Похороны под Бирском

> На этот раз предупреждений к главе не будет. Муахаха. ____________________ Я открыл глаза от того, что в комнате стало слишком светло. После холодной, темной и долгой зимы ещё не привык, что светлеет так рано. Раннее солнце рвалось сквозь пыльные шторы, высвечивая каждую ворсинку в воздухе. Тело ныло, будто меня переехал грузовик, а в голове всё ещё стоял гул «вчерашнего взрыва». Я был словно вбит в ту самую, сраную раскладушку, которую так и не удосужился поправить. Она, казалось, из последних сил перекошенная держалась, чтобы не рухнуть подо мной. Низ спины ныл. Не помню, когда ушёл ‘к себе’. Митя уже проснулся, Бирск явно действовал на него как-то иначе. В Тольятти он мог спать днями, особенно после длинных смен, а здесь вскакивал ни свет, ни заря. Он сидел на краю кровати и медленно натягивал помятую моими же руками рубашку. Его ребра отчетливо проступили словно ступени. Я же лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть, лишь бы он меня не замечал. В голове было пусто и гулко, я лихорадочно перебирал слова, и каждое казалось фальшивым. «Доброе утро, Митяй»? После того, что между нами произошло, это прозвучало бы как издевка. «Извини за вчерашнее, Митяй»? — Еще хуже. Всё же он увидел, что я тоже проснулся. Спокойный, собранный он… будто и не было ничего. Митя посмотрел на меня своим ‘фирменным’ взглядом. Глубоким и абсолютно непроницаемым. Ни стыда, ни страха, ни лишней лирики. — Вставай, Кость. Уже скоро ехать, — сказал он обычным голосом, как будто мы вчера просто перебрали с паленкой. Он поднялся с кровати: резкий, угловатый, как набросок угольным карандашом. Сделал первый шаг, и вдруг его левая нога заметно подкосилась, он дернулся, будто наткнулся на невидимую преграду. Хроманул тяжело, на целое мгновение обнажая какую-то глубокую, скрытую слабость. Но уже через секунду Митя до хруста в позвоночнике выпрямился. Лицо его даже не дрогнуло. Он задушил это хладнокровно, как будто сдавил сигарету о подоконник. Подойдя к треснувшему зеркалу, он привычным, почти механическим жестом поправил волосы. Он не дал мне ни единого шанса, ни малейшего намека на то, что он чувствовал. Прямо на моих глазах он привычно застегнул пуговицы до самого горла, «надел» на себя ‘обычного’ Митю и вышел умываться. Дверь тихо скрипнула, оставив меня один на один с приоткрытым от этой невозмутимости ртом. Я только и смог проводить его спину взглядом. Внутри всё сжалось: за эти несколько минут он выстроил между нами стену, которая была куда крепче той, что раньше строил я сам. Я понятия не имел, как мне теперь через нее начинать пробиваться и стоит ли.

***

Рассвет был какой-то застиранный, как рожа Витька после недельного запоя. Кстати, куда он там пропал после погребения? Наверное, в канаве где-нибудь до сих пор лежал, если собаки не обглодали. Всегда ‘выживал’… припомнил себе я. Воздух в Бирске в пять утра это вообще отдельная тема: сыростью несло так, что зубы начало сводить, и воняло гарью от печек. У меня в башке гудело, будто туда рой шмелей запустили. Глаза сухие, песок под веками, а в черепе только одна мысль, жирная такая: «Спать». Завалиться бы сейчас в какой-нибудь угол, чтобы не видеть этого света, не слышать стука собственного сердца, которое после вчерашнего всё никак в нормальный ритм не приходило. Крокодил засигналил под окнами так, что у меня чуть череп не треснул. В пять утра в этом сонном ‘садоводстве’ звук «шестёрки» казался громом небесным. Я заметался по комнате, как ошпаренный, хватая всё, что за эти дни раскидал по углам. Крокодиловая «шестёрка» стояла у забора, тарахтела так, будто внутри ведро с болтами пережевывала. Из выхлопной валил сизый