Похороны под Бирском

До Нефтекамска достучали по рельсам в полубреду. Да я и почти не спал — всё смотрел в темное окно, иногда ловя отражение своей хмурой физиономии в черном стекле. Я выглядел как персонаж из боевика категории «Б»: скулы острые, взгляд тяжелый, будто я не к деду на похороны еду, а на стрелку с «уралмашевскими». Состояние было паршивое: голова гудела, во рту пересохло, а в глазах стоял какой-то мутный песок. Самое обидное, что это было состояние классического похмелья, хотя за всю дорогу я не выпил ни капли. Как-то даже нечестно. Вообще, трезвость в это смутное время как-то вообще не приносила облегчения — она просто лишала «анестезии», заставляя чувствовать каждый стык на рельсах и каждую колючую мысль в черепе. А на пероне уже ждал дядя Вова — наш сосед из Бирска по прозвищу «Вован-Крокодил». Его «шестерка» цвета морской волны стояла чуть поодаль, приткнувшись к бордюру, и натужно покашливала выхлопной трубой. — О-па! Явились! — Вова зычно крикнул, расплываясь в широченной беззубой улыбке и разводя руки для объятий. Он и тогда был беззубый, а теперь и вовсе… Вован подлетел ко мне, сгреб в охапку и так хлопнул по спине, что у меня едва зубы не клацнули. — Костян... ну ты и заматерел, брат! Гляньте на него! Плечи вон как развернуло, будто из арматуры тебя скрутили. В Тольятти своем там вместо хлеба гайки жевал? Обсох весь, одни жилы остались, ну настоящий боец! Я криво усмехнулся, поводя жесткими плечами. Думаю, моя фигура теперь напоминала старый, видавший виды инструмент — надежный, но совершенно лишенный блеска. В Тольятти из нас быстро выбивали лишнюю полировку, оставляя только голый функционал. — Работа такая, дядь Вов, — хрипло ответил я, сплевывая на сухую дорожную пыль да пожимая плечами. — На воздухе много бываю. На погрузке-разгрузке воздух особенно "свежий". Он понимающе крякнул и достал из кармана мятую пачку «Примы». — Вижу, — буркнул он, щелкая дешевой пластмассовой зажигалкой. — Инженерия, значит, нынче такая? Ручная сборка? — Штучная работа, — в тон ему отозвался я. Митяй стоял чуть поодаль, разглядывая старую яблоню, ветки которой упирались в покосившийся забор станции. Он чёт всё ещё пытался сохранять эту свою статную осанку — плечи развернуты, голова высоко, — но по тому, как он комкал в руках лямку рюкзака, было видно: «анестезия» ему, походу, нужна была срочно. Его рожа, чистая и не по годам серьезная, сейчас казалась лишней деталью в этом пейзаже. Рядом, из приоткрытого окна «шестерки», высунулась Люда. Она хоть и грустила обычно — время такое было, не до веселья, — но при виде нас тоже просветлела лицом. — Живые хоть? Митяй, господи, ты чего прозрачный-то такой? — прозвенела она бабским таким типичным голосом, всплеснув драматично руками. — Совсем парня в этих Тольятти заморили. Садитесь в машину, горемыки. Еще сто верст трястись до нашего Бирска. — Садись, Мить, — ровно сказал я, кивнув на заднее сиденье. — В машине «отсвечивать» будешь, - нырнул в дверь за ним. Мы втиснулись в салон, пахнущий бензином, старыми чехлами и надеждой на то, что «шестерка» не развалится по дороге. Вова-Крокодил крутанул ключ, мотор отозвался натужным воем, мы тронулись. — Ты, Митяй, не слушай Людку, — подал голос Вова, выруливая на разбитую трассу. — Доедем — откормим… Ток если Серёга с бабой всё из дедова погреба не вымели. Я покосился на брата. Тот сидел, вжавшись в сиденье, и смотрел, как за окном мелькают облезлые лесополосы, приложившись лбом к заляпанному чем-то масляным стеклу. — Какие еще бабы и Сережи? — вызывающе спросил я, ловя Вовкин взгляд в зеркале заднего вида. — Кто там в доме, дядь Вов, а? Мой голос прозвучал резче, чем я планировал.  