Похороны под Бирском

> Дорогой читатель! Не читай главу в общественном месте. Автор советует. > Слушайте, автор очень старался без соплей, но так же без жести. Так же хотелось сделать главу реалистичной, чтобы не было чувства сказочки. Глава просто длиннющая. Совсем не расчиталось.... Кароче, хз че вышло - не знаю. Удачи! (SOS) > Ваш отзыв = моё вдохновение! <3 > Автор будет рад, если укажите на возможные ошибки, или на сбои в логике работы. ______________________ Вечер свалился на поселок быстро и сыро. Я сидел на облупленном крыльце, вглядываясь в серые, размытые сумерки, и курил одну за одной. В пальцах была зажата дешевая, стыреная у Крокодила «Астра» без фильтра — злая, продирающая горло до самой печенки. Табак уже давно горчил на языке, выжигая рецепторы, но мне было мало. Хотелось затянуться так, чтобы легкие вывернуло наизнанку. В башке всё еще крутился этот мой уход: «Всё, Дим...». Красиво, блин, соскочил. Решительно. Прямо мастер спорта по истерикам, а не мужик. Только вот внутри припекало так, будто я в костер сиганул. Ну, а теперь он тупо обугливал всё внутри, превращая мою хваленую пацанскую выдержку в какой-то мусор. Я сплюнул под ноги, прямо в разъезженную землю. Из раскрытого окна где-то у соседей хрипела кассета: какой-то дешевый кабацкий шансон на всю катушку. В воздухе густо воняло дымом. Кто-то на участках жег прошлогодний мусор, или ещё что-то тому подобное. Я бросил бычок в мутную лужу, дождался характерного «пш-ш», медленно встал, разминая затёкшую спину. Мазнул взглядом по двору. Белье так и висело на “моей любимой” веревке, никто ничего так и не снял. Ей бы сейчас удавиться... но она была “занята”. Серега вывалился из дома в приподнятом настроении — ну, а как же, — на ходу застегивая куртку. На затылке у него чудом держалась засаленная кепка, а в углу рта дымилась сигарета, которую он ловко придерживал губами, не вынимая. За ним, кутаясь в платок, семенила его пассия, стараясь не вляпаться в апрельскую жижу. — О, Костян, ты че тут кукуешь? — Серега весело оскалился, блеснув в сумерках парой золотых зубов. Эти его «фиксы» меня подбешивали. Как начнет лыбиться, так прямо в глаза слепит, чисто цыганский барон местного разлива. — Короче, мы с бабой в баню к соседям навострились. Пойдете с нами? Там посидеть можно, выпить-закусить... Хозяин нормальный мужик, недавно переехал сюда, места всем хватит. Давайте, че киснуть? Я посмотрел на него как на пустое место. У меня мир внутри в труху рассыпается последние пару дней, а этот в баню навострился, зубами золотыми сверкает. Конечно, Сереге дед сдох — так гора с плеч, теперь гуляй не хочу. — Нет, — отрезал я, и мой голос прозвучал так, что Сереге точно не пришло бы в голову спрашивать второй раз. — Митю возьмите. Только не спаивайте его там... ясно?! А я тут останусь, спать пойду. Завтра ехать рано, подъем по свистку. Серега только хмыкнул, поняв, что лезть ко мне сейчас — себе дороже. В его глазах я, небось, выглядел как цепной пес. — Ну и ну, — он примирительно махнул рукой, поправляя кепку, и выпустил густую струю дыма. — Ладно, бывай, раз такой серьезный. Митяй, слышь? Собирайся, пошли кости греть! Там Колян «Агдам» притащил и мафон «Интернационал», девки уже вовсю хвосты пушат! Не знаю, где он увидел Митяя, но надеюсь, тот принял "приглашение". Я развернулся, не ища глазами брата и не дожидаясь, пока Серега начнет меня дальше лечить за "правильный” образ жизни. Дверь скрипнула, как несмазанная телега, да так, будто тоже меня осуждала. Не хотела впускать в дом. В доме сразу накрыло тишью, и от этого внезапно стало как-то странно по-домашнему, впервые за несколько дней в этом доме. Я прошел по темному коридору, задевая плечом чьи-то висящие куртки. Даже выдохнул — наконец-то. В башке была мысль: «Слава богу, один». Хватит с меня этой социализации. Хотелось просто завалиться на раскладушку, уставиться в потолок и чтобы ни одна живая душа не лезла в душу со своими приколами. Но не пошел сразу в комнату. Походил по дому, как хозяин на обходе, кайфуя от того, что никто не мельтешит перед глазами. На стене, почти вместо обоев, висел огромный, на всю стену, плакат со Шварценеггером из «Терминатора». Явно не дед вешал. Арни стоял в кожанке, с дробовиком и в темных очках, весь такой непробиваемый и крутой. «Тебе хорошо, — подумал я, — ты железный, у тебя внутри микросхемы, а не этот кисель». Рядом календарь за лохматый 85-й год с девицей на капоте какой-то иномарки. Висел чисто из-за девицы. Хотяя.... через несколько лет опять бы пригодился. Слева на полке пылились хрустальные вазы — гордость покойной бабули, только в них теперь лежали только сухие мухи да копеечные медяков. После этого ‘круга почёта’, я наконец дошел до комнаты, уже предвкушая, как сейчас вытяну ноги один на один с собой. Буквально рухнул на эту проклятую раскладушку. Сетка противно звякнула, прогибаясь под моим весом почти до самого пола. В зубах застрял какой-то сухой колосок… подобрал на улице, забыл "дожевать". Я старательно выплюнул его и замер, уставившись в стену. Прямо перед глазами был старый ковер. В детстве я мог часами его изучать, возить пальцем по этим бесконечным узорам, представляя, что это карты неведомых стран или лабиринты. Сейчас эти красные и черные завитушки только рябили в глазах, напоминая о том, как всё вокруг запуталось. Раньше узоры вели к выходу, теперь они смыкались кольцом. Митяй, Серега с кралей ушли, и воздух в доме будто сразу поменялся. Стал чище, прохладнее. Я закрыл глаза. В висках стучало, тяжелыми молотками вбивая в череп одну и ту же мысль: ни черта мы не сделали из того, что планировали... никакой ясности, одни вопросы. Но зато хоть положили деда в землю, закрыли этот счёт. Теперь надо оставить всё как есть и ехать. И хоть просто рвать когти от безысходности. Я ждал завтрашнего дня, как приговоренный ждёт рассвета. Потому что знал: если завтра я не уеду, то этот дом, этот ковер и этот Бирск вытянут из меня всё, что осталось. Сожрут и не подавятся.

***

Прошло, может, минут пятнадцать. Я только-только начал проваливаться в какую-то муть про деда и ковер. Внезапный скрип. Громкий, сухой, прямо над ухом. — Спишь уже чтоль? — негромко спросил знакомый голос с явной ноткой возмущения в интонации. Я вздрогнул всем телом, едва не слетев с узкой раскладни. Сердце моментально ухнуло куда-то в желудок, а потом забилось в горле. В 90-х такие резкие пробуждения ничего хорошего не сулили, обычно за ними следовал либо шмон, либо конкретный замес. Митя стоял неподвижно, засунув руки в карманы брюк. Чувствовал, что от него исходило какое-то напряжение, что, казалось, коснись его и ударит током. — Думал, ты с ними ушел, — бросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал и принял привычную уверенность. Пытался всё ещё сфокусировать взгляд, приподнявшись и облокотив ‘спину на локти’. — Чё не пошел? — Мы реально завтра так и поедем? — спросил он, и в его голосе прорезалась какая-то глухая, злая тоска вперемешку с возмущением. — Ничо не сделав? Просто всё вот так оставим? Он, блин, ответил вопросом на вопрос, застыв в полутора метрах от меня. Света в комнате не было — так, сизое марево из окна, в котором я мог видеть только его края, неясный контур плеч и головы. Сволочь, будто под дых ударил. Я с трудом сглотнул, чувствуя, как внутри всё заскребло от его тона. В этом «ничо не сделав» было много всего… — Да, — ответил я, стараясь звучать максимально безразлично, как и положено человеку, который «всё контролирует». — Крокодил