Похороны под Бирском

Трек в тему главе: Мать Тереза - Память «Отстрадал человек и уплыл Словно лист по реке Молчаливое горе тихо вскликнуло: "где, где ты теперь?" Запоздалой зарей в городские дома мягко стелется солнце Я не знаю, когда Откроет ладони вода Когда вода скажет: "да!" Остаётся лишь память в оскорбленных сердцах Остаётся покой на последних цветах Во всём есть любовь, и она умирает, как страх На последних цветах, в оскорбленных сердцах В оскорбленных сердцах Вечная осень и прах В оскорбленных сердцах Вечная осень и прах» ________ Проснулся я в холодном поту, резко втянув в себя воздух. Так, будто вынырнул из глубины. Комната была сюрреалистично залита светом, и на секунду мне почудилось, что я в детстве: мне тринадцать, сейчас скрипнет дверь, войдёт дед, и всё будет просто и понятно. Одначе реальность навалилась следом, как тяжелая бетонная плита. Тут же закрыл своё лицо руками, чувствуя, как вчерашний день бросается в голову. Наступила самая херовая часть — утро после катастрофы. Я резко повернулся к кровати напротив меня, хмурясь, фокусируя насильно зрение. Пусто. Одеяло скомкано. Митяя нет. Тревога кольнула где-то под ребрами — он всегда дрых до обеда, его пушкой было не поднять... С кухни донесся лязг, будто кастрюлю пнули. Кофе там ждать было глупо, в этом доме из напитков теперь, видимо, приживалось что-то покрепче. Придется идти самому к какому-нибудь ларьку, если в этом Бирске еще хоть один водится. Вчерашняя сцена у шкафа снова встала перед глазами так ярко, что я зажмурился до искр. На мгновение я понадеялся, что это был просто уродливый похмельный сон. Морок, вызванный накопленной за годы дурью. Вдохнул в себя воздух, который был, стараясь унять мандраж. Подумал: если нос в щепки — значит, правда было. Надо было подниматься. Кое как выкарабкался из-под продавленной к полу раскладушки. Шею и руки ломало, спина не разгибалась. Ноги казались ватными, костяшки на правой руке саднили, выставляя мне конкретную предъяву: нет, Костян, не снилось. Это твой вчерашний перформанс. Я рассматривал свою руку с искривленной физиономией. Костяшки припухли и потемнели — конкретная такая улика, которую под ковер не спрячешь. Вид собственной пятерни вызывал тошноту. И тебе сейчас идти на эту кухню, держать фасон и показывать, будто ты всё еще при делах и контролируешь ситуацию. Хотя на самом деле — ты в полном пролёте. Нужно было выходить…но перед тем, едва волоча ноги, потащился к окну. Была у меня такая привычка — каждое утро первым делом открывать форточку, чтобы выгнать застоявшийся дух. Со временем это уже почти в фобию переросло: если не глотну свежего воздуха сразу после сна, кажется, что задохнусь в пыли. Почему так — хрен его знает, может, просто подсознательно пытался выветрить из комнаты да головы всё лишнее. Я щелкнул шпингалетом и распахнул форточку. В лицо хлыстнул зябкий, еще не прогретый солнцем воздух Бирска. Не помогло. Даже с открытой форточкой я кожей чувствовал, как справа от меня фонит тот самый шкаф. Бросил взгляд в сторону и тут же споткнулся глазами об этот гребаный шкаф. Дверца висела на одной петле, криво и нелепо, обнажая нутро из старых вещей. Она свисала, как перебитое крыло, и будто скалилась на меня. Не… Не приснилось. С кухни снова лязгнуло. Надо идти ‘сдаваться’. Разрешил себе ещё на секунду замереть у форточки, жадно втягивая воздух. Вдруг зацепился взглядом за бельевую веревку во дворе. Старая, провисшая. На