дым, вонючий, едкий, прямо в окна шел. Когда я вывалился на крыльцо, я едва не выронил свой баул. У ворот, прислонившись к облезлому крылу «шестерки», уже стояли Серега, втянув голову в плечи, и баба его, Ленка. Они стояли на нашей дорожке с таким видом, будто это они тут хозяева, и просто вышли проводить холопов. — А чё вы тут ни свет ни заря? — я замер на ступеньках, чувствуя, как внутри всё скручивалось. Я ведь реально думал просто взять утром и уехать. Втихую, пока все спят. Не хотел ни с кем прощаться, не хотел всех этих церемоний… лишнее это всё. Просто встать и выйти в туман, чтобы ничьих глаз больше не видеть. Максимум ‘Крокодильи’. — Да ладно тебе, Костян, — Крокодил выплюнул бычок прямо на дедов ‘газон’ и открыл багажник. — Им до города надо, по делам приспичило, и сразу обратно. Че я, не люди? Подброшу по-соседски. Все влезем! Кидай манатки! Я стоял как обухом ударенный. Мы уезжаем, считай, почти навсегда, бросаем этот дом с потерянным завещанием и минимальным шансом на возвращение, а Крокодил устраивает из этого «такси для своих». — Кость, давай, — я вздрогнул от того, как Митя легонько подтолкнул меня в спину. Откуда он так внезапно появился? Он был спокойный, как лед на реке, будто все путём, и это меня еще больше выбивало. Началась душная возня. Сумки всей нашей «делегации» упорно не лезли в багажник, Крокодил матерился на чем свет стоит, поминая всех чертей и наши шмотки. Серега чё-то там пытался помочь, но только под ногами путался, делая всё ещё хуже. Ленка стояла рядом, почти вплотную ко мне. Сверлила своим поганым взглядом кого не лень. Затем мы начали втискиваться в салон. Серега прыгнул вперед, на место ‘смертника’, а нам троим пришлось делить заднее сиденье. Митя залез первым, вжался в свой ‘любимый’ угол. Следом — Ленка. Я последним. В «шестёрке» места только для кошки, а впятером мы сидели как шпроты в банке. Я оказался с краю, прижатый к двери, но левым боком чувствовал всё тепло плотного Ленкиного тела. Она будто нарочно устроилась так, чтобы её бедро плотно прилегало к моему. От нее несло дешевым лаком для волос и этим её пакостным превосходством. Когда она только успела так намылиться? — Ну, погнали! — Крокодил врубил первую, мотор взвыл, и дедов дом медленно поплыл назад. Я попытался закрыть глаза, вжимаясь в холодное липкое стекло. Впереди было 120 километров до уфимского вокзала, и в этой тесноте, под аккомпанемент Крокодилова мата, я чувствовал себя так, будто меня заживо замуровали в железный гроб. Чудом, наверное, ничего критичного не оставил. Хотя сейчас, подпрыгивая на заднем сиденье «шестёрки», я лихорадочно пытался вспомнить: взяли ли мы все документы? А ключи? А ту кассету, что Митя хотел? В башке был абсолютный вакуум. — Костян, ты че такой дерганый? — Крокодил глянул в зеркало заднего вида, скалясь. — Будто за нами хвост из ГНК тянется. Расслабься, вовремя будем. — Рули-рули, Крокодилыч — бросил ему я, поглубже зарываясь подбородком в воротник куртки. Расслабишься тут, как же. Слева Ленка, толстенная, нарочито медленно поправляла юбку, задевая моё колено ладонью. Я чувствовал себя как зверь в клетке, которого везут на живодёрню, а кругом одни зрители. Серега впереди что-то тихо бубнил Крокодилу про «карбюратор», а тот в ответ только смачно матерился, перепрыгивая через выбоины. Митя с другого боку сидел неподвижно. Казалось, он вообще впал в какой-то транс. Глаза прикрыты, голова уперлась так же в стекло. Оно успело запотеть, и на него ‘клеились’ Митины волосы. Я даже завидовал его способности вот так вот «выключаться». Машину трясло на выезде из частного сектора, и в этом хаосе звуков наша тишина на заднем сиденье была почти осязаемой. Ленка же сидела, манерно