Вова дернул щекой и посильнее вцепился в баранку, объезжая очередную яму. — Ты, Костян, не кипятись, — глухо ответил он, не отрывая взгляда от дороги. — Дед Иван сам так решил. Сказал: «Стены без дыхания крошатся, а пацаны в своих Тольятти корни пустили, не дождусь я их». Вот и пустил Серегу с женой. Серега мужик рукастый, хоть и пьющий, ну как все в общем, а баба его… ну, она там по хозяйству, щи варит, пыль протирает, шарит, кароче. — Щи варит? — огрызнулся я, а внутри у меня что-то нехорошо хрустнуло. — В дедовом доме теперь чужие щи..? — Кость, брось, — подала голос Людка, оборачиваясь к нам. — Деду Ивану в последние месяцы совсем туго было. Помимо печени и ноги не слушались. Кто б ему стакан воды подал, если б не они? Люда как будто ударила под дых, да и крыть было нечем.  — Слышь, Костян, — Вовка закурил, пытаясь сменить тему, пуская в салон горький дым «Примы», — в Тольятти-то сейчас как? Санек из третьего бокса звонил, баял, что там на рынках сейчас одни бандиты и перекупы. А я смотрю на тебя — ты будто сам из железа стал. Настоящий мужик, не сладко там, да, но марку держишь! В окне бежали мимо перелески.  — Везде сейчас одинаково, Вов. Кто не гнется, тот ломается. А я вот, видишь, — я невольно сжал и разжал свои узловатые пальцы, косясь на них, — подзасох малость. Но держусь.  Вова лихо крутил баранку, то и дело поглядывая на меня в зеркало с плохо скрываемым восторгом — мол, вон какие люди к нам из самой автомобильной столицы приехали. Аж льстило. В салоне всё сильнее пахло старым табаком. — Ты чего дерганый такой? — не поворачивая головы, спросил я Митяя. Голос у меня после ночи в поезде был сухой, как наждак. Горло же не смачивал… точно в этом причина. Митяй сначала даже не шелохнулся, будто не сразу сообразил, что в этой тесной, пропахшей бензином коробочке я обращаюсь именно к нему. Он замер, глядя в окно на пролетающие мимо серые перелески, а потом вздрогнул, плечо дернулось под пальто. — Да нет, нормально всё... — быстро ответил Митяй, облизывая пересохшие губы. — Просто отвык я. В Тольятти всё как-то быстрее, что ли. А тут дорога эта тянется, тянется… Будто мы не в Бирск едем, а назад во времени. Я мельком глянул на него. — Времени нет, Митяй, — отрезал я, пытаясь не в тему философствовать, переводя взгляд на затылок Вовы-Крокодила. — Есть только пространство, которое надо преодолеть. А Бирск — он всегда такой. Он не назад тянет, он просто не двигается. Замер, как то дедовское радио. Вова впереди хмыкнул, вытирая рукавом нос, прибавил газу. «Шестерка» взвыла, преодолевая затяжной подъем. Меня немного вжало в сиденье. — Это ты верно сказал, Костян, — бросил он, не отрываясь от дороги. — У нас тут свой часовой пояс. Бирский застойный. Тут даже новости из Москвы доходят, только когда в них верить перестают. Людка гоготнула. Я промолчал. Мы въезжали в зону, где заканчивался асфальт и начиналась та самая разбитая грунтовка, ведущая к дому. Машину начало немилосердно трясти, вязкая слюна застревала в горле, зубы начали невольно клацать.  — В Бирске время — оно как кисель. Застыло и стоит… — задумчиво повторил Вовка, выруливая на финишную прямую. — Слышь, Костян, а вы в дом-то заходить будете или сразу к мощам? Соседи-то деда в зал выставили, на стол. Всё по старинке, мужики из гаражей помогли обмыть, приодели. Митяй заметно вздрогнул — я почувствовал это даже своей кожей через спинку сиденья. Это было, как какой-то короткий электрический разряд.  Для Митяя, наверное, эта «старинка» — обмывание мужиками из гаражей, посиделки у гроба, панихиды — была чем-то запредельно диким. В его мире смерть должна была быть аккуратной, почти схематичной, а тут она пахла дешевым одеколоном «Шипр», воском и застарелым чем-то. Я чувствовал, как его колотит.  — Кость… — тихо включился Митяй, на удивление мне. Я мельком глянул на него, но тот так и не отвернул взгляда от окна. — Помнишь же, как дед на подоконнике радиоприемник старый чинил? — продолжал он, и голос его, который уже как неделю был ломким, вдруг стал ровным и тягучим, под стать дороге. — Всю зиму ковырял его, ворчал под нос. … Говорил еще: «Пока это радио не заговорит — я помирать не имею права». Я почувствовал, как внутри что-то коротко и зло кольнуло, призакрыл на секунду глаза и выдохнул. В памяти всплыло не это проклятое радио, а вечный запах махорки, канифоли и бесконечное ворчание деда, что «руки не из того места отрастили». Помнил, как дед психовал, когда транзисторы «плыли» от холода, и как грел их в ладонях, будто замерзших воробьев. — Не помню я, Митяй, — отмазался я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение от этой его внезапной сентиментальности. — Помню только, что из-за его паяльника в комнате дышать вечно было нечем.  Сизая гарь эта по углам висела, аж глаза резало. — Да ладно тебе, — брат горько усмехнулся. — Ты всегда только гарь помнишь. Он же нас всегда ждал. Каждый раз, когда мы в Тольятти уезжали, он на табуретке у окна сидел, курил свою «Приму» и смотрел вслед. И вот теперь... приехали. Митяй замолчал, и я увидел, как он сжал пальцами край сиденья. Его статная осанка никуда не делась, но внутри он явно осыпался, как старая штукатурка. — Кость, ну а если там теперь всё по-другому? — вдруг спросил он, в голосе прорезалась совсем уж детская, неприкрытая тревога. — Если мы сейчас приедем, а там всё стало таким чужим…?  Я повернул голову к брату. Его глаза, красные от недосыпа, смотрели жестко, без тени жалости на меня. Меня тряхануло, но я включил жесткого непоколебимого Костю. — Там не чужое, Митяй. Там пустота. И гроб на столе. Давай без соплей, а? Мы сюда дело делать приехали. Похороним, дедовские инструменты раздадим, дом закроем — и назад. — Назад… — задумчиво эхом отозвался Митяй и снова уставился в окно на проплывающие сопки. Вова впереди неловко кашлянул и прибавил громкость на магнитофоне, как будто хотел заглушить этот разговор. Тяжело ему было слушать, как пацаны, которых он помнил еще живыми и дерзкими, теперь делят между собой только общую безнадегу. — Жми, Вов, — глухо бросил я, снова отворачиваясь. — Дороги осталось на четверть часа всего.

***

— В клуб не повезли, — буркнул Вовка, когда мы проезжали мимо местного ДК. Здание стояло с выбитыми стеклами, завешанное рекламными плакатами каких-то заезжих кооператоров. — Раньше-то там всех почетных выставляли, в фойе, под знаменами, — продолжил Вовка. — А дед твой, когда уже совсем плох стал, когда нутро от водки гореть начало, завыл: «В этом вертепе меня не кладите. Там теперь только дискотеки, барыги да та же сивуха, что меня сожрала. Везите к Николе». Митяй снова вздрогнул, услышав про «сивуху». Он-то привык думать, что дед просто «болел», а Вова рубанул правду, как топором. Я лениво кивнул, глядя на то тоскливое зрелище, что открывалось за замазанным окном. Церквушку на холме в девяностые возвращали верующим в по-настоящему «косячном» состоянии: куполов нет — одни железные остовы, вместо лесов какие-то гнилые палки, а стены насквозь пропитаны сыростью. Но для деда, который всю жизнь прожил по своим, «не партийным» законам и чихать хотел на съезды и лозунги, это было единственное правильное место. Без позолоты, без лишних понтов, честное в своей разрухе. Машина затормозила у ржавых ворот. Церковь выглядела и правда жутко: облупившийся кирпич, сорванные купола, заросшая травой и бурьяном территория. На фоне серого неба она напоминала старый, разбитый о скалы корабль, который уже никто не собирался чинить. — Приехали, — коротко сказал Вовка-Крокодил, глуша мотор. — Выгружайтесь. Мы вылезли из душного нутра «шестерки». Митяй тут же поправил воротник, будто пытаясь отгородиться от этого запустения. Он смотрел на церковь так, словно ожидал, что она сейчас окончательно