ней сиротливо болталась пара дедовых наволочек и какое-то полотенце, выцветшее на солнце до состояния тряпки. От этого вида даже хорошо стало. На секунду, всего на одну гребаную секунду отпустило. В этом виде было что-то такое простое, домашнее, из той жизни, где самой большой проблемой было получить нагоняй за испачканные штаны или побитые колени. Будто всё было прежним, и будто мир плевать хотел на мои внутренние замыкания. Веревка висела, белье сохло, жизнь шла своим чередом. Реальность снова взяла меня за горло. Краем глаза видел, как дверца шкафа сбоку всё так же безнадежно свисала. — Ладно, Костян, хорош ловить галлюцинации, — прохрипел я себе под нос, отрываясь от окна. Дверь скрипнула — так протяжно и знакомо, что по позвоночнику пробежал холодок. Я обернулся резко, почти по-боевому, дернувшись всем телом. Там, в проеме, замер Митя. Он тоже застыл на пороге, вцепившись пальцами в косяк, и смотрел на меня в упор. Секундная пауза растянулась, как резиновая. Не-а, не приснилось. На переносице у него красовался свежий, заметный шрам, багровый и опухший, но, честно сказать, выглядел он не так страшно, как я себе намалевал в голове. Я-то думал, что всадил ему по полной, а там... просто метка, как моя личная печать на его лице. Зацепился взглядом за этот шрам, вглядываясь. Митя не отворачивался, смотрел прямо, и в его глазах не было ни злости, ничего негативного, только какая-то сонная муть. Я снова жадно вдохнул в себя воздух из форточки, будто он мог дать мне сил что-то сказать. — Рано ты... — неловко выдавил я. Голос прозвучал хрипло, чужо и как-то совсем по-идиотски. Он промолчал, только чуть прищурился, как будто не понял. Даже на кухне что-то стало тихо. — Что «рано»? — Митя переспросил тихо, почти бесцветно, и двинулся на меня. Я не шелохнулся, только джинсы предательски шуршали, когда я непроизвольно напряг ноги. Он подошел ближе. я почувствовал его запах, перемешанный с утренней прохладой из форточки. Я уже не знал, с кем имею дело: это тот Митя из коммуналки или новый бирский Митяй из вчерашних сюжетов. Кого теперь ждать. Но вместо того, чтобы предъявить мне за разбитую рожу, он протянул руку и лениво потеребил ту самую дверцу шкафа, которая сиротливо висела на одной петле и оценивающе осмотрел её. — Починить надо...перед тем, как поедем обратно, — бросил он, рассматривая вывороченное дерево, не переводя глаз на меня. Меня внутри будто резко перекрутило. Этот его спокойный, будничный тон даже бесить начал. Никаких разборок по понятиям. Просто «починить надо». Как будто мы не ломали друг друга, а так — шкаф случайно задели, когда в темноте за водой шли. Я шмыгнул носом, отводя взгляд на ту самую веревку с бельем во дворе. Чувствовал себя последним придурком. — Угу, — неловко кивнул я, выдавливая из себя этот звук. — Починим. В горле пересохло, царапало. Его шрам на носу маячил перед глазами, напоминал о моей «сильности», которая на поверку оказалась дерьмом. Митя не отстал от проклятой дверцы. Он застыл у этого треклятого шкафа, копаясь в вывернутой петле, будто это была самая важная задача на сегодня. Пальцы у него были длинные, тонкие, и смотреть, как он ими возится в этой щепе… — Оставь уже, — буркнул я, внутри зазудело. — Только доломаешь нахрен. Он не ответил, только плечом дернул, продолжая ковырять металл. Меня словно долбануло по голове. Всё, не мог я больше делать вид, что этот багровый след у него на переносице это