расправив плечи, и её локоть постоянно впивался мне под ребра. Каждый раз, когда Крокодил резко крутил руль, она всем весом наваливалась на меня. Я чувствовал её бедро, её колено, чувствовал, как она нарочно не спешит отодвигаться назад, будто проверяя мои границы на прочность. Она ещё посматривала — то на меня, то на Митю. Как будто мы были экспонатами в зоопарке. Я чувствовал, как у меня внутри снова закипает. Бесило почти всё, и этот её удушливый запах дешевой косметики. Я сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы не рявкнуть не по делу. Повода ведь реально не было. Резко отвернулся к окну, глядя на то, как мимо пролетают знакомые с детства дворы. Всё нынче казалось каким-то чужим. Мы уезжали, и я физически ощущал, как Бирск всё не отпускает нас. — Слышь, Костян, закурить дай, — Крокодил обернулся, протягивая руку. Я полез во внутренний карман, и в этот момент Ленка вдруг подалась вперед, якобы чтобы поправить Сереге воротник куртки. Её рука поднялась прямо перед моим носом, едва не задев лицо. Этот жест был таким хозяйским, таким беспардонным, что я едва не дернулся назад, ударившись лбом о стекло. — Осторожнее, — буркнул я, протягивая сигареты Крокодилу. Мымра даже не повернулась. Она просто продолжала смотреть вперед, слегка покачивая ногой в такт хриплому радио. И это её спокойствие, эта уверенность, с которой она сидела между нами, честно, бесили.

***

— Ну всё, приплыли, — Крокодил нажал на тормоза, и машина замерла перед серым зданием вокзала. Крокодил заглушил мотор, и «шестёрка» еще пару секунд дергалась в конвульсиях, прежде чем окончательно затихнуть. Я вылетел из машины первым, едва дверь открылась. Холодный воздух ударил в лицо, выбивая запах Ленкиных духов из легких. Наконец-то. Холод собачий, изо рта пар, а в голове — как после центрифуги. Митя был как из камня высечен. Он вышел, поправил пальто и сразу потянулся к багажнику за вещами. Его движения были точными и какими-то механическими. Я замер рядом, специально загородив ему путь, чтобы он не мог просто пройти мимо. Хотел заглянуть ему прямо в лицо. Но он не поднял взгляда. Он смотрел куда-то в район моих ключиц, на воротник, на молнию куртки — куда угодно, только не в глаза. Его лицо было абсолютно чистым, без единой эмоции, как будто тумблер внутри щелкнул и он «выключился». Это было не спокойствие, это была бетонная стена. Я почувствовал, как внутри всё начало противно ныть. — Эй, Костян! Спишь на ходу? — Крокодил хлопнул меня по плечу, вырывая из ступора. — Вытаскивай давай тоже сумки. У тебя плечи пошире. Я засуетился. — Ну че, по последней? — Крокодил щелкнул зажигалкой, и мы непроизвольно сбились в круг у капота. ‘Угощающий’ напоследок, я выдал каждому по сигарете, мы стояли, и воздух вокруг был сизым от дыма. Крокодил затягивался жадно, до хрипа, Серега мелко поплевывал в сторону, а Ленка выпускала тонкие струйки через нос, глядя на нас, мужиков, как на театральное представление. Мы были, правда, такие все разные.... и нас обьединял, казалось, только плотное кольцо дыма. Митяй стоял среди нас единственным, кто не курил. Он просто держал руки в карманах пальто, глядя куда-то поверх крыш привокзальных ларьков. На фоне нашего нервного смоления он казался каким-то нереальным, будто его сюда "вклеили". Он даже не щурился от дыма, который Крокодил выпускал ему прямо в лицо. Я всё посматривал на брата, пытаясь только гадать, что у него вообще может сейчас быть в голове. — Ну че, — хрипло выдавил Вован-Крокодил, выпуская дым в сторону вокзальных часов. — Когда вас ждать-то обратно? Или всё, Бирск для вас теперь — выжженная земля? — Как дела раскидаем, так и вернемся, — приложив усилия, спокойно ответил я. Между нами