отвезет. Я договорился, всё на мази. В пять подъем, поэтому отбой. Ну, по крайней мере, для меня. Я демонстративно отвернулся к стене, натянув плед повыше, давая понять, что базар окончен. Но Митя не сдвинулся с места. Его присутствие давило, занимая всё пространство комнаты, вытесняя кислород. Он промолчал, но я чувствовал, как зараза сверлит взглядом мою спину. Я уже закрыл глаза, пытаясь с силой вжать себя в эту алюминиевую конструкцию и окончательно провалиться в забытье. Но тут почувствовал, как край этой распердушки уходит вниз. Он вдруг присел рядом. Старая сетка жалобно и громко скрипнула, почти взвизгнула на весь пустой дом принимая его вес. Я не стал поворачиваться. Просто замер, так и уткнувшись носом в пыльную стену, прямо перед узорами этого чертова ковра. — Ты че удумал? — прошипел я, и всё еще старался не открывать глаза. — Она же не выдержит, развалится к чертям! Голос мой в тишине прозвучал как скрежет ржавой пилы. Я спинным мозгом чувствовал, как чем дольше Митя сидит, тем больше прогибается под нами металл. — Мы не как раньше, — продолжил цедить я в стену, стараясь, чтобы мой шепот звучал как можно отпугивающе. — Сто пятьдесят кило с плюсом на двоих она точно не выдержит. Раньше мы шкетами были, а сейчас... Ща как жахнемся. Он что, глухим стал... Вкрадчивыми движениями медленно лёг со мной рядом на спину, втискиваясь в узкое пространство между мной и краем. Его острое плечо вонзилось мне прямо между лопаток, а алюминиевый каркас раскладушки снова лязгнул. Места не было от слова совсем. Я чувствовал, как сетка натянулась до предела, готовая вот-вот лопнуть и выстрелить пружиной кому-нибудь в глаз. Раньше, в глубоком детстве, ещё до всей этой рыночной мути и развалов, мы так часто ложились. Валялись рядом на этой самой распердушке — тогда она еще была новой, крепкой, и мы на ней помещались со свистом. Особенно после обеда было приятно на неё прилечь с полными животами. Часами напролет мы ваяли какие-то байки, травили анекдоты или спорили о какой-то ерунде, особенно по вечерам, пока дед не прикрикивал басом из соседней комнаты или кухни. Вместо телика, который вечно рябил, мы могли часами втыкать в какую-нибудь затрепанную газету или разглядывать тот самый атлас, водя пальцами по синим пятнам океанов. Мы тогда всерьез обсуждали, что свалим в кругосветку, и места на этом узком куске брезента хватало обоим. Мир был понятным, и впереди было только вечное лето. Но сейчас, в 90-х, когда у каждого за плечами был свой груз дерьма, это «рядом» ощущалось иначе. — Мить… — выдохнул я уставшим доканавшимся голосом в темноту, не оборачиваясь. Я сбавил прежний тон, потому что кричать или быковать сил уже не осталось. — Иди давай... мы уже не подростки. Иди к себе. Митя промолчал, а потом я почувствовал, как он еще сильнее вжался плечом в мой позвоночник, как нарочно. — Кость... а если честно. Тебе бы что больше понравилось: что я бы тебе тогда ударил или что я бы тогда ничего не делал? Блять. — Чё-ё? — я резко развернулся к нему, забыв про разваливающийся каркас, и про дистанцию. Митя повернулся одновременно со мной в мою сторону, и раскладушка под нами издала такой звук, будто в неё забили последний гвоздь. Сетка, казалось, будто прогнулась до самого пола, мы почти коснулись задницами крашеных досок. Я случайно наткнулся своим коленом на его и сразу отдернулся. В тусклом свете фонаря из окна я увидел, как уголок его рта пополз вверх. Не добрая улыбка. Митя коронно, почти ‘издевательски’ усмехнулся, намеренно медленно оголяя зубы. Сука, в этом было столько превосходства, что меня моментально выбесило. Ещё этот его ровный с рождения прикус, тоже вызывал ‘определенные’ эмоции. Внутри всё взвилось на дыбы, эта его манера почти всегда выводила меня из себя. Он как будто всегда знал, когда так нужно было специально сделать, чтобы вызвать у меня спектр разных эмоций. Будто он, мелкий, вдруг стал здесь главным, а я так, прибился сбоку. — Блядь… — из меня глухо вышел воздух. Я резко выбросил руку, сгреб его за ворот рубашки и притянул к себе. Сетка раскладушки снова натужно хрустнула и мы оказались нос к носу. Я дышал ему прямо в лицо, чувствуя, как внутри всё зудит от желания просто выкинуть его из комнаты. — Пошел отсюда нахрен, — проговорил я медленно, почти шепотом, но так, чтобы каждое слово впечаталось. — Слышишь? Свали на свою шконку. Задержал его на секунду, глядя прямо в глаза, а потом коротким, резким движением оттолкнул от себя, спрятав свой взгляд. Митя качнулся, раскладушка снова взвизгнула. Он не стал огрызаться или лезть в бутылку. В сизом сумраке я увидел, как его лицо вдруг дрогнуло. Весь этот напускной гонор смыло в секунду, как фальшивую краску. Он смотрел на меня, и это было лицо того самого брата из детства — искренне растерянное и до краев полное какой-то детской, незаслуженной обиды. У него даже губа, наверное, чуть дернулась, будто я его не просто толкнул, а предал прямо здесь, на этой гнилой сетке. Митя повисел так надо мной и, наконец, начал медленно подниматься, собираясь уйти, и как назло в этот момент старый металл, сволочь, не выдержал. Раскладушка под нами дернулась, раздался сухой, скрежещущий звук — видать, пазы выскочили из петель или фиксатор окончательно слизало. Край сетки резко и с грохотом просел на ярус ниже, почти до самого пола. Я инстинктивно дернулся, чтобы не кувырнуться, и рука сама, быстрее мыслей, метнулась к Мите. Я зацепил его за локоть, мертвой хваткой вцепившись в плотную хлопковую ткань его рубашки, пытаясь удержать равновесие. Митя так и замер, нависая надо мной в полумраке, одной ногой уже на полу, а другой упираясь в перекошенный каркас. — Я же сказал... — выдохнул я сквозь зубы. Голос был совсем без сил, пустой какой-то. Как будто я всегда был прав, и прав даже на этот раз. Раздражение вытекло из меня вместе с тем металлическим лязгом. Я сам не заметил, как продолжал держать его за локоть. Пальцы крепко впились в руку, хотя ‘опасность’ уже миновала. Мы застыли в этом нелепом, перекошенном положении. Митя смотрел на меня сверху вниз, его лицо как-то чувствовалось совсем некомфортно близко к моему. Я слышал, как свистит воздух из его носа. Обида на его лице никуда не делась, но теперь к ней примешалось что-то ещё, немного злее. — Кость, пусти, а... — тихо, почти одними губами произнес он с серьезным тоном, которого я даже слегка испугался. В этом «а», казалось, было накоплено много всего: и усталость от моих качелей, и та самая обида, которую я только что увидел. Я резко разжал пальцы, будто обжегся о его локоть. Моя рука бессильно упала на брезент. — Да пущу я тебя... — буркнул я. — Куда хочешь иди… После секундной паузы он внезапно спросил: — …и в Москву…? Вопрос прозвучал так неожиданно, что меня на мгновение передергнуло и я перестал дышать. Показалось, что меня будто тупым ножом в живот резанули… медленно так, с нажимом. Я сглотнул тяжелый ком в горле, он всё так же не оборачиваясь. Я почувствовал, как моё лицо само собой изменилось: скулы, которые я так старательно держал каменными, дрогнули, а в глазах появилось что-то такое, чего Мите видеть точно не стоило. Я опустил взгляд, уставившись куда-то вниз, задумчиво уложив голову на подушку, уставившись куда-то в пространство перед собой. Я не смотрел на Митю, но кожей чувствовал его застывший, тяжелый взгляд, ожидающий от меня кого-то конечного слова по этому поводу. Если честно, стало как-то по-настоящему не по себе. В груди поселился какой-то холодный страх, какой может