просто дефект картинки. — Подойди к свету сюда. Я посмотрю, — не выдержал я, сделав шаг назад к окну. Голос прозвучал резче, чем хотелось бы, по-командирски, как на разборке. Митя медленно отпустил дверцу. Она со скрипом качнулась назад. Он повернулся и неспешно, но как по приказу, подошел ко мне. Остановился в солнечном пыльном квадрате. Мои руки сами потянулись ему навстречу — сработал какой-то инстинкт, от которого меня качнуло. Но я подошел, как ни в чем не бывало, взял его лицо в свои ладони и с излишней силой повернул к свету, внимательно рассматривая эту багровую полосу на носу. Митя поначалу дернулся, попытался отстраниться, но я только шикнул негромко: «Да успокойся». Он затих, глядя мне прямо в глаза. Солнце из форточки падало так, что его карие зрачки казались золотистыми, прозрачными. Я изо всех сил делал вид, что изучаю только рану, но чертовы детали сами лезли в глаза: какие у него, оказывается, густые черные ресницы, как на бледной коже проступают мелкие, почти невидимые веснушки, и как волосы, обычно просто темные, сейчас переливались на свету настоящим углем. Я переводил взгляд с его глаз на рану и обратно. Чёрт сверлил меня, от чего меня начало мутить. Его взгляд был таким открытым, таким преданным... и сейчас, он казался ещё более преданным, но уже мною преданным одновременно. Я приоткрыл губы, хотел что-то сказать, оправдаться или, наоборот, припугнуть, но просто шумно втянул в себя воздух. Опять, опять я стою к нему так близко. — Не смотри так на меня, — слова вырвались сами, прежде чем я успел их перехватить и засунуть обратно в глотку. Голос мой, а почти чужой - я его не узнал. Не мог выдержать его взгляд. Казалось, если я посмотрю в его глаза еще хоть секунду, то вся моя «сильность» окончательно стечет на пол. Митя вздрогнул, будто я его не словами, а током ударил. — Как «так»? — переспросил он, не понял. Я не ответил. Просто не нашел слов в своем скудном словаре, чтобы ответить. Он взял мои запястья в свои руки и осторожно, почти бережно, вышел из них, разрывая контакт. — Ничего там нет, — бросил он, уже отстраняясь. — Скажу, что упал на косяк, когда вчера перепил дедовского снадобья... Точнее, уже сказал. Я остался стоять с поднятыми руками, как последний идиот, замерший посреди комнаты в пустом жесте. Митя уже повернулся ко мне спиной, словно огородился. Опустил глаза и заметил, что бутылка всё еще стоит под столом, нетронутая, пыльная, как немой свидетель вчерашней сцены. — Че, скоро ехать, — буркнул я в его спину, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие авторитета. — Собирайся давай. Голос прозвучал как-то жалко, совсем не по-пацански, как я хотел. Я сунул руки в карманы джинсов, чтобы скрыть, как их до сих пор потряхивает. Митя ничего не ответил, только плечи напряг. В комнате стало невыносимо душно, несмотря на открытую форточку. Я понял, что если сейчас не выйду отсюда, то этот дом меня просто сожрет.

***

Мы двинули в сторону кладбища. Дорога в Бирске — одно название: яма на яме, «шестёрку» трясло так, будто она сама хотела развалиться, лишь бы не ехать на этот погост. Митя сидел справа, так же вжавшись в сиденье, и всю дорогу пялился в окно на мелькающие серые заборы. Шрам на его носу в утреннем свете казался еще темнее. — Не гони так, Вован, — тихо бросил я, когда на очередном ухабе мы чуть не вылетели на встречку. — Нормально еду, — буркнул он, сильнее вцепляясь в руль. Его пальцы аж побелели.

