Похороны под Бирском

> Пока глава писалась, играл этот фон: https://www.youtube.com/watch?v=bjdh-T0U0Dk&list=RDbjdh-T0U0Dk&index=1 > Это была самая эмоционально тяжелая глава на данный момент для написания. Со своей авторской шизой автор вылил ведро слёз, пока писал :D > Беты у работы нет, только публичная, поэтому терпите. > Да, будет исключение, у 9 главы будет 1 часть и 2 часть. Ибо вместе получится слишком долго, но разделять не хочется на разные части... Первая, вот: ______________________________________________________ Вокзал навис над нами серой, бетонной махиной, от которой за версту веяло чем-то казенным, холодным. Огромные залы с высоченными потолками, эхо шагов сотен людей перемешивалось в неразборчивый гул. Это заставляло чувствовать себя мелким, как окурок на рельсах. Вокзал был настоящим лабиринтом: бесконечные табло с мигающими цифрами, толпы вахтовиков в потертых «алясках» и растянутых олимпийках, неподъемные клетчатые баулы... повсюду! Менты в серых шинелях, шныряющие туда-сюда с таким видом, будто ищут именно нас. Здесь, в этом масштабе, мне остро казалось, будто мы — просто двое парней, застрявших в механизме, что побольше нашего Тольятти будет. В кармане гремела та самая «свежая», холодная бутылка водки, которую я только что купил в ларьке, не выдержав этого утра. Думал, что бахну пару глотков, чтобы не так тошно было на грядущий эшафот лезть. Но сейчас, глядя на перрон, я только зубами скрипнул. На кой хер я её вообще купил? Она, такая тяжелая, гремела, мешалась, и я понимал, что если приложусь к горлу, то в купе буду не человеком, а размазней. Мите и так за меня, небось, стремно перед людьми будет. Да и нам там как-то всем вместе ехать надо будет: в тесном купе, терпеть друг друга и сидеть друг на друге. Терпеть и ехать обратно. Домой. Представил, как зайдем сейчас в вагон, а там попутчики — какие-нибудь командировочные в трениках или бабки с баулами, набитыми медом. Будут смотреть, как от меня несет сивухой, и как я лыка не вяжу, шептаться и коситься на меня. Задрал голову, глядя на огромное табло. Названия городов сменяли друг друга с сухим шелестом: Свердловск, Владивосток, Ленинград… до сих пор Ленинград написан, хотя был уже Санкт-Петербургом. В башке на секунду пронеслось легкое, почти безумное мечтание. Просто взять сейчас и уехать, сдать и поменять билеты. Не в Тольятти, не в эту гнилую коммуналку. А туда, где нас никто не знает. Где можно начать с чистого листа, где не надо каждую секунду ждать ножа в спину. Но мечта испарилась так же быстро, как и появилась. Реальность пахла дешевым табаком. Менты поглядывали на каждого встречного, как на преступника. Митя был как-то собраннее. Он не глазел по сторонам, не тупил, а четко высматривал указатели, искал наш пятый перрон, а я просто шел за ним, стараясь не отставать. Билеты были у него. Он держал их в руке, сильно, будто боялся, что их вырвет вокзальный ветер или кто-то из мимо проходящих. Он шёл быстро, уверенно, лавируя между сумками и людьми. Я за ним, чувствуя, как проклятое стекло звякает о ключи. Находил себя лишним и выглядел как какой-то зашуганный провинциал. Привык, что в своем дворе я — хозяин положения, а тут — просто потерялся. У входа в вагон проводница уже махала флажком. Она не стояла, она буквально затыкала собой проем, как огромная пробка. Это была монументальная тетка, такая широкая в плечах, что казенная темно-синяя шинель трещала на ней по швам. Лицо у неё было круглое, сухое, красное от ветра и вечного недосыпа. Под глазами залегли такие тени, будто она этот состав на своих плечах из самой Москвы тащила. — Билетики, — прохрипела она густым, прокуренным басом. От неё несло густой смесью дешевого индийского чая, хлорки и тяжелых духов типа «Красной Москвы», которые только подчеркивали запах вагона. Митя спокойно протянул ей обе картонки. Его руки не дрожали, жесты были уверенными. Он стоял ровно, глядя на неё почти сверху вниз. Тетка долго изучала билеты, шевеля толстыми губами, а потом подняла на нас тяжелый, свинцовый взгляд, пристально щурясь. — Документы показываем, — отрезала она, и её двойной подбородок при этом грозно колыхнулся. — Время сейчас