быть, например, перед прыжком в темноту. Я ведь просто ляпнул, чтобы закрыть пустой разговор, чтобы он отвял, а он… принял это всерьёз? Ясно было: чем больше я строю из себя последнюю сволочь, тем сильнее он будет хотеть свалить из Тольятти и не оглядываться. В конце концов он уже взрослый самостоятельный человек, а не ‘младший братик’, как раньше. Но как будто всё теряло смысл, как только я представлял эти будни... без его присутствия, даже отдельно, в соседней комнате. Да, мы особо не общались, но… он как будто был единственным мостом к тому моему я, которое ещё умело нормально дышать, а не оскаливаться. Давал своей наивностью веру в будущее, что всё изменится и даже тот старый Костя, который был ещё налегке, сможет ‘вернуться’. Тяжело было признавать. Ведь если я продолжу вытравлять его из своей жизни, то он уедет, даже ничего не сказав, просто в один день, я от этого захлебнусь один в своём дерьме. Почувствовал, как под ребрами начала давить тупая боль. Даже не заметил, как глубоко ушел в этот свой ‘тупняк’, и что реальность вокруг просто перестала существовать. Кажется, Дима всё еще был здесь. Остался висеть рядом на локте, не понимая, куда я вдруг улетел. Чувствовал, что его взгляд в упор, пытаясь дождаться, когда я поверну на него взгляд и что-то снова брякну. Опередил. — Кость… — негромко, почти шепотом позвал он, с ноткой нескрытной тревоги в голосе. Я так и не шевельнулся. Его голос едва пробился сквозь мои эти думы. — Кость…?! — уже чуть настойчивее повторил он, наклоняясь ближе. В его интонации скрывался уже какой-то ужас. Давно я так не цепенел. Глаза были открыты, но я не видел ничего перед собой. Только серую бесконечную трассу до Москвы. Митя подождал еще немного, я чувствовал, как он удивленно вглядывался в мой профиль, пытаясь вычитать там хоть что-то. А я не реагировал, даже не дрогнул. И не то, чтобы я хотел этим вызвать у него что-то назло, скорее сил не было подавить в себе накатившие мысли и сделать табло кирпичным. А показать слабость я не мог. Наверное, для него я сейчас выглядел как человек, который внезапно отключился прямо с открытыми глазами. — Я. Никогда. Не. Буду. Тебя. Просить. Оставаться. — выдал я, как будто за меня внутри это сказал кто-то другой, нарочно разделяя каждое слово, словно вбивал сваи в фундамент. Голос мой принял какой-то взрослый слегка утешающий тон, от которого веяло странной осознанностью. Он прозвучал твердо, по-мужски, но в нем откуда-то взялась несвойственная мне доброта, не какая-то сопливая ласка... а глубокое, спокойное признание факта: если он решит, наконец, уйти, а он решит… он уйдет, и я не встану в дверях. Его рука, на которую он опирался, чуть дрогнула, я услышал, как он почти перестал дышать, переваривая эту мою странную честность. Весь его напор, всё желание достучаться до меня будто наткнулись на эту гранитную плиту моих слов. После этого в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в углу за обоями осыпается штукатурка и тикают часы из коридора. Я всё ещё лежал и смотрел куда-то мимо него. Я так и лежал на боку, к нему лицом, неподвижно вжимаясь щекой в подушку. Он глядел сверху вниз на этот мой очередной перформанс, уже какой по счёту за эту поездку. Наверное, так он и думал: опять Костя начал. И вдруг я почувствовал телом звук, как он медленно наклонился. Его свободная ладонь тяжело легла мне на голову — где-то сверху, задевая ухо, зарываясь пальцами в волосы и прижимая меня к подушке. Не грубо, но как-то крепко. В следующее мгновение я ощутил, как он едва заметно поцеловал меня куда-то в лоб, почти в самые корни волос. Погоди, что? Он ещё как будто хотел задержаться так чуть дольше, может, прижаться сильнее, но я от этого неожиданного жеста буквально охренел настолько, что весь мой задумчивый ступор испарился в долю секунды. Инстинктивный испуг заставил меня как всегда резко дернуться, я моментально поднял своё лицо навстречу к его, сбрасывая его руку. Так мы оказались нос к носу, деля эту несчастную перьевую подушку, из которой перья порой вылезали и кололи кожу. Воздух на двоих стал общим. Он точно знал, что я опять так среагирую. Он меня касался, зачем-то проверял мои эмоции, которые постоянно были одинаковые, и словно ждал каждый раз чего-то другого, испытывал моё терпение. Я слышал его тяжелое, сбившееся дыхание, снова в ожидании ‘своей гибели’. Через секунду почувствовал, как он начал паниковать. А мне тогда невольно показалось, что мой собственный страх встретился с его. — Кость… — выдохнул он мне в лицо, его голос надорвался, задрожал. — Кость… — повторил он в панике второй раз. Митя начал судорожно отдаляться, буквально отползая назад, куда только мог, теряя равновесие на перекошенном углу каркаса. В этой темноте комнаты я смог увидеть в его глазах такой жуткий ужас от собственного поступка, будто он только что совершил что-то непоправимое, за что нет и не может быть прощения. — Кость, прости… — шёпотом сказал он, и эта дрожь в его голосе резанула. Казалось, он даже не пытался защититься. Он просто пятился. Вытягивал медленно свою руку между нами, облокачиваясь на нее, чтобы в случае чего хотя бы как-то защититься от меня. Смотрел на него, и меня изнутри начало выворачивать от всей этой картины. Видеть Митю таким раздавленным, виноватым, молебным взглядом и с этим голосом было почему-то невыносимо тошно. Хуже, чем под стволом стоять. В голове набатом забилась мысль: я же не стою этого. Ни этого взгляда, ни этой заботы, которой он меня обкладывал, как ватой, чтобы я окончательно не посыпался. Он всегда был где-то рядом: когда я быковал, когда тупил, когда желчью исходил. Не заслужил ни этого странного нелепого поцелуя в лоб, ни этой его преданности собачьей. В этих гребаных 90-х я давно уже оброс чешуей, стал жестким, как подошва кирзача, а он умудрялся из-под этой чешуи что-то живое вытягивать. И даже сейчас, когда он сжался там, в полуметре, ожидая от меня расправы, мне стало противно от самого себя. Не он должен был просить прощения. Не он. Что-то горькое подступило к самому моему горлу. Глядя, как он трясется от этого своего «прости», я понял, что если сейчас промолчу, то окончательно его добью. А если я его добью, то это всё равно, что самому себе пулю в затылок пустить. Не соображая, что творю, и не давая себе времени включить мозги, я снова на инстинкте выбросил руку вперед. Мои пальцы намертво вцепились в его рубашку где-то на груди, сминая твердую хлопковую ткань в тяжелый узел. Рванул его на себя — резко, не оставляя ему шанса отползти ещё дальше. Очнулся, когда понял, что уткнулся губами в самый уголок его рта. Это был какой-то судорожный, ломаный жест, в котором смешались и благодарность за его заботу, и попытка заткнуть его, а так же попытка успокоить. Не понял себя. В ту же секунду сам пришел в ужас от того, что сделал. Так и замер, не разжимая пальцев на его груди, чувствуя, как под моей ладонью колотится его сердце. Холодный пот прошиб спину. Чувствовал его губы у своей щеки и понимал, что сейчас что-то нехорошее либо спасет нас обоих, либо окончательно превратит нашу жизнь в пепел. От этого рывка и прикосновения он даже не успел вскрикнуть, а как-то надрывно всхлипнуть — коротко, будто из него разом выбили весь воздух. Его целиком тряхнуло крупной, судорожной дрожью, и его рука инстинктивно взметнулась в упор мне. Ей он уперся в моё плечо, пытаясь оттолкнуть или защититься, но тут же его ладонь обмякла. Этот его всхлип… он почти выбил во мне все последние остатки брони, которую я так