***

На кладбище всё было по стандарту 90-х: быстро, хмуро и без лишнего пафоса. Гроб закрытый — дед к концу жизни стал похож на тень самого себя, смотреть там было не на что. Вован стоял чуть поодаль, на стреме, привычно сканируя периметр. Руки в карманах кожанки, взгляд колючий, из-под козырька кепки — он даже на погосте не расслаблялся. Время такое было: никогда не знаешь, кто вынырнет из-за соседнего памятника: старые долги или новые враги. Ветер на кладбищенском холме гулял злой, пронизывающий. Вокруг сплошной лес из ржавых железных крестов и свежих холмиков. Некоторые совсем свежие, с яркими пластиковыми венками, которые на этом сером фоне смотрелись как издевка. Народу собралось побольше, чем я думал. Притащились дедовы кореша — такие же сухие, прокуренные старики в поношенных пиджаках, которые пахли нафталином и синькой. Они кучковались в стороне, тихо переговариваясь, и поглядывали на нас с опаской. Видели типа, что внуки выросли «не в ту сторону». Тут же крутились пара бабок-соседок, которые громко шмыгали носами и причитали на всю округу. — Ой, на кого ж ты нас покинул, Иваныч... — завывала одна, то и дело поправляя чёрный платок. Этот вой резал слух хлеще тормозов на повороте. Я чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Хотелось рявкнуть, чтоб заткнулись, но по, как ни крути, э-ти-ке-ту не полагалось. Сам себя тоже бесил: лицо каменное, никаких эмоций. Подошли и ребята из местных, пара парней в спортивках, которые просто стояли у ограды, лузгая семечки. Пришли чисто «почтить», а на самом деле посмотреть, кто приехал на похороны. В Бирске информация стоила дороже денег. Гроб спустили на веревках, и сразу стало ясно — дело дрянь. Толя, вцепившийся в лопату, не справлялся: его мотало из стороны в сторону, ноги в стоптанных ботинках скользили по жирной кромке ямы. Я поглядывал то на него, готовый в любую секунду перехватить черенок, то на Митю. Митя стоял как вкопанный. Просто застыл ледяным изваянием у самого края черного провала. Я пытался считать его лицо, но не мог — не понимал его эмоций. То ли он был в глубоком оцепенении, то ли его просто выключило из реальности. Когда Толя в очередной раз пошатнулся и чуть не ухнул вниз вслед за гробом, я не выдержал. — Сдрисни отсюда, дядь Толь! — гаркнул я, выхватывая у него лопату. — Иди, помяни за оградкой, пока сам в землю не вошел. Я кивнул Вовану, молча скинул кожанку, и мы принялись за работу. Земля ложилась на дерево тяжело, с сырым, плотным звуком. Каждый бросок отдавался у меня в пояснице. Я чувствовал, как капля пота защипала глаза, а кожа на ладонях горит от грубого дерева лопаты. На всякий случай поглядывал то на копошащегося Толю, то на Митю. Потом ставили крест. Обычный, сосновый, пахнущий свежим спилом да лесной горечью. Я вогнал его в рыхлую землю, и он встал там, перекошенный, Митю в этот момент резко развернуло. Не глядя ни на кого, расталкивая плечом собравшихся бабок и шатающегося Толю, он быстро побрел прочь, вглубь старого сектора, где кресты стояли так густо, что казались частоколом. Я воткнул лопату в рыхлый бок могилы и вытер ладони о джинсы, хотя толку от этого было мало — грязь въелась под кожу, в самые трещины. Вовка, он же Крокодил, выдохнул, потянулся всем телом и выудил из кармана фляжку. Отвинтил крышку, и по воздуху сразу поплыл резкий, бьющий в нос запах спирта. — Ну, — Вовка протянул фляжку мне, глядя в упор своими немигающими глазами. — Давай, Костян. Помянем деда. Чтобы земля пухом, и чтобы нам там не скоро оказаться. Я посмотрел на фляжку, на его руку. В горле стоял сухой, колючий ком. Желудок просто скрутило спазмом при одном виде алкоголя. — Не буду, — отрезал я и отодвинул его руку. — Как знаешь. А я приму, а то зябко тут как-то. Слишком много тишины для одного дня. Вовка пожал плечами, не обидевшись. Ему-то что — он человек кремень, у него всё просто: покойник в