сложится внутрь себя, похоронив под обломками и деда, и нас. У входа стояло несколько мотоциклов «Урал» и старая «Нива» — верные признаки того, что гаражное братство Бирска уже начало неформальную часть прощания. И тут же, как чертик из табакерки, из-за угла вынырнул Витька. Вид у него был торжественно-помятый: на грязную майку накинут старый пиджак с чужого плеча, явно рассчитанный на создание образа «официального лица», а в руках он сжимал какую-то пыльную чекушку, бережно завернутую в газету «Бирский рабочий». — О… Костян! — просипел Витька пошатываясь и преграждая нам  путь да пытаясь сфокусировать мутный взгляд. — Костян… заматерел, едрить тебя в корень. Из Тольятти прибыл? На «Жигулях» небось всё ездишь? Я остановился, глядя на старого соседа из дома напротив сверху вниз. — Здорово, Вить. Затем он медленно перевел взгляд на Митяя. Тот стоял чуть поодаль, как всегда, прямой как палка, и всем своим видом показывал, что находиться здесь ему физически ломко. Витька прищурился, будто пытался разглядеть что-то. — О-о-о… — Витька протянул свободную руку в сторону брата, но коснуться не решился. — А это че, Митяйка? Гляди-ка, профессор! Слышь, Митяй, а ты че такой бледный, как конденсатор пробитый? Всё в чертежах своих зарыт? Вон какую выправку заимел, прям не из Бирска пацан, а из телевизора. Митяй едва заметно кивнул, стараясь не вдыхать «праздничный» аромат, исходящий от соседа. — Здравствуй, Вить, — сухо ответил он. — «Здравствуй», — передразнил Витька, хихикнув и чуть не выронив чекушку. — Вежливый, собака.  Витька вдруг посерьезнел, приложил костлявую руку к груди, там, где под пиджаком должно быть сердце. — А дед-то твой… того. Всё, Костян. Отгудело радио. Ловит теперь небесные частоты. Я заходил, проверял — молчит транзистор. Больше некому материться на помехи. — Мы поняли, Вить. Пропусти, — глухо сказал я. — Пропущу, — закивал Витька, пятясь. — Вы идите, идите. А я тут… на шухере постою. Вдруг он передумает и обратно выйдет. Он же упертый был, старый хрен… Слюна затекла не в то горло и я подавился, но вида не подал. Вошли внутрь через боковую дверь. В церкви было холодно, пахло ладаном и свежевыбеленной известью — ремонт шел медленно, на копейки прихожан. В центре, под высокими лесами, стоял гроб. Маленькое красное пятно в огромном сером пространстве. Я смотрел, как Митяй сделал несколько шагов и замер. Он всегда был статным, рослым — в нашу, дедовскую породу, — но сейчас эта его стать будто обмякла, просела под тяжестью сводов. Его чистое, еще не огрубевшее лицо в неверном свете свечей казалось совсем белым, почти прозрачным. Я видел, как его повело — не от слабости, а будто от удара под дых. Этот холодный, вековой мрак собора навалился на него всем весом. И я знал, о чем он думает, потому что у самого под кожей зудело то же самое паршивое чувство. Вина. Дикая, густая... Мы ведь уехали в Тольятти за «лучшей долей», почти оставив деда в этом застывшем киселе. И к чему пришли? Наша жизнь обернулась бесконечным бартером, рынками и суетой за лишнюю копейку, пока дед здесь тихо доживал свой век, заживо врастая в разваливающуюся страну. Мы строили «светлое будущее» из турецких курток и ваучеров, а он остался здесь — один на один с хрипящим радио и пузырём. — Кость... — Митяй качнулся, и подхватил меня за локоть, сжав пальцы так, что я почувствовал его руку сквозь куртку. - Воздуха… воздуха нет. Как в склепе. Я немедля обхватил его за плечо. На фоне брата я, наверное, казался вырубленным из дуба. В своей этой рабочей куртке я выглядел как человек, который уже привык к тому, что мир вокруг рушится, и давно перестал из-за этого дергаться. — Соберись, инженер, — сказал я тише, чуть сильнее сжав его плечо, чтобы он почувствовал, что я здесь рядом. — Стой здесь, — коротко бросил я, чуствуя как