провисла неловкая пауза, но затем Крокодил продолжил, понизив голос: — Короче, пацаны… вы там в Тольятти не теряйтесь. И это... — он качнул головой в сторону «новых жильцов». — Вы это… не гоните пока из дому Серегу с Ленкой. Пусть поживут. Мы вашу бумажку всё равно найдем, никуда она не денется, я сам проконтролирую. А им угол нужен. Так что без обид, по-соседски пускай побудут. Митя так и стоял прямо, не шелохнувшись и не изменившись в лице, а я поражался ему. Мне казалось, на фоне него, что у меня всё утро было лицо "с субтитрами". А Серега-то, стоявший рядом, тут же оживился. Он быстро закивал, поправляя кепку, и в его глазах промелькнула такая подобострастная радость, что мне захотелось ему врезать. — Да мы че... мы аккуратно, — затараторил он, глядя на меня снизу вверх. — Порядок поддержим, за домом присмотрим, чтоб не загнулся без… хозяев. Огород вон польем, если надо. Ты не переживай, Костян, мы люди хорошие. Потом спасибо скажете. Ленка медленно выпустила струю дыма и лениво кивнула, подтверждая слова своего мужика. В этом кивке было столько притворного смирения, что меня аж передернуло. Она уже мысленно переставляла там мебель и хозяйничала в наших комнатах. — Вот и лады, — Крокодил ухмыльнулся, но тут же прищурился, вглядываясь Мите за ворот. — Слышь, Митяй... Это тебя кто так приложил-то знатно? Прям за шею! Ушибся, что ли где? Я почувствовал, как у меня внутри всё заледенело. ‘Приложил-то’ походу, я. Вчера. В безумном порыве оставил, даже не соображая. Хотя мне казалось, что я максимально это контролировал за собой. Митя не подал и вида. Его лицо осталось абсолютно неподвижным, а взгляд стал еще холоднее. Он медленно поправил воротник куртки, скрывая багровое пятно, и посмотрел Сереге прямо в глаза. — Оттуда же, откуда на носу царапина. — Ха, ясненько... Бывает, — пробормотал он, пряча глаза под козырьком. — Это всё белая творит с нами. Я стоял и только и чувствовал, как у меня по хребту ползет ледяной пот. Ответ Мити был идеальным — уверенным и закрытым. Он даже почти не соврал, что ‘поцарапаная’ переносица и шея — действительно были из одного и того же места, но, конечно, не белая это — а моих рук дело. Я нервно сглотнул, и увидел, как Ленка прищурила свои цепкие зенки. Мне так подурнело, что перед глазами всё поплыло: облезлый капот «шестёрки», довольная морда Сереги, Вован со своей этой наблюдательностью… Я не выдержал. Развернулся и, не глядя ни на кого, почти бегом рванул к ларьку, который стоял всего в пяти метрах. Ноги цеплялись за асфальт. Подлетел к окну и ударил ладонью по стеклу так, что оно жалобно звякнуло. — «Коленвал», одну… нет! Две, — я выкинул на лоток скомканную пятерку. Продавщица, даже не моргнув, выставила на прилавок запотевшую бутылку водки. Я схватил её, холод стекла обжег пальцы, но это было единственное реальное ощущение в этом кошмаре. Продавщица в ларьке была из тех женщин, которые за свою жизнь видели столько помятых лиц в пять утра, что ее уже ничем нельзя было пронять. Она медленно перевела взгляд с моих трясущихся рук на бутылку, потом на меня. — Опохмеляешься, сынок? — сипло спросила она, не то с жалостью, не то с издевкой. — Рано ты начал. До поезда-то хоть дойдешь? Я зыркнул на неё, чувствуя, как внутри всё клокочет от злости и стыда. Мне хотелось гаркнуть на неё, чтобы не лезла не в своё дело, но из горла вырвался только какой-то невнятный хрип. — Сдачу оставь, — выдавил я, вырывая «Коленвал» из окна, задевая бутылкой его края. Четыре дня стопроцентной трезвости. Наверное, хватит с меня. Я возился у ларька, пытаясь запихать тяжелую сумку под мышку и одновременно запихнуть оставшиеся деньги в карман, где уже холодила бедро бутылка «Коленвала». — Кость, помочь? — раздался тихий голос рядом. Я снова вздрогнул. Ленка стояла совсем близко, прислонившись плечом к облупившейся стенке ларька, докуривая «Астру». Она смотрела на меня мягко, почти по-доброму, без той колючести, что была в машине. В руках она крутила зажигалку, щелкая крышкой в такт моим суетливым движениям. — Да нет, сам справлюсь, — буркнул я, но руки почему-то не слушались. Я наконец совладал с монатками, убрал со лба за ухо растрепавшуюся прядь и выпрямил хребет пошатнувшись на ногах. — Ну, удачи вам там, в Тольятти-то, — мирно сказала она, наблюдая, как я вожусь с молнией на куртке. — Не переживайте за дом, правда… Мы с Серегой присмотрим. Я наконец совладал с замком и поднял на нее глаза. Ленка чуть склонила голову набок, и на ее губах играла мягкая, какая-то сонная улыбка. — Спасибо, Лен, — буркнул я, чувствуя, как внутри немного отпускает. — Главное, чтоб не спалили хату... — Не спалим, — она легонько коснулась моего плеча, заботливо стряхивая что-то, чего там не было. — Ещё захотите его нам оставить. Лучше жилой, чем будет простаивать. Я невольно улыбнулся в ответ, утопично представив, как мы через год приедем на белом «мерседесе», а Ленка с Серегой выходят нас встречать. Дом в порядке, двор в цветах… В голове промелькнула дурацкая, почти детская картинка мирной жизни. Но улыбка продержалась не больше секунды. Ленка вдруг шагнула еще ближе, почти вплотную. Запах лака для волос смешался с едким душком привокзальной чебуречной. Она посмотрела на меня в упор, и взгляд ее мгновенно изменился — стал тяжелым, маслянистым, проникающим прямо под кожу. Она смотрела на меня так, будто заглядывала в самую темную кладовку моей памяти, где я сам еще не успел прибраться. В её зрачках, расширенных от утреннего табака, отражался я — жалкий, перепуганный и насквозь пропахший этим фальшивым «прощальным» спокойствием. — Красиво вышло, Кость, — выдохнула она, и её голос, обманчиво мягкий секунду назад, теперь резал как бритва. — Только икона всё видела... Я замер, как вкопанный. Лямка сумки больно врезалась в плечо, но я этого не чувствовал. В голове оглушительно зазвенело. Перед глазами вспыхнула наша комната, темнота, едва разбавленная фонарём с улицы, и ‘лик’ из угла, который смотрел на меня… пока мы… пока я… Нет. Нет, она не могла знать. Она о чём-то своём... Я стал судорожно перебирать, что такое я пропустил. Или же... она видела нас насквозь. То ли по моим трясущимся рукам, то ли по тому, как Митя сейчас демонстративно не смотрел в мою сторону. Ленка еще раз косо мазнула по мне взглядом, в котором теперь не было ни капли доброты — только какое-то сытое, хищное превосходство. Меня будто обухом по голове перетянули. Я застыл, не в силах даже моргнуть, а в голове зациклился безумный ор. Как? Когда? Я начал ещё раз в панике перемалывать в памяти вчерашнюю ночь, секунда за секундой, пытаясь найти прокол. Их же даже не было в доме, я же даже слышал, когда они пришли потом позже... Или были...? Мы же даже почти шепотом не переговаривались, всё почти на пальцах и всё в темноте... Не было ничего! Никаких улик, никаких свидетелей. Только пыльный угол, старый оклад и этот немигающий взгляд с доски. Но, сука, тварь, стояла и улыбалась так, будто читала протокол нашего греха, записанный прямо у меня на лбу. — Ты че несешь, Лен? — я попытался изобразить недоумение, но губы одеревенели. — Какая нахрен икона? Бредишь, что ли, с утра пораньше? Она только оценивающе обдала меня взглядом с ног до макушки. — Да ничего, — она легко похлопала меня по карману куртки, туда, где уже лежал «Коленвал». — Езжайте спокойно. Пока мы в доме — я молчу. А дом теперь... считай, наш. По-честному ведь, Костян? Я твердо