земле, спирт в горле, машина в кустах. Он приложился к горлышку, сделал пару мощных глотков, даже не поморщившись, и шумно выдохнул. Он закрутил крышку и сунул флягу обратно. Видно было, что его начало потихоньку «развозить» — не так, чтобы в хлам, но взгляд стал чуть более масляным, расслабленным. — Слышь, Вов, — я забрал у него ключи от шестёрки, которые он уже по привычке крутил на пальце. — Тогда я поведу. Ты уже «причастился», а мне надо руки чем-то занять, чтобы не тряслись. Да и дорогу помню. Вовка хмыкнул, глянул на свои ладони, потом на меня. — Ладно, рули, шеф. Кстати, куда малой сиганул? — Придёт, никуда не денется, — уверил я, в первую очередь себя. Мы остались стоять у свежего холма, дожидаясь, пока Митя придет в себя где-то там, в глубине кладбищенских дебрей. Толя наконец затих, приткнувшись к соседней оградке, а Вовка-Крокодил неспешно докуривал вторую сигарету, пуская дым в серое небо. Вовка, вопреки своему прозвищу, вдруг проявил какую-то странную, неуместную сейчас деликатность. Он подошел к тем самым бабкам-соседкам, которые всё никак не могли успокоиться, и начал их негромко утешать. Видеть, как этот громила в кожанке, от которого за версту веет разборками и трассой, кивает старушкам и что-то вкрадчиво им втирает, было странно. Будто я смотрел кино с плохим дубляжом. — Ну, будет вам, мамаши... Отмучился Иваныч, — гудел его бас. — Зато теперь в покое. Сами же знаете, время сейчас какое — на земле ловить нечего. Пока он занял их делом, я отошел на пару шагов и начал изучать могилы по соседству. Деда прикопали в старом секторе, где памятники уже вросли в землю и покрылись лишайником. Я читал имена: «Иванов И.И. 1920–1992», «Петрова А.С. 1915–1990»... Странное чувство. Все эти люди прожили целые жизни, воевали, строили что-то, а теперь лежали здесь, под моими грязными ботинками. В голове бродили мутные мысли. Казалось, что кладбище — это единственное честное место в городе. Тут никто не «быковал», не качал права, не пытался кинуть на бабки. Всё было предельно ясно: либо ты сверху, либо ты снизу. Я оглянул свои руки. Те самые, что вчера сжимались в кулаки, а сегодня вгоняли крест в землю. Грязь забилась под ногти так глубоко, что казалось, она теперь часть моей анатомии. Эмоции? Нет, на похоронах у меня не было эмоций. Была только работа: спустить, закопать, выстоять. Я просто считал удары лопаты. Раз. Два. Три. Металл с хрустом входил в плотную, жирную землю. С каждым ударом я забивал свои чувства глубже, под этот самый чернозем, чтобы они никогда не вылезли наружу. Бабки, наверное, подумали, что я каменный. Вот шкет, морда кирпичом, даже глазом не моргнет. Поди, в душу плюнули бы, если б знали, что у меня там внутри не горе, а просто механический счетчик. Вовка закончил с бабками, подошел ко мне и снова протянул флягу. — Помянем? Я посмотрел на спирт. Желудок будто узлом завязали. Слишком много всего было. — Не, Вов. Не идет. Ты пей, если надо, а я... — я похлопал по карману, где лежали ключи от шестёрки, которые я забрал у него ранее. — Я поведу. Руки чешутся за руль сесть. Вовка хмыкнул, сделал снова глоток прямо из горлышка и вытер рот рукавом. Митя всё не возвращался. Прошло уже минут сорок, бабки потихоньку разошлись, потянув за собой спотыкающегося Толю, а Вовка-Крокодил уже успел вполовину опустошить фляжку. — Чё он, где там? — Вовка сплюнул под ноги. — Сходи глянь, Костян. А то нам еще надо из этой глуши выкатиться. Я молча кивнул и пошел по тропинке, по которой скрылся Митя. Я продирался через густые кусты сирени, чьи ветки хлестали меня по лицу, перешагивал через ржавые, вросшие в землю оградки. Кладбище здесь заканчивалось обрывом, за которым начинался заброшенный пруд. Я вышел к воде и замер. После всей этой кладбищенской серости, запаха прелой земли и перегара дяди Толи, это место казалось каким-то нереальным. Пруд был как кусочек рая, упавший в этот