старательно наращивал годами. Чувствовал, как костяшки побелели, так крепко я сжимал его эту рубашку. Ох, я был в диком, первобытном ужасе от того, что творю. Понемногу начал ослабевать хватку, слегка отстранился, чтобы хоть как-то прочитать, о чем сейчас кричало его выражение лица, если кричало вообще. Опасно, очень близко. .... и что теперь? Я заметил, что от него уже не веяло таким резким ужасом. Теперь он выглядел так, будто я его спас из-под завала, и он теперь не знал, можно ли ему вообще дышать. А я… я чувствовал себя так, будто у меня внутри всё закоротило, даже руки начало сводить. Злость, гордость, свои законы, оно всё как-то полетело к чертям. Я чувствовал, как его взгляд пытался судорожно прочитать меня, и видел, как я так же в панике бегал глазами по его лицу. Он то кидал взгляд на мой рот, в ожидании слов, то на глаза, в ожидании эмоций. Вопреки страху, что меня за это в асфальт закатают, пусть даже Митя своими руками, я до боли захотел уткнуться в него не в лоб, не в уголок щеки, а как-то иначе что ли, не понял даже для себя как. Тут не как в драке, когда руки сами знали, куда бить. Сейчас мои пальцы, привыкшие к тяжести железа и руля, вдруг стали чужими и неповоротливыми. Захотел коснуться его лица, но не осмелился. Вообще не мог его как-то мягче этого привычного, жесткого, тронуть. Митя едва заметно подался вперед на меня, казалось он был в миллиметре. Я ощутил, как он словно мучительно искал, за что во мне ‘уцепиться’. Всё зависло в этом душном «между», не в силах ни отпрянуть, ни идти дальше. Мы оба нервно хватали ртом воздух, выхватывая кислород друг у друга прямо из-под носа. Я было уже дернулся к нему, ведомый какой-то дурью. Снова остановил себя. Внутри всё вопило: «Что ты творишь, Костян?!». Митю, казалось, тоже переклинило. Казалось, его глаза расширились от накатившей волны чистого ужаса. Я чувствовал, как его мелко трясет. Было физически больно: хотеть этого прикосновения и одновременно до смерти бояться его. Черт побери. Он… его сорвало, как чеку. Он решил никого не спрашивать и не уведомлять, находясь близко, он просто вмялся своими губами в мои. Это было как-то судорожно, смято и колко. А я, я был в полном ахере. Вцепился в него в ответ. Столкнулся с ним зубами. Было больно и неловко, но никого это не остановило. Было жадно, до боли, с привкусом горячечного жара. Мы судорожно ловили ритм вминаясь в друг друга. В голове пульсировало: «Пиздец. Теперь точно всё — приехали». Затем стало чуть мягче, но от этого стало только тяжелее. Его ладонь едва касалась моей шеи, а моя сама собой вцепилась ему в подбородок, пальцы крепко держали его, сминая эту его нежную кожу. Его пульс колотил мне прямо в пальцы. Носы упирались друг в друга. Надо было тормозить. Срочно! — Мить… — выдавил я, резко отстранившись. Голос был сиплый, сорванный, будто я полдня орал на морозе. Убрал свои руки вниз, подальше. Он убрал и свои. — Ммм? — почти шепотом, как-то очень чисто и доверчиво, на одной еле слышной высокой ноте мягко и коротко протянул он. Как будто он ждал, что я теперь с этим буду делать. А я лежал, чувствуя, что старый Костян остался где-то там, до этого момента, а этот новый — понятия не имеет, как теперь смотреть ему в глаза. Хотелось что-то объяснить, растолковать ему на пальцах, что мы творим дичь, что такое не прощают, но слова не находились. Мысли путались, как старые провода под капотом. Моя свободная рука, живя какой-то своей отдельной жизнью, проскользнула вниз, по его колену вверх, сминая ткань его брюк. Сам не понимая зачем — то ли оттолкнуть снова хотел, то ли просто удостовериться, что это всё не глюк от усталости. Наткнулся на его руку. Он попытался перехватить мои пальцы, как-то зафиксировать связь, но я тут же дернулся и не дался. Не мог выдержать этой внезапной нежности и готовности вот так просто взять и зацепиться за меня. — Кость... — выдохнул он, горячим и влажным воздухом, резко подвинувшись ко мне, едва коснулся моих губ словами. — Пойдем... туда... Каждое слово он выталкивал из себя через силу, робко, будто они были стеклянные и могли разбиться. Прервавшись на полуслове, он судорожно вдохнул и плотно сжал губы, облизывая их изнутри. — ...на кровать. Это «на кровать» он произнес так тихо, что я скорее считал это по губам, чем услышал. В его голосе дрожал какой-то запредельный страх перед собственной дерзостью, меня это вышибало. Ещё та беззащитность, которая так и исходила от него, пугала меня до боли в коленях. Мне было реально страшно. Очень страшно. Я допирал, что за этот переход с разваленной раскладушки на ту кровать напротив нам обоим придется платить очень и очень дорого. Он ждал моей реакции, замерев в миллиметре от моего лица. И, наверное, моё лицо просто светилось полным ахером. Не настаивал и не тащил меня — просто напросто стоял на коленях у самого обрыва и звал меня за собой. Мне казалось, я сейчас схвачу приступ. Сглотнул вязкую слюну. Собрался задницу в руки, как умный старший: — Мить… мы не можем этого делать. Выдавил из себя это, еле еле. Мои слова упали между нами, тяжелые и холодные, как гильзы на бетон. Я отвел взгляд в сторону, чтобы не видеть хотя бы пару секунд его глаз, которые вонзились меня и резали все это время. Воздуха не хватало и все внутри жгло. Я продолжил, и казалось, словно я карабкался вверх по скале на обрыве, как было тяжело это говорить: — Этого не должно было случиться. Вообще не должно было — голос постепенно окреп, но стал сухим и безжизненным. — Иди к себе. На свою …койку. Я снова сглотнул ком, и добавил самое паршивое, что только мог придумать: — И это придётся забыть. Ты понял меня? Да, мне хотелось, чтобы он ушел прямо сейчас, потому что еще минута и я бы сорвался, схватил бы его обратно. Он так и не двинулся. А я боялся даже дыхнуть, чтобы не выдать того, как мне на самом деле паршиво от того, что я его и сейчас прогоняю. Он едва заметно кивнул, и не дал мне договорить последние два слова, как только это «забыть» сбросилось с моих губ. Он снова придвинулся вперед и вцепился в меня, но на этот раз как-то мягко, почти умоляюще, перекрывая мне кислород и глуша любые попытки взывать к разуму. Я не смог ответить ему. Я вообще больше ничего не мог. Смотря на меня в упор, в его глазах была такая каша из боли и понимания, что мне захотелось завыть. — Ладно... — наконец выдохнул он, как-то мягко, соглашаясь со всем. «Ладно»… в этом «ладно» было: и покорность, и этот его ужас, и какая-то надломленная нежность, которую я только что попытался растоптать. Он не стал даже спорить. Я лежал на этой чертовой раскладушке, глядя, как он медленно отодвигается в темноту, и внутри у меня всё орало: «Пожалуйста, не слушай меня и делай мне вопреки, назло». Я молчал. В темноте и тишине комнаты любой звук был оглушительным. Я слышал, как он поднялся — осторожно, чтобы не скрипеть лишний раз полом, — и зашуршал вещами. Глухо звякнуло стекло. Митя нашел на столе стакан с водой, жадно, в несколько глотков хлебнул оттуда. Потом послышались быстрые, рваные шаги. Он как-то принимая весь пиздец последних пяти минут кинулся на свою кровать в углу. Пружины жалобно звякнули под его весом. Я лежал неподвижно, уставившись в потолок, и кожей чувствовал каждое его движение. Он затих, выдав напоследок еле слышный протяжный выдох куда-то в пустоту комнаты. Не долго же я вслушивался. — Чтоб тебя побрало…! — выругался я сквозь зубы, таким противным и отчетливым шёпотом. Сорвало. Эта херова правильность, весь страх и попытки «быть пацаном» вылетели