смотрел ей прямо в глаза и не заметил, как у меня заходила челюсть. Я честно выдержал её взгляд, хотя внутри всё осыпалось трухой. В её взгляде был приговор: «Я видела, как ты брата своего имел, Костенька. Теперь ты мой и будешь делать, как скажу я». Она будто держала меня за глотку... Сука... Она медленно и спокойно убрала руку с моей куртки. — Ленка, ты чё там, подкатываешь к Костяну, что ли? — крикнул Крокодил в смешке, лениво почесывая затылок. — Оставь пацана в покое, им в Тольятти ехать, силы беречь надо! Гляди, Костян аж позеленел от твоих нежностей. — Да ладно тебе, Серёж, — бросила она через плечо, и её голос снова стал обычным, скучающим. — Просто прощаемся по-человечески. Она подмигнула мне — едва заметно, одним уголком глаза, развернулась на каблуках и, покачивая бедрами, пошла к «шестёрке». У меня подкосились ноги и меня накрыло такой дурнотой, что асфальт под ногами поплыл. Затошнило. Старался изо всех сил не подать виду. Значит, всё это время, пока я думал, что мы одни во всей вселенной, где-то сидела эта сука и всё мотала себе на ус. Значит, дом — это теперь цена...? Мы его не просто оставили, мы его отдали, чтобы она не открывала свой рот. А потом она что-то ещё придумает... она же это не оставит. Сердце у меня не просто упало — оно будто в землю ушло, глубже подошв, в эту холодную уфимскую грязь. Я стоял соляным столбом, а «шестерка» уже вовсю заново прогревалась, наполняя воздух едким сизым дымом. — Ну, пацаны, бывайте! — Крокодил, пошатываясь, двинулся ко мне, чтобы попрощаться. Он подошел ко мне первым, обдал густым перегаром и крепко, по-медвежьи обнял, хлопая ладонью по спине. Удары отдавались в груди гулким эхом. — Не поминайте лихом, Костян. В Тольятти когти сильно не распускайте, там народ резкий. Бумажку вашу найдем, слово даю. Я что-то промычал ему в плечо, чувствуя себя тряпичной куклой. Потом Крокодил переключился на Митю, пожал ему руку, что-то втирал про «связи» и «поддержку». Серега с Ленкой уже не лезли в общий круг — они, приобнявшись, не спеша побрели в сторону города. Серега еще раз обернулся, махнул кепкой, а Ленка даже не взглянула назад. Она шла хозяйской походкой, и я знал, что в её кармане уже звенят наши ключи. — Всё, спасибо Вов — Митя коротко кивнул Крокодилу и подхватил сумку. — Пора. Он посмотрел Вове прямо в глаза — спокойно, без тени того напряжения, что колотило меня. Крокодил на мгновение перестал улыбаться. Он оценил этот тон — без панибратства, без суеты. Просто признание. — Да ладно, Митяй. Мы ж не чужие. Удачи тебе в городе. Смотри там, не пропадай. Митя коротко кивнул — один раз, веско — и отступил от машины. — Пошли, Кость, — Митя повернулся ко мне. — Надо идти. Я замер, прижав локоть к боку, пытаясь скрыть неестественный бугор во внутреннем кармане куртки, но от Мити скрыть это было невозможно. Он всегда знал, когда я ‘брался’. Он смотрел на очертания бутылки, как смотрят на открытую рану, которую уже поздно зашивать. В этом взгляде не было злости, а была какая-то выжженная, пустая усталость. Он не сказал ни слова. Не стал читать нотаций. Он всё видит, всё понимает, но просто не находит в себе сил даже на то, чтобы на меня разозлиться. Просто поднял взгляд на мои глаза — тяжелый, свинцовый — и коротко бросил: — Пятый путь. Он развернулся и пошёл в сторону перрона. Его спина была прямой, как натянутый трос, и я видел, как тяжело он ставит ноги, будто каждый шаг по этому вокзалу давался ему с огромным трудом. Он не знал. Он еще не знал, что это уже выплеснулось и липкой лужей растеклось по вокзальной площади. Я поплелся следом, чувствуя себя последней мразью. Мы вышли на холодный, продуваемый перрон. Рельсы в тумане казались бесконечными.