депрессивный погост. Вода в нем была прозрачная, спокойная, а вокруг цвело что-то сладкое, медовое, такой густой и вкусный аромат, что меня на мгновение одурманило. А вот и Митя, сидел на бревне, ссутулившись так, что острые лопатки выпирали сквозь пальто. Он не просто смотрел на воду, а методично, с каким-то странным упорством ковырял ногами влажный песок и мелкую гальку у корней березы. Носок его ботинка уже потемнел от сырости, но он продолжал рыть эту маленькую, бессмысленную ямку. — Дим, — с твердостью в голосе позвал я. Но почему опять ‘Дим’?! Он вздрогнул так резко, будто я его током ударил. Камень, который он, видимо, все время теребил в руке, выпал из рук, а ботинок замер, наполовину зарытый в развороченный песок. Митя моргнул, глядя на меня широко раскрытыми, расфокусированными глазами, словно только что вынырнул с десятиметровой глубины этого пруда. — Ой... — выдохнул он, быстро вытирая руки о штаны. —... а я что, засиделся, да? Извини! Чё-то засуетился, начал поспешно вставать с бревна, чуть не поскользнувшись на той самой колее, что нарыл ногами. Мне показалось, что я выдернул его из другого мира в этот гребанный Бирск на погост. — Ладно, сядь... не торопимся, — мирно сказал я. Митя, который уже подорвался было бежать, замер на полуслове. Он как встал, так и присел обратно, медленно, словно у него внезапно кончились силы. Снова уставился на воду, в неподвижную зеркальную гладь, которая так странно контрастировала со всем этим кладбищем. Я подошёл к самому берегу. Присел на корточки, глядя на свое отражение. Из глубины на меня смотрел какой-то чужой, кем я не хотел быть. Зачерпнул ладонями холодную воду и начал методично отмывать руки. Глина из-под ногтей выходила неохотно, смешиваясь с водой в серые разводы, баломутя воду. Потом я набрал полные горсти и плеснул себе в лицо. Вытер лицо рукавом, подошел к бревну и сел рядом с Митей. Старался держать дистанцию. Мы просидели пару минут молча. Пахло тиной, сладкими и чем-то таким, чему в нашей жизни места не было. Митя по-прежнему смотрел в одну точку. — Хорошее место, — выдавил я, чтобы хоть как-то перебить тишину. Голос прозвучал хрипло, я невольно прокашлялся. Надо было, конечно, молчать и не разводить лирику. Митя едва заметно кивнул, прижимая локти к бокам. Я смотрел на пруд и думал о том, что Вован там, у тачки, сейчас, наверное, уже бесится. Но… нужно было еще пару минут этого «рая», прежде чем мы вернемся на погост и в машину, где пахнет перегаром Крокодила и смертью, которую мы только что закопали своими руками. — Кость... — сказал Митя, не отрывая взгляда от воды. — Ты же помнишь пруд за старым коровником? Который высыхал, когда мне было лет семь? Я замер, пытаясь вытащить это воспоминание из-под завалов всего того мусора, что накопился в голове. — Мммм… да, что-то такое помню, — ответил я, глядя, как капля воды срывается с моего подбородка. — Его тогда за лето в лужу превратило. Грязь одна осталась. —... мы же тогда мальков из той жижи спасали? — он вдруг слабо улыбнулся, и эта улыбка на его нём сейчас выглядела совсем странно. — Смешно было. Мы все в тине, ведро течет, а мы их поштучно вылавливаем, будто это золото какое-то. Я невольно хмыкнул. Память подкинула картинку: два шкета, по колено в вонючем иле за коровником, пытаются перехитрить неизбежность. У меня тогда все трусы были в ряске, а дед потом крапивой по шее добавил за то, что в грязь полезли. Тут меня неожиданно прорвало. Я засмеялся громко, хрипло, так, как никогда за последние пару месяцев не смеялся. От этого сжало даже связки. Я оголил зубы, чувствуя, как мышцы лица, привыкшие к каменной маске, судорожно сокращаются. Я сам себя не узнал: смеяться на краю кладбища после того, как только что зарыл человека. Митя от этого звука буквально застыл. Он замер, впившись в меня своим взглядом, будто увидел сумасшедшего. Но через секунду эта зараза