неспокойное, а вы двое больно подозрительные. С какой целью едете? Бегаете от кого? Я замер, боясь пошевелиться. В голове набатом снова простучали слова Ленки. Она же только что всё выплюнула, обгадила. И мне казалось, что эта проводница сейчас не в паспорт мой посмотрит, а прямо в душу. Тревога накрыла такой душной волной, что стало трудно дышать. Казалось, за углом вагона уже маячили типы из Тольятти или менты, которым уже «слили» инфу. Мой паспорт, затасканный, с какой-то мутной пропиской, теперь казался не документом, а черной меткой. Я был уверен: сейчас эта гора в шинели ткнет пальцем в мою фотку, свистнет в свисток, и прибежит весь наряд. И не за “кражу” меня возьмут, а за то, какой я на самом деле. Эта баба казалась мне, как последний рубеж, и если она сейчас нас не пустит, то всё. — Документы, говорю! — гаркнула она так, что я подпрыгнул. — Чего застыли? Перебрали уже? Глядите у меня, я таких быстро за шкирку и на перрон. Я открыл рот, но вместо слов вырвался какой-то хрип. Митя мельком глянул на меня. Взгляд был острый, о чём-то предупреждающий. И тут же, мгновенно переключившись, он повернулся к проводнице. На лице его внезапно появилось спокойное, почти дружелюбное выражение, будто он встретил старую знакомую. Бровью не повел. Он полез во внутренний карман своей ‘фирменной’ папки, достал наши паспорта и протянул ей. Сделал это на сей раз почему-то как-то суетливо, небрежно, будто у него в руках не ксивы, а фантики. Проводница почти выхватила документы из его рук. Она прищурилась, перебирая страницы своими когтями и переводя взгляд с фотографий на наши лица. Митя же тоже чуть прищурился в ожидании, но глядел на неё как-то по-доброму, без вызова. — Ладно, проходите, «братья», — наконец пробасила она, возвращая документы, параллельно косившись на мой карман. — Но если услышу звон стекла или матюки, то высажу нахрен на первом же полустанке. Поняли? Церемониться не стану. — Да бросьте, — негромко и мягко сказал Митя. Он не стал дожидаться, пока она передумает или снова начнет вглядываться в наши лица. Митя крепко, но мягко взял меня за плечо рукой и настойчиво толкнул первым в темный зев тамбура. Его рука ощутилась как тиски, уверенная. Через этот хват я почти физически почувствовал, как его, пусть даже надетая, спокойность и невозмутимость перетекала в меня. Вытесняла тот липкий, позорный страх, что парализовал меня до основания только что у ларька рядом с Ленкой. В тамбуре под нашими шагами лязгнуло железо, отсекая нас от платформы. Я жадно глотнул вонючий воздух, пахнущий углем, зажимая колкую ручку баула в ладонях. Колени как-то ходили ходуном, то ли от усталости, то ли всё ещё от тревоги. Я остановился где-то в проеме между коридором и тамбуром, перекошенный тяжелой сумкой на одну сторону. Затем обернулся через плечо на брата. — Дим… извини, — выдавил я, быстро зыркнув на его лицо, но затем приклеился взглядом в заплеванный пол. — Водка эта… Я купил ‘на автомате’... правда. Просто... Я замолчал на полуслове. Тут же снова вспомнил, как Ленка буквально полчаса назад «харкнула» в меня, крепко затянув петлю мне на шее. Понял, что если сейчас продолжу оправдываться, это будет выглядеть жалко. И главное — не дай бог сейчас проговориться о том, что она мне намотала. В общем, мне надо было заткнуться, пока я не выдал всё, что жгло меня изнутри сильнее любой белой. Митя, позади меня, не стал читать нотаций или показывать осуждения — только обдал меня какой-то спокойной, тяжелой мудростью. Он просто молча кивнул, как будто сказал мне: «Я всё вижу, Кость. Просто молчи». — Пошли в купе, — бросил он. В купе никого не было. Вообще. Для поезда, идущего на Москву, это было до жути странно. Я замер на пороге, оглядывая пустые полки, и вместо облегчения почувствовал, как внутри всё сжалось еще сильнее. Я-то, дурак, втайне надеялся, что здесь будет кто-то третий. Какой-нибудь случайный попутчик, который будет мешаться под ногами, греметь вещами, нести всякую чушь — лишь бы не оставаться в этой звенящей тишине наедине с Митей. Но вагон был предательски полупустым, и наше купе встретило нас только запахом казенного хлорированного белья и гулом вентиляции.