в трубу, оставив только ярую, лихорадочную нужду. Я вскочил с раскладушки так резко, что она едва не перевернулась, и в несколько широких шагов пересек комнату. Он даже вздрогнуть не успел. Я бесцеремонно вклинился между его ног, одним резким движением раздвинув его колени, а затем нависнув над ним. Не долго взвешивая я впился ему в шею, кусая на неосознанных эмоциях кожу, а мое дыхание основательно сбилось. Пальцы жестким жестом легли на его подбородок, заставляя его повернуть голову вбок. Он подчинился беспрекословно, открывая мне линию шеи, и я, не давая себе времени передумать, начал целовать её, и эти поцелуи становились всё жаднее и жаднее. Вел губами выше, к самому уху, сминая эту вкусную кожу, потом снова спускался вниз, к ключице. Мои пальцы всё ещё продолжали сжимать его подбородок, удерживая в этом положении. Это было какое-то безумное сочетание моей злости на всё происходящее и этой ненормальной, выламывающей ребра тяги к нему. Он впал в оцепенение. Лежал под моим весом, выгнув спину, и его руки так и замерли в воздухе, согнутые в локтях, будто он не знал, то ли оттолкнуть меня, то ли вцепиться. Дышал часто и мелко. С моей стороны это было далеко от ласки. Я прижимался губами к горячей, натянутой коже, чувствуя под ней сумасшедший ритм его жилки. Я будто хотел оставить на нем клеймо, въесться ему под кожу. Чувствовал, как его кадык судорожно ходит вверх-вниз, когда он пытался сглотнуть. Каждый мой вдох против его шеи отзывался в нем коротким судорожным вдохом, который он тут же давил в себе. Его оцепенение пугало меня, но то, как он едва заметно подставлялся под мои губы, говорило за него многое, что он пытался в себе скрыть. Я оторвался от его шеи на секунду и посмотрел ему прямо в глаза. Его лицо в сумраке казалось совсем белым. — Ты просил сюда прийти, — выдохнул я, почти вызывая в нём вину, напоминая обоим, с чего это началось. Митя судорожно взглотнул, не сводя с меня расширенных глаз. В этом взгляде уже не было того робкого «ммм?», остался только чистый, неразбавленный шок от того, что я всё-таки переступил эту черту. Он продолжал молчать, оцепеневший от ужаса и близости. Я чувствовал, как, несмотря на это, его колени зажали меня. Я медленно заставил себя отстраниться, разрывая этот контакт. Сел на колени прямо между его ног. Он наконец опустил свои, наверное, уже затекшие руки. Его пальцы, все еще едва заметно подрагивающие, медленно скользнули по моим рукам, от локтей вниз к запястьям. По моей коже тут же проступили колючие мурашки. Я аккуратно, пытаясь считывать каждую его эмоцию, подавляя себе всё, что из меня рвется, и оставляя ему шанс всё это прекратить, медленно протянул руки вперед и взялся за верхнюю пуговицу его рубашки. Пальцы едва слушались, они казались деревянными, привыкшими к совсем другим движениям — жестким, резким. А тут нужно было проявлять осторожность. Одна пуговица поддалась, обнажая ямку у основания шеи. Меня мутило от этого его взгляда, прямого, немигающего, полный всего и сразу, его губы были приоткрыты. Вторая пуговица. Ткань рубашки тихо расходилась в стороны, выдавая мне его горячую кожу. В этой комнате, пропахшей сыростью и старой побелкой, вид его светлой кожи казался чем-то нереальным, запретным. Я расстегивал рубашку медленно, невольно задевая костяшками пальцев его грудь. Каждый раз, когда я касался его, он мелко вздрагивал, но не отодвигался, а наоборот, он будто весь подавался навстречу этому прикосновению, ловя каждый миллиметр контакта. Когда рубашка была расстегнута почти до конца, я на мгновение замер в изумлении от красоты его тела. Потом продолжил. Моя ладонь, которая на его коже казалась грубой, от руля и работы, легла ему на живот, прямо над ремнем брюк. Он втянул воздух так резко, будто я его окатил ледяной водой. Я медленно повел рукой вверх, не отрывая пальцев от его тела. Я почувствовал, как он изогнулся под моей рукой и закрыл глаза, едва заметно закусив нижнюю губу. Мои пальцы задевали его ребра, ощущали каждый изгиб, каждую неровность. Он опрокинул голову назад, а из горла вырвался какой-то задушенный, рваный звук. Я продолжал вести рукой вверх, пока кончики пальцев не коснулись ключиц. Боже, я совсем не мог остановить себя. Я склонился над ним и начал аккуратно касаться губами его кожи, губы делали это медленное, тягучее движение, поднимаясь от его живота вверх. Я вел ими по самой середине, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как он вздрагивает от каждого моего прикосновения. Это было просто невыносимо. Он наконец перестал цепенеть. Его рука, до этого неподвижно лежавшая на покрывале, наконец поднялась и коснулась моей головы. Он начал легко, почти невесомо поглаживать меня по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы, будто пытался этим простым жестом удержать меня на своей коже. Другая его ладонь легла мне на плечо, осторожно оглаживая напряженную мышцу. Его эти прикосновения были до странного мирными, почти домашними, и от этого мне становилось очень худо. Это было не просто ужасно. То, как он обмяк под моими руками и не сопротивлялся, пугало меня. Он будто сдавался мне. Лежал, позволяя мне забирать всё, что я хотел, и это его «давай, делай» читалось в каждом ответном движении. Я чувствовал себя последней сволочью и одновременно самым живым человеком. Я понимал, что пользуюсь его нежностью, я ломал его, а он позволял мне это делать с такой любовью, от которой хотелось забиться в угол и орать. Ощущение в паху стало невыносимо острым, тягучим. Кровь прилила вниз так мощно, что это начало причинять мне почти физическую боль. Мы привыкли называть это «стояком», чем-то обыденным и физиологичным, но сейчас, здесь, это ощущалось как предательство собственного тела. Я понял, что хочу его. Так сильно, что в глазах потемнело. Я рванулся обратно к его шее, словно пытаясь спрятать лицо в изгибе его плеча. Мои губы снова впились в его кожу, очень жадно и очень беспорядочно. Он резко свел ноги, захватывая меня в тиски, сильно прижимая мои бедра к своим. Этот замок ощутился мне таким мощным, что я едва мог шевельнуться. Как будто между нами не осталось даже миллиметра пространства. И вот мой член предательски, окончательно напрягся, упираясь прямо в него через ткань. Скрыть это было невозможно. Мне показалось, он почувствовал это сразу — я ощутил, как он весь натянулся еще сильнее, и как замерло его дыхание. Я виновато втерся лицом о его шею, чувствуя, как его ноги сжимают меня всё крепче, пригвождая к себе и этой проклятой кровати. — Кость….. — сказал он тихим ровным голосом. — Ты меня хочешь. Вопроса там не было слышно. Это прозвучало как приговор… так уверенно, почти жестоко для меня, и в то же время с какой-то скрытой виной, будто он обвинял меня в том, что я наконец-то сломался. Будто это я был единственным виноватым в том, что нас обоих сейчас несло. Меня это даже зацепило. Я поднял себя, приняв вызывающее выражение лица, уперся руками в матрас по бокам от его головы, чтобы видеть его. Глаза в глаза. Прочувствовался какой-то нелепый азарт. — Ты сам себя видел…?! — возмущенно выплюнул я, выходя с шепота на громкий голос. Мы так и застыли, тяжело дыша, и буквально косились в непонимании друг на друга. В наших взглядах читалось и то, как нас «вело» от этого, и то, как мы оба пытались сохранить остатки гордости, хотя уже давно упали в пропасть. Я выразительно, почти драматично, кивнул вниз, на его ноги, которые всё еще стальным замком обхватывали мои бедра, прижимая мой вставший член к его