передалась и ему. Он тоже улыбнулся — несмело, одними уголками губ, но искренне. Его глаза при этом были какими-то красными. Видно было, что слезы стояли в горле, подкатывали к векам, но он их сдерживал из последних сил, чтобы не сорваться при мне. Он явно был сентиментальнее меня, мягче натурой. Я-то уже давно привык всё выжигать внутри, а у него там еще что-то живое ворочалось. — Ну и придурки мы были, — выдавил я сквозь остатки смеха. — Мальков они спасали... В дырявом ведре. Моя улыбка была какой-то пугающе искренней. Я чувствовал, как растягиваются губы, как обнажаются зубы, и это было почти больно. Я не помню, когда в последний раз так улыбался и кому... И в этот момент, почему-то, мне до жути захотелось расплакаться. Прямо там, на бревне. Не от горя по деду, а от этой внезапной, острой доли счастья, которая пробилась сквозь всю грязь и мрак последних дней. Это было как короткое замыкание: когда тебе так плохо, что любой проблеск тепла кажется чем-то запредельным. Митя так и застыл, не отрывая от меня глаз. Я видел, он что-то давил в себе ради меня. — Дураки, — шепнул я, и в горле встал такой колючий ком, что смех мгновенно оборвался. Я резко отвел взгляд на воду. Чувствовал, как холод от бревна пробирается сквозь штаны. Митин взгляд переместился с воды на мою правую руку, которая лежала на колене. — Это откуда? — спросил он. Я опустил глаза. Поперек ладони, почти до самого запястья, чернел свежий, рваный порез. Видать, когда мы с Вованом ковырялись в земле, я напоролся на какой-то острый корень или обломок старой ограды, скрытый в грязи. Кровь уже загустела, смешавшись с черноземом в уродливую корку. Я даже не заметил, как это случилось — там, у ямы, боли не было, было только одно сплошное оцепенение. Митя медленно протянул руку. Его указательный палец, ледяной, как вода в этом пруду, едва коснулся края раны. Он провел им вдоль пореза, осторожно, будто проверял, настоящий он, я или нет. Я непроизвольно выпрямил пальцы, ладонь одеревенела от напряжения. Перестань это делать. Просто, черт, возьми и перестань. Что он делает? Зачем он лезет туда? Его ледяной палец на моей ране казался горячими углями. У меня всё перемешалось: яростное желание схватить его за эту руку, повалить на землю, прижать к этой пахучей траве и... не знаю. Злиться. Орать. Выплеснуть всё то паршивое, что накопилось за эти два дня, на него, потому что только он и был рядом. Я резко отдернул свою руку, будто обжегся, и сжал её в кулак так сильно, что порез снова запульсировал. — Ерунда, — бросил я, и мой голос прозвучал как удар хлыста. — Зарастет. На мне как на собаке. Я вскочил с бревна, почти оттолкнув его плечом. — Ладно, вставай, — я заговорил быстро, по-деловому, возвращая себе привычный тон. — Хорош сидеть. А то Вован решит, что нас похитили или прижучили по дороге. Его рука так и осталась висеть в воздухе, там, где только что была моя ладонь. Он медленно поднялся, как-то виновато шмыгнув носом. Сентиментальность в сторону, Костя. Мне нужно было сесть за руль, почувствовать тяжесть машины и уйти в занос на первом же повороте, чтобы вытрясти из головы ‘райский пруд’. Когда мы вышли к шестёрке, Вован уже нервно расхаживал у капота, похлопывая ладонью по крыше. — Ну вы че, пацаны? — пробасил он, сплевывая на обочину. — Я уж думал, вы там решили прописаться. Пора рвать когти, время — деньги! Я подошел к нему вплотную и молча напомнил. — Я поведу. Тебя развезло, а мне дорога нужна. Сейчас. Вовка хмыкнул, глянул на мою взвинченную рожу, но спорить не стал. Когда я завёл шестёрку, ладонь снова напомнила о себе. Боль была тупой и правильной. Она приводила в чувство. Звук двигателя перекрыл тишину кладбища. Митя молча нырнул на заднее сиденье. — Ну что, караси... — прошептал я, втыкая передачу так, что коробка клацнула. — Поплыли. Мы рванули с места. Хватит о мальках и дырявых ведрах. Уже взрослая жизнь.