***

Я вытащил бутылку — холодную, тяжелую — и с каким-то остервенением засунул глубоко под полку, в самый дальний угол, с глаз долой. Чтобы не напоминала о себе и чтобы не смотреть на это мутное стекло, в котором отражалось моё собственное зашуганное выражение. Мне жизненно необходимо было чем-то заняться. Быть самому по себе. Не смотреть на Митю, не знать, что он там делает и думает. Не начинать анализировать снова его каменное поведение. Я начал судорожно перерывать сумку, перекладывать какие-то утром брошенные впопыхах вещи, делать вид, что мне дико важно навести здесь порядок прямо сейчас. На глаза попался пакет. Тот самый, который Людка всучила через Крокодила. Я схватил его, поставил себе на колени, плотно прижимая их друг к другу, вцепился в узел. Пальцы не слушались, скользили по пластику. Узел был затянут на совесть, по-хозяйски. Я дергал его, чувствуя, как бессильны были мои пальцы. Казалось, если я сейчас не справлюсь с этим куском полиэтилена, то официально капитулирую. Пальцы уже немели, а пакет, казалось, только сильнее затягивался. Митя молчал, сидя напротив меня. Я кожей чувствовал его присутствие и взгляд, который упорно смотрел на этот перформанс с узлом. Наконец, когда я уже готов был просто разорвать его в клочья вместе с содержимым, Митя шевельнулся. — Дай я, — негромко, почти прошептав, сказал он. Не стал дожидаться моего ответа. Легко поднялся с полки и опустился напротив меня, сев на корточки. В этом тесном пространстве между полок он оказался совсем близко, и его колени снова почти касались моих. Его пальцы мягко легли поверх моих, останавливая это судорожное дерганье. Я замер, не выпуская пакет, но и не сопротивляясь. — Кость, отдай. Порвешь всё. Я повесил руки в воздух, балансируя пакет на коленях. Митя потянул край полиэтилена на себя и медленно разжал пальцы. Внимательно осмотрев, он, будто одним своим сосредоточенным взглядом, в пару движений развязал этот ‘мертвый’ узел. Просто и буднично. По купе поплыл запах домашнего хлеба и колбасы с вареными яйцами — душный, неуместный здесь привет от Людки и Крокодила ‘на дорожку’. Я так и сидел, сгорбившись над пакетом, и весь мой запал «быть самому по себе» провалился. Митя посмотрел на меня, но не стал давить взглядом. Видимо, почувствовал, что я сейчас как оголенный провод — тронь, и замкнет. Он легко поднялся вверх, отряхнулся и как-то совсем по-будничному кивнул на пустые подстаканники, стоявшие на столе. Затем он, ничего не сказав, вышел из купе. Через мгновение дверь купе с громом отъехала. Я думал, что Митя вернётся один, но он придержал дверь, пропуская вперед ту самую монументальную проводницу. В руках у неё был поднос с двумя стаканами. Ложечки звенели даже как-то мелодично… Она выставила стаканы на стол, прямо рядом с людкиным пакетом. Я вжался спиной в холодную стенку полки. Меня почему-то дергало от каждого её движения. — Вот, держите, соколики, — пробасила она, и голос её теперь звучал на удивление мягко, почти по-матерински. — Чай свежий, заварки не жалела. Сахарку вон по два куска кинула, чтоб голова у твоего брата не болела, а то во пришибленный какой… видать, вчера поддал. Это она явно обратилась к Мите и имела в виду меня. «Поддал»… И почему она внезапно такая ‘добрая’? Что Митя ей там наговорил? Теперь она держалась за косяк своей пухлой, унизанной дешевыми кольцами рукой. Смотрела не на Митю, а прямо на меня, прищурив маленькие, заплывшие жирком глазки. Я поймал её мину, но тут же отвел глаза, внимательно разглядывая трещину на столешнице. Затем её тяжелый и ‘опытный’ взгляд