телу. А он их так и не разжал, даже после ответного ‘обвинения’. Он смотрел на меня снизу вверх — губы припухли, взгляд затуманен, и в этом взгляде была такая дикая, торжествующая правда, от которой мне стало снова нехорошо. Он не стал спорить. Его взгляд на секунду опустился вниз, и я почувствовал, как его пальцы — до этого мягко гладившие мою спину — вдруг обрели пугающую решительность. Он потянулся к моему ремню. Начал судорожно, почти вслепую возиться с пряжкой. Металл звякнул в тишине, резко, как взвод затвора. Этот звук ударил мне так же по мозгам. Я резко опустил свои ладони и перехватил его запястья, накрывая их своими пальцами, прижал его руки к своей талии, чтобы остановить этот лихорадочный перебор пуговиц. — Это не… господи… — я запнулся, так и не найдя слов. Я не мог сказать «это неправильно», потому что всё мое тело кричало об обратном. Я не мог сказать «прекрати», потому что сам этого не хотел. Я просто не мог вынести того, как быстро всё летело к чертям. Я склонился к нему, почти утыкаясь лбом в его лоб, давая нам обоим эту короткую, вымученную паузу. Мои пальцы продолжали крепко сжимать его запястья. Я склонился к самому его уху, почти касаясь мочки губами. Мне нужно было это знать. Не для того, чтобы пожалеть его, а потому что это меняло вообще всё. Если он уже «такой», то это одно, а если он сейчас переступает через всё, чему нас ‘учили на улицах’, ради меня — это совсем другой уровень ответственности. И обычно пути назад после такого нет. — Ты ведь... эмм… только с девушками был раньше? — слова давались мне запредельно трудно, но я смог это проговорить. В моем голосе не было никаких лишних нот, только хриплое, тяжелое уточнение. Я чувствовал, как Митя под моим телом весь подобрался, как натянулась кожа на его плечах. Он долго молчал, только рвано дышал мне в шею, будто слова застряли у него в горле. А потом: — Угу… — робко, и с каким-то оттенком безысходности ответил он. Ох, этот короткий звук подтвердил мой худший и лучший страх одновременно. Вся серьезность момента навалилась на меня бетонной плитой. Понял, значит, оба в это влипли. Совсем неожиданно мне, он вдруг подался вперед, притираясь своим лицом к моему, и мягко, почти невесомо поцеловал меня в уголок рта. Искра в пороховом погребе. Его пальцы, уже не аккуратные и нежные, а лихорадочно-смелые, скользнули по моей спине, пытаясь стянуть с меня футболку. И я не раздумывая сам её скинул. Он окатил меня каким-то восторженным взглядом, а потом его руки вернулись к моему ремню, довершая то, что начали. Я нависал над ним, упираясь руками, чувствовал, как мир вокруг сужается до размеров этой проклятой кровати. Он сделал это. Его ладонь накрыла меня прямо через ткань. Я резко, рвано выдохнул, едва не теряя равновесие. Это было слишком, слишком запретно и слишком горячо. Его рука начала медленно двигать туда-сюда, обхватывая и сжимая, заставляя меня буквально задыхаться от этой новой, невыносимой пульсации. Зажмурился до искр, чувствуя, как голова идет кругом. Непроизвольно приоткрыл рот, ловя воздух. Когда через пару секунд я заставил себя открыть глаза, то увидел его, как он смотрел прямо на меня, жадно ловя каждую мою гримасу, каждое проявление того, как мне сносит крышу от его движений. И эта его…. Еле заметная, коронная улыбка уголком рта. Он закусил губу, глядя на меня с каким-то вызовом и торжеством, будто он сам не ожидал, какую власть надо мной сейчас имеет. Эта его дерзкая и одновременно пьяная от азарта полуулыбка завела меня окончательно. — Ах ты… — прохрипел я на выдохе, глядя на него сверху. Мне казалось, что этот мой самоконтроль и осторожность вылетят прямо щас как нехер делать в трубу. Глядя на то, как он закусывает губу, продолжая… я ведь реально себя сейчас всё это время контролировал так сильно, чтобы только не делать ничего с силой, и давал ему возможность в любой момент акститься. Я был готов принять любое обвинение. Я скользнул рукой вниз, ведя ладонью по его внутреннему бедру. Почти сразу я наткнулся на него твердого, пульсирующего, так же отчаянно ищущего выхода, как и я. Стоило мне провести рукой, как он еле слышно, надтреснуто застонал. Он задрал голову, подставляя горло, и на его шее отчетливо проступили вены. Этот непроизвольный отклик его тела ударил мне в голову похлеще любого спирта. Я начал стягивать с него брюки. Свои пока не трогал — внутри всё ещё сидел этот странный подвид контроля, который не давал мне полностью обнажиться. — Повернись ко мне спиной... — выдохнул я, и сам испугался того, как приказно это звучало. Блять, что я делаю? Надеялся, что он узнает мой голос и хотя бы сейчас передумает. Я ведь должен был быть старшим, должен был быть умнее. Но вместо этого я сам затаскивал нас обоих в эту топь. Митя вздрогнул. На секунду мне показалось, что он сейчас очнется, оттолкнет меня. Очень надеялся. А он только судорожно выдохнул, и начал медленно, послушно переворачиваться на живот, цепляясь пальцами за скомканную простыню. Его покорность пугала меня до тошноты. Я охватил взглядом его обнаженную спину. Замер, глядя так сверху вниз. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь мутное окно, его спина казалась вылитой из какого-то благородного металла. Я её раньше такой не замечал и не видел. Он совсем не был худощавым — склад, тяжелые коробки и вечные переработки "поставили" ему крепкий, красивый "каркас". У него были по-настоящему красивые, широкие плечи, которые сейчас, когда он окончательно перевернулся, напряглись, и подчеркивали глубокую линию позвоночника. Лопатки не торчали острыми углами, а плавно перекатывались под кожей при каждом его вдохе. Поясница была узкой, мускулистой, уходящей в крутой изгиб бедер, и именно эта сила его тела в сочетании с нынешней абсолютной покорностью сводила меня с ума. Красивый капец…. Я тяжело вздохнул, не отрывая руки от его широкой спины. Горло пересохло. Я понимал, что «технически» мы оба к этому не готовы, и это добавляло ситуации еще больше того самого ужаса. И если сейчас не остановлюсь, то завтра мы проснемся в мире, где для нас обоих больше нет места. — У тебя щас есть последний шанс сказать мне, чтобы я валил к себе - и я пойду, — выдохнул я ему в спину, как будто запугивая чем-то, но потом смягчил голос на какой-то разумный ‘взрослый’. — То, что мы делаем... это не будет круто, Мить... И здесь в этом чертовом доме ничего нет, понимаешь? Ничего, чтобы как-то помочь нам. Ждал, как дебил, что он сейчас дернется, скажет: «Да, Костян, ты прав, завязывай с этой херней». И я бы ушел. Честно. Пересилил бы себя, скрылся бы за дверь и курил бы до утра, сбивая кулаки о стену. — Мхммм, — глухо протянул он. Многословный такой, сволочь. От этого я, конечно, опешил. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось быстрее. — Ты не понял, Мить... — я запнулся, пытаясь подобрать слова, которые пацаны в наше время вообще не произносили. — Я про то, что... у нас нет ничего. Никакой защиты, ни этих... ну, там, понимаешь. Это не будет приятно. И вообще - это же не кино. Чувствовал, как краснею до кончиков ушей. Сказать такое вслух было почти так же трудно, как признаться в чем-то очень личном, неприличном. Я намекал на то, что первый раз между двумя парнями — это не просто «засунул-высунул», это грязно, больно и рискованно, если нет ничего под рукой, чтобы хоть как-то смягчить процесс, то пиши-пропало. Пытался коряво донести, что я не смогу сделать ему «красиво» или легко. — Ты понимаешь, что это... это не как с девчонками? — обезнадеженно пытался я чё-то втереть с какой-то себя же бесячей родительской интонацией. В голове набатом била мысль: «Остановись, ты же его сейчас просто по-живому кромсать будешь». — Хорошо… — уверенно, но глухо отозвался он. — Что «хорошо»? — переспросил я, и было слышно, как я охренел на его это спокойное и якобы обдуманное "хорошо". Митя медленно повернул голову, глядя на меня через плечо. В его глазах была какая-то фатальная, запредельная решимость. Я видел, как напряглись мышцы на его плечах. Он всё понял. Он не был дураком и прекрасно осознавал, на что подписывается. Я увидел эту готовность терпеть что угодно, лишь бы я сейчас не уходил. — Всмысле… шанс использован, — перебил он меня. — Я не сказал тебе уйти. Зашел так же далеко, как и я... Я смог только сжать его плечо и сглотнуть вязкую слюну, чувствуя, как во мне окончательно умирает последний голос рассудка. Рука дошла до поясницы, Митя издал какой-то глухой, сдавленный звук в подушку и чуть повел плечами, будто от этого простого поглаживания у него по коже прошел электрический разряд. Его спина была идеальной, я клянусь. Я наклонился к нему и прижался губами к пространству между его лопаток, чувствуя, как он весь подо мной задрожал и натянутая струна. Я начал покрывать его спину поцелуями. Целовал каждую мышцу, каждую ложбинку, стараясь этой лаской хоть немного смягчить то, что не должно было произойти. Понимал, что назад пути нет, но мои руки всё равно дрожали. Да, делать насухую, это просто пытка, и надо было хоть как-то его ‘подготовить’. Мы оба были на взводе, но эта физическая преграда превращала всё в какую-то экзекуцию. Я на секунду отстранился, чувствуя, как он под моим телом судорожно выдохнул, пользуясь этой короткой передышкой. Я поднес ладонь к лицу и, не отрывая взгляда от его напряженной спины, смочил пальцы слюной. В тишине комнаты этот звук показался мне постыдным, почти грязным, но выбирать не приходилось. Что же блять я творил…. Я начал медленно проникать в него пальцами, ломая все его барьеры, а он только ломко выгибался навстречу, принимая эту боль как должное. Я чувствовал, как он буквально каменеет. Каждый сантиметр давался с боем, его тело сопротивлялось, не понимая, что происходит, но сам он не издал ни звука, только дыхание стало свистящим, тяжелым. Я старался двигаться как можно медленнее. Он был таким непроходимым, что у меня самого сводило челюсти от напряжения. — Дыши… Когда я почувствовал, что проникать стало проще и что напряжение в его теле стало ослабевать, а реакция его больше стала напоминать хотя бы немного удовольствие, то… я крепко перехватил его за бедра, буквально вминая пальцы в кожу, и притянул к себе. Лишил нас последних сантиметров пространства. Он резко выгнулся в пояснице, его позвоночник четко проступил под кожей, а лопатки сошлись. При всей его в силе в спине и плечах, я почти полностью мог обхватить его талию своими руками — там, где тело сужалось к бедрам. Внизу всё горело так, что перед глазами плыли багровые круги. Терпеть больше было выше человеческих сил. Я уперся в него, чувствуя, как он весь превратился в один натянутый нерв, и начал входить. Медленно, тяжело, прорываясь сквозь сопротивление. Шёл вперёд, аккуратно, буквально по миллиметру, чувствуя, как его плоть идёт мне навстречу. Он резко с всхлипом втянул себя воздух, это был такой захлебывающийся звук, от которого у меня мороз пошёл по коже. Его таз судорожно дернулся, он попытался отползти, но я мёртвой хваткой вцепился в его бёдра, пригвождая к себе. — Бля..-ать.... — вырвалось у него сквозь плотно сжатые зубы. Он закусил нижнюю губу. Я боялся представить, что он чувствует. Это было не то, что я. Мне было ‘больновато’ только потому, что он был ужасно узким, но думаю, это было не сравнить с тем, что он терпел. Он уткнулся лбом в скомканную подушку, его пальцы впились в нее так, что, казалось, он сейчас разорвет её. Я чувствовал, как его тело буквально захлебывается этим вторжением, как он дрожит от напряжения, пытаясь не закричать. Самое безумное было то, как он реагировал. Несмотря на эту сухую, разрывающую боль, он начал... отвечать. Его стоны стали менять тональность — из чистого страдания в них прорезалось что-то жадное и животное. Он вдруг сам начал поддаваться мне назад, насаживаясь глубже, будто пытался вобрать в себя эту боль, превратить её в нечто иное. Его тело предавало его. Пока разум метался от шока, мышцы на его спине перекатывались от какого-то жуткого, вывернутого наизнанку удовольствия. Он снова так красиво выгнулся... Я толкнулся сильнее, входя до самого упора. Он забился под моим весом, его дыхание превратилось в сплошной, рваный хрип. Я навис над ним, прижимаясь всем весом к его спине. Он задрал голову, вжимаясь затылком мне в плечо. Запах его волос ударил мне в нос и снёс мне крышу до самого основания. Ощущения были такими плотным, таким невозможным, что у меня на секунду закружилась голова. Я чувствовал его каждой клеточкой своего тела. Я смотрел на его лопатки, на его мокрую спину, и во мне просыпалось что-то первобытное, темное. Я чувствовал, как с каждым толчком его сопротивление тает, превращаясь в какую-то безумную, горячую нужду не останавливаться. Я почти перестал осторожничать. Я стал выбивать из него хриплые, ломаные звуки. Боже, эта власть над ним, над его телом, над его стонами. И там в углу, под самым потолком, на меня смотрела она. Старая, потемневшая икона в позолоченном окладе, который уже давно облупился. Сквозь слой вековой пыли и копоти на меня в упор глядели строгие, неживые глаза. Лик святого в полумраке казался почти осязаемым. Мы все были «верующими» ровно настолько, чтобы носить кресты на толстых цепях и ставить свечки за пацанов, но сейчас этот взгляд прошил меня насквозь. Блять. Казалось, этот нарисованный старик видит всё: и мои пальцы, впившиеся в Митино талию, и то, как я вбиваюсь в него, ломая его и себя. Это было как прямое включение из ада — или из суда, на который нас обоих уже вызвали. Это не остановило меня. Наоборот. Я почувствовал какой-то дикий, богохульный азарт. Раз уж гореть, так дотла. Пачкать его душу вместе со своей. — Повернись ко мне... — выдохнул я, почти приказывая, сорванным, чужим голосом. — Повернись... Митя на секунду замер, будто взвешивая, сможет ли он вообще сейчас перевернуть себя, но потом начал медленно, тяжело разворачиваться подо мной. Сетка кровати пронзительно взвизгнула. Он двигался осторожно, пока не оказался на спине передо мной, смотря прямо мне в глаза с приоткрытыми губами, втягивая в них воздух, в ожидании чего-то. Я медленно облизнул пересохшие губы, не сводя глаз с его лица. Губы покусанные, почти с кровью. Я видел, как сильно он сейчас… мой. Впился пахом в его бедро, чувствуя кожей его жар. — Кость, поцелуй меня, — шепотом сказал он мне, в нём была горсть какого-то отчаяния, что у меня на секунду пережало горло. Я смотрел на него сверху вниз, на его разбитые губы, на то, как он ловит воздух ртом. — Хочешь… я… поцелую тебя по-настоящему? — с игривой ноткой в мягком голосе ответил я, закусывая губы, поднимая один уголок рта вверх. Когда я с кем так вообще последний раз разговаривал? Меня как подменили, я звучал как-то слишком сладко. Это было так странно. Даже в его глазах проскользнуло искреннее удивление. А затем снова промелькнула его эта коронная «хитринка», будто даже в этот момент он находил в себе силы подначить меня, проверить на прочность. — ‘По-настоящему’? — тихо передразнил он, слегка улыбаясь, растягивая гласные. Скрытый