгивала через ряды кресел, путая водящих и меняя направление движения быстрее, чем те успевали подстроиться. Девушка коснулась подлокотника одновременно с Джоном, однако Егора бежавшего позади поймали за секунду до победы. Тройка пыталась оспорить решение, однако в конце концов признала поражение, а двое “спасшихся” даже согласились помогать в поиске последнего прятавшегося — Жени. Домой вернулись уже затемно. Четвёрка вновь решила ночевать вместе, на этот раз у Ирины. Поужинав, девушки решили отправиться спать, оставляя кухню и мытье посуды на парней. — За завтрашний успех, — сказал Егор, разливая остатки заварки по кружкам. — За успех, — повторил Джон, поднимая чашку и шутливо чокаясь с другом. Сегодняшняя заварка пришлась Джону по вкусу: смесь бергамота, мяты и шиповника хорошо сочеталась с молочным печеньем, которое в доме Ирины хранилось в бесчисленных количествах. — Слушай…., — Егор поставил кружку на стол, обхватывая её ладонями и не глядя на Джона. — А ты когда-нибудь думал… Хотя, нет, стой. — парень взял паузу, обдумывая вопрос. — Почему я тебе понравился? Как ты это понял? Джон замер. Кружка застыла у губ. — Я думал мы уже это обсуждали? — спросил он настороженно. — Я знаю, извини, просто…. — Егор робко поднял глаза. В полумраке кухни, при свете одной лампы над столом, они казались почти чёрными. — Вот мы поставили спектакль про любовь. Но разве любовь может быть только такой? Какие вообще есть рамки? Может.. Ромео и Джульетта просто были очень хорошими друзьями, но спутали это с любовью? Джон отпил чай, крепко сжимая кружку и пытаюсь сдержать дрожь в пальцах. Он и сам не знал что ответить, потому что любой ответ казалось вел его самого к пропасти. — Рамки — для тех, кто боится, — сказал он, избегая последнего вопроса, эта фраза вылетела сама собой, бездумно, как защитная реакция. Егор помолчал, обдумывая ответ: — А ты боишься? — С чего бы? — усмехнулся он. Усмешка вышла кривой, натянутой и неестественной. Вопрос повторялся в голове как заевшая пластинка: перед глазами стояла картинка того, как Егор прижимался к нему в шкафу, как сам Джон опустил руку на его талию. Боится ли он? —С его бы мне боятся? — повторил он с тем же выражением лица, словно пытаясь заставить себя поверить. — Не знаю. — Егор пожал плечами и отвернулся к окну. — Просто спросил. — Я спать. Завтра рано вставать. — резко оборвал разговор Джон. —Нас освободили от занятий. Спектакль в четыре вечера. — Я в смысле вообще. В смысле, спектакль… надо вспомнить текст. Рано вставать. — Джон понимал, что несёт чушь, но остановиться не мог. — Короче, спокойной ночи. — Спокойной, — ответил Егор, не двигаясь с места. Джон вышел из кухни, прошёл через тёмный коридор, споткнулся о край ковра, выругался сквозь зубы и закрылся в ванной. Там пахло шампунем Ирины — десятки ночёвок, когда они дружили только вдвоем запечатлели этот запах на подкорке мозга. Кокос, ваниль, что-то цветочное, от чего у Джона начинала болеть голова, если вдыхать слишком долго. Он включил свет, запер дверь на щеколду и уставился в зеркало. На него смотрел чужой человек. Бледный, с красными по краям белками глаз, с тёмными кругами под ними — настолько тёмными, что казалось, что это фингалы. Губы были покусанными и сухими. Джон снял очки, положил на край раковины. Без них лицо казалось чужим — расплывчатым, незнакомым. Он смотрел на себя в отражении зеркала: на человека, который два часа назад сидел в шкафу с парнем и не убрал его руку со своего лица, сам прижимался ближе и думал о том, о чем не следовало. —Дерьмо. —прошептал он смотря на отражение. Он открыл кран, плеснул в лицо ледяной водой. Потом ещё раз и еще раз: до тех пор, пока вода не потекла по шее, за воротник футболки, пока не стало настолько холодно, что единственной мыслью стала мысль о том как бы согреться. **** Егор уже спал на диване — или делал вид. Плед сполз на пол, одна рука свешивалась вниз, пальцы касались ламината. Джон постоял в дверях, потом прошёл к дивану, лёг как можно дальше от друга и натянул своё одеяло до подбородка. Посмотрел на белоснежный потолок: на нем была едва заметная трещина, похожая на молнию, похожая на ту, которая была в его собственной комнате. «Почему мне так больно? Почему я не могу просто… быть другом?»