тот буквально врос в пол. Мой голос прозвучал гулко и слишком жестко для этих тихих стен. — Не идет шаг — не мучай пол. Подыши у входа. Я пошел один. Старухи в черных платках, облепившие гроб как воронье, нехотя расступались, косясь на мою кожанку и физиономию, на которой было написано «не подходи — прибью». Наверное, думали: «Ишь, коммерсант приехал, даже слезу не выжмет». Подошел к самому краю. Дед лежал, сложив на груди свои узловатые, потемневшие от времени ладони. Те самые руки, которые могли перебрать движок от «Газона» с закрытыми глазами и на ощупь отличить левую деталь от заводской, теперь были неподвижны, как заклинивший поршень. Дед был на себя не похож. Труп из которого уже вышла душа. Как другой человек. Не узнавал его, уже гнал себя из этого проклятого места. Тревожно было, начало подташнивать. Стоял и молчал, вида не подавал. В голове почему-то закрутилось, как он в последние годы всё мучил свой несчастный «ВЭФ». Крутил ручку, ловил какие-то заморские голоса сквозь треск и шум, пытался выудить хоть каплю правды среди этого мусора про реформы, ваучеры и «шоковую терапию». — Ну что, дед, — прошептал я, и чувствовал, как челюсть сводит от напряжения. — Докрутил ты своё радио. Поймал-таки чистую волну, без помех. А нам теперь в этом грохоте как-то дальше... Я положил свою тяжелую руку на холодный край кумача. В этот момент до меня дошло: дед не просто «того», он унес с собой целую эпоху. Время, где всё было по ГОСТу: где сталь — это сталь, а не китайский силумин, и где слово весило больше, чем пачка «зеленых». — Ты не дрейфь, — добавил я, глядя в его восковое лицо, которое я не узнавал. — Мы с Митяем тут всё разрулим. Радио твое на запчасти не сдадим, и в обиду дом не дадим. Сережа твой с бабой сейчас узнают, что такое «несанкционированный доступ к объекту». Я постоял еще секунду, сверяя внутренние часы. — Всё. Эфир окончен. Дальше мы сами, на ощупь, по приборам. Я развернулся и пошел к выходу. Лицо — камень, но внутри всё гудело, как трансформатор под перегрузкой. Митяй так и не двинулся с места. Я чувствовал его взгляд у себя на затылке — тяжелый, липкий, как та самая бирская грязь, которая провожала нас на станции. Он так и остался стоять у дверей, статный, рослый, но сейчас совершенно надломленный, будто из него стержень вытащили. Привалился к холодной стене и смотрел сквозь сизый дым ладана на меня и на гроб. Я знал, что у него в голове сейчас крутится. Он понимал: Тольятти нас ни черта не спас.  Запах ладана казался липким, он забивался мне в горло и слюна становилась всё вязче. Вдруг тяжелая дубовая дверь за спиной Митяя скрипнула, и чья-то костлявая, дрожащая рука бесцеремонно схватила его за локоть. Брат дернулся, будто его током шибануло, и обернулся. На пороге снова вырос Витька. Вид у него был уже не просто помятый, а какой-то лихорадочный. Газетный сверток с чекушкой он прижимал к груди, как единственную деталь, удерживающую его в этой реальности. — А ну, пошли, студент… — я услышал, как просипел над его ухом Витька. — Пошли, а то сейчас тут и приляжешь рядом, а деду конкуренты не нужны. Витька, несмотря на свой хлипкий вид, потянул Митяя на выход с неожиданной силой.  Я проводил их недоверчивым взглядом и на секунду остался один в этом гулком, сыром склепе. Еще раз окинул взором эту несчастную церковь. Стены в шрамах от сбитой штукатурки, лики святых, которые из-под наслоений извести смотрели на нас как на идиотов, и эти бесконечные строительные леса, по которым можно было забраться разве что в депрессию, а не к небу. Жуткое место. Снаружи — руины, внутри — ремонт, который, кажется, начался еще при царе Горохе и закончится вместе с этим миром. Я развернулся и почти бегом двинул к выходу. Не смог я там долго находиться — там в ушах звенело громче, чем на тольяттинском рынке