вызов. Он гладил пальцами мои руки, а меня пробирали мурашки, как будто до самой печёнки. В общем, я бы все равно начал его целовать. Но я не стал набрасываться. Наоборот, я начал это делать так аккуратно, будто Митя был сделан из тончайшего стекла. Медленно склонился, почти касаясь своими губами его губ, очень не спеша накрывал их. Хотел почувствовать его дыхание, прерывистую, горячую струю воздуха на своей коже. Легонько, едва ощутимо, провел кончиком носа по его щеке, спускаясь к углу рта. Мои губы сначала только дразнили его, совершая короткие, невесомые касания. Я осторожно прикусил его нижнюю, припухшую губу, чувствуя, как он весь покрылся мурашками подо мной. Как напряглись его ноги, снова сжимающие мои бедра. Как томительно и медленно даже для себя самого я это делал... Хотел растянуть это, запомнить его до мельчайших деталей. Мой язык аккуратно скользнул по его губам, прося впустить, и когда он приоткрыл рот, я вошел в него, сплетаясь с ним. Мы целовали друг друга медленно, пробуя друг друга на вкус. Его руки прижали моё лицо к своему. Я продолжил двигаться медленно, стараясь сделать так, чтобы он сосредоточился только на моих поцелуях. Хотел забрать его боль, спрятать ее в губах. Когда я толкнулся, снова проникая до самого предела, он только всхлипнул мне в рот, заглушая стон, и снова откинул голову назад, подставляя мне свою вкусную шею. Я тут же уперся лицом в её изгиб, слушая, как он начал рвано постанывать. Его руки впились мне в талию, притягивая меня к себе с такой силой, будто он хотел, чтобы я прошел его насквозь. Потом медленно отстранился от его лица и поднялся, упираясь коленями в кровать. Он лежал абсолютно открытый передо мной, тяжелое дыхание толкало его грудную клетку вверх-вниз. Я аккуратно обхватил его ногу рукой и опустился к его колену, прижавшись к нему губами — короткий, почти суеверный поцелуй, — а потом снова поднял взгляд на его лицо. Затем выпрямился над ним, тяжело дыша. Он лежал подо мной, раскинутый, покорный и одновременно пугающе сильный в своей этой сдаче. В голове стоял гул, как от высоковольтных проводов. Чтобы не растерять остатки разума, чтобы не сойти с ума от того, как он меня сжимает, я подцепил пальцами свою цепочку. Подтянул её выше и закусил крест, зажав холодное серебро зубами. Мне нужно было на чем-то сосредоточиться. Этот металл на языке помогал не провалиться в бездну, не превратиться в окончательное животное. Я смотрел на него сквозь пелену пота, с приоткрытым ртом, чувствуя, как крест упирается в зубы при каждом моем движении. Я понимал, что я сейчас снова боролся сам с собой, чтобы не сорваться на грубость. Митя вдруг перехватил мою руку. Он потянул её к своему лицу, и я повинулся этому жесту. Он легко поцеловал моё запястье горячими губами. На этом не остановился. Его губы захватили мой большой палец и он прикусил его губами. Мой палец казался таким грубым на его красивом, светлом лице. И этот жест выбил почву из-под ног. Внизу живота всё скрутилось в такой тугой узел, что я едва не кончил в ту же секунду. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли искры, и мне пришлось резко остановиться. Я просто замер внутри него, не в силах сделать больше ни одного движения, пытаясь подавить эту сумасшедшую волну, которая едва не накрыла меня с головой. Я смотрел на него сверху вниз, тяжело сглатывая, и понимал одну простую вещь: он меня сломал. Целиком. Митя смотрел на меня, и на его лице — бледном, мокром — проступила слабая, торжествующая улыбка. В ней не было издевки, только осознание своей силы над моим телом и волей. Это меня срывало. Я припал к нему, снова покрывая поцелуями его шею, плечи, ключицы. Это были рваные, жадные касания, которые заканчивались такими же рваными поцелуями в губы — короткими, больными, до привкуса меди на языке. Казалось, мы были уже оба на пределе. Я перехватил его руку и силой повел её вниз. — Ты тоже... — сказал я, глядя ему в глаза, в которых отражалось всё моё безумие. — Без тебя не буду. Конечно, я больше не мог терпеть. Каждая мышца в теле выла от этой пытки, но я заставлял себя держаться, заставлял себя смотреть на него. Господи, какой же он был красивый. В этом тусклом свете, со спутанными волосами, с этим рваным дыханием и взглядом. Он был самым прекрасным и самым запретным, что случалось со мной за все мои тридцать с лишним лет в этой сраной реальности. — Кость…. — он содрогнулся так, что я понял, что ему сейчас слишком хорошо. Я, как в последний раз, рванулся вперед, вбиваясь в него до самого упора, чувствуя, как его тело содрогается под моим весом. Видел, как он поддается мне навстречу, чувствовал как его пальцы впиваются в мою кожу. Он смотрел на меня. Смотрел в упор, порой легко прикусывая нижнюю губу, смотрел как я рассыпаюсь на куски. Власть над моей душой. По телу прошла сокрушительная волна, выжигая остатки сознания. Из горла вырвался какой-то утробный, хриплый звук. Я закинул голову назад, и цепочка на шее натянулась так сильно, что едва не впилась в кожу с кровью. Мышцы свело судорогой. Меня вынесло даже из этого момента, который не был похож на реальное происходящее. Когда последняя волна отхлынула, оставив после себя звенящую пустоту и ватные ноги, я просто рухнул на него сверху. Силы оставили меня разом. Я уткнулся лицом в его горячую, мокрую шею, вдыхая его запах. Мое сердце уже вылетело давно из груди куда-то на пол. Я лежал на нем, придавив всем своим весом, и чувствовал, как меня колотит откатом. В голове было пусто, как в патроннике после последнего выстрела. Я нашел силы приподнять голову, опираясь лбом в его лоб, просто пытаясь дышать. Затем вжался лицом в его шею и неожиданно себе улыбнулся на выдохе. — Кость... — выдохнул он мне куда-то рядом с ухом, и я почувствовал, как его грудная клетка натужно ходит под моим весом. — Ты тяжелый. Раздавишь нахрен. Он сказал это таким домашним добрым голосом, от которого мне стало как-то очень хорошо. Я нехотя перекатился вбок, освобождая его от своего веса, но далеко отходить не собирался. Мы оказались в таком положении, что всё равно лежали друг на друге: его плечо под моим, моя нога закинута на его бедра. Хоть распутывай. — Теперь пушинка.… — подколол я его мягким шепотом, но голос уже подводил. Митя шумно выдохнул, расправляя грудную клетку, и повернул голову ко мне. В полумраке его цвет глаз казался совсем черным. Он как-то уютно, пристроил руку у меня на боку, притягивая к себе. Я чувствовал, как его пульс бьется где-то в районе моего локтя. Я был выжатый до капли. У меня не было сил ни пошевелиться, ни даже ответить на его взгляд — я просто смотрел на него, «убитый» всем тем, что между нами произошло. Митя не стал ничего говорить. Он медленно наклонился, и я почувствовал, как его губы — всё еще горячие и влажные — мягко коснулись моего плеча. Затем уложил себя на подушку, медленно закрыл глаза, его дыхание постепенно выровнялось, становясь глубоким и спокойным. Костя.... Ты же его только что трахнул…. — противно причитало у меня в голове. — А главное где и при каких обстоятельствах! — Я не мог заткнуть своё сознание. Это должно было начать жечь меня изнутри, выворачивать наизнанку, но вместо этого я чувствовал только густую, липкую вторую правду: он же тоже этого хотел… сколько раз я пытался нас остановить, он продолжал… А самое худшее было понимать, что я бы повторил это снова. Прямо сейчас. Даже зная, как мне за это придётся платить. ___________ Дальше будет только интереснее. Ну, в планах… автор постарается!