в базарный день. Казалось, стены на меня давят, а дед своим молчанием спрашивает за все те годы, что мы трубку не берем. Душно стало. Выскочил наружу, и серый свет Бирска долбанул по глазам так, что я зажмурился и голова почти тут же заболела. После церковного полумрака этот беспросветный день показался чуть ли не солнечным. Кислород в легкие влетел как родной, хоть и с примесью чего-то горелого. Глянул на ворота — а там картина маслом. Прислонившись к ржавому боку «Нивы», стоял Митяй. Но это был уже не тот «надломленный парень», которого я оставил у входа. Витька, шельма, времени даром не терял. Он уже успел раскупорить свою «газетную» заначку и явно провел с братом экстренную профилактику. Митяй не успел, конечно, ещё угавняться, но лицо из белого стало розовым, а взгляд наконец-то перестал блуждать по астралу и сфокусировался на реальности. В руках он сжимал кусок газеты с половинкой соленого огурца. Похоже, «лекарство» Витька в него влил чисто для того, чтобы у парня мотор не заглох от стресса. — О, Костян! Вылез? — Витька радостно осклабился, пряча за спину пустой «шкалик». — Я тут Митяйку подшаманил немного. А то он у тебя совсем «затроил», искра в землю ушла. Подлил ему пятьдесят грамм для синхронизации систем. Теперь как новенький, только обкатку пройти. Митяй посмотрел на меня, шмыгнул носом и выпрямился. Вел он себя прилично, но было видно, что спирт прогнал ту липкую жуть, которая его в церкви придушила. — Помянули, значит... — пропел я, усмехнувшись. Внутри даже как-то полегчало — ну не мог Митяй по-другому этот морок сбросить. — Помянули, и ладно. Витька, ты прямо как придорожный сервис: пять минут — и агрегат на ходу. Только смотри, если этот «инженер» у меня сейчас по дороге песни орать начнет, я тебя вместо него на разборку заберу. — Не начну, — буркнул Митяй, обретая неожиданную, колючую твердость в голосе… явно старался. Тут из «шестерки» вылез Вовка-Крокодил. Он поправил кепку, окинул нас взглядом и аж крякнул от удивления. — Вы че, всё что ль? — вытаращился на нас, переводя взгляд с моей хмурой мины на жующего огурец Митяя. — Так быстро? Я думал, вы там до вечера будете... это... прощаться. Он замолчал, посмотрел на церковь, потом на нас, и его лицо вдруг как-то обмякло. Вовка отвел глаза в сторону, занервничал и начал судорожно хлопать себя по карманам в поисках сигарет. — Вы бы это... — глухо добавил он, не глядя на нас. — Постояли бы еще. Глянули... Завтра-то уже всё. Завтра в землю закопаем, и больше не посмотришь. Никогда не посмотришь Почуял кась и свою вину. Вовка ведь тоже деда знал сто лет, а последние годы только приветы передавал, через соседских бабок. А теперь вот проняло — что «завтра» уже не наступит. — Ладно, Вов, не трави душу, — отрезал я, видя, как он задымил, пряча лицо в сизом облаке. — Мы уже всё посмотрели.  Я стоял, слушая, как гудит в ушах. А Вовка курил, уставившись куда-то в разбитый асфальт, и по его лицу было видно — мужика кроет не по-детски, он уже мысленно кидал первую горсть земли в яму. Митяй же, закинувшись витькиным «эликсиром», замер каменным истуканом, только желваки на скулах гуляли. Мы все втроем замерли в этом сером бирском пространстве, как поломанные механизмы, которые вроде еще искрят, а тяги уже нет.  Я понимал: сейчас, если не сорвемся с места, нас тут этой могильной тоской просто зацементирует.  — Прыгайте в салон, хватит асфальт полировать, — я первым дернул ручку двери. Металл отозвался привычным лязгом. — Нас на хате небось «праздничный комитет» ждёт. ___________ Сообщение автора: Без лишнего базара и слоубёрна — в следующей главе всё пойдёт не по чертежу. Расклад поменяется в корень, а пацаны покажут такие фокусы, которых от них никто не ждал. Короче, — начинается самый замес. Будем на связи! Читатель, поделись, чего ждёшь?