медленно прошелся по нашему купе, и остановился на лице Мити. Он сидел, и свет из коридора предательски четко высветил царапину у него на переносице. — Ты.... Белов же тебя по паспорту? — вдруг спросила она. — Белов, — коротко подтвердил он, как на допросе. Откуда она запомнила фамилию? Просто мельком глянула в документы на перроне, в этой каше из толпы, билетов и сумок, и запомнила? В голове завыла сирена: «Зачем ей фамилия?» — Ты, тоже бледный какой-то, — продолжила, повернувшись к Мите, и в её интонации мне послышался допрос. — Укачало, что ли где-то? Вы ешьте лучше. У меня в титане вода всегда горячая, если что. Только сор в вагоне не разводите! У меня тут не свинарник, я за чистоту строго спрашиваю. Я молчал, вцепившись в кусок хлеба, задержав на ней недобрый пристальный взгляд, пока она не смотрела в мою сторону и не заметила. Она так и не уходила, огромная и душная, как само правосудие, пялилась на Митю, пока тот организовывал ‘поляну’. — Младший «Белов»… нос-то в полоску, — она вдруг шагнула чуть ближе, бесцеремонно разглядывая отметину на лице Мити. — У меня сын такой же был. На тебя чертовски похож. Нос вечно в ссадинах, глаза шальные... чёт всё метался, ездил, не сиделось ему. Уехал он… с бухты-барахты. Натворил делов у нас в поселке, сцепился там с кем-то... думал, в поезде от себя спрячется. Ничего не слышала от него уже какой месяц… — она тяжело вздохнула. — А вы-то куда? Тоже чего натворили? Она резко перевела взгляд на меня, и я так же резко отвел глаза в сторону. Её прищур был каким-то недобрым, будто заглядывала мне за шиворот. — Лан, вы это, главное, не бузите, — она понизила голос до вкрадчивого полушепота. — Я ведь всё понимаю. Бывает, что в родном городе места не находится. Бывает, что наворотите между собой такого... что и вспомнить тошно, и только в бега... Мой вот так же... Только совесть, она ведь в чемодане не прячется. Она с тобой в одном купе едет. Митя ей даже как-то по-дружески подкивнул в ответ на это. А я наоборот — аж подавился куском, глядя на неё исподлобья. Она, что? Явно решила, что мы вляпались в какую-то криминальную историю или просто крупно повздорили с законом, раз едем с такими помятыми лицами и ‘разбитыми носами’. — Главное, чтоб в моем вагоне тишина была. Поняли? А остальное... И да! Главное — за сор отвечаете, — настойчиво напомнила она и кивнула каким-то своим мыслям, затем наконец задвинула дверь. Я нервно запихивал какой-то пластик в карман, а в ушах грохотало: на-тво-ри-ли...

***

Я обхватил стакан обеими ладонями. Металл подстаканника обжигал кожу, но эта резкое жжение было мне даже приятно — оно хоть немного отвлекало от сосущего чувства в голове. Это была уже пятая кружка чая за сегодня… нервная. Зато горло так сильно не драло. Чай был густой, чернющий, в нем плавали чаинки, напоминавшие мелких мух. От него шел пар, пахнущий почему-то веником, но я жадно вдыхал этот запах, пытаясь вытеснить из ноздрей липкий аромат докторской. Честно, хотелось просто-напросто спрятаться. Я потянулся к какой-то мятой газете в сетке у стола. Это была газета, кажется, «Волжская заря» или что-то в этом духе — старая такая, пожелтевшая. Наверное, в нее была завернута какая-то еда раньше тоже. Я расправил её с громким, нарочитым шуршанием и уткнулся носом в серые столбцы текста. Прошло минут десять. А может, двадцать. Правда, пытался вчитываться. В заголовке что-то говорилось про передовиков производства и новый план застройки микрорайона. «В целях улучшения жилищных условий...» — бегала перед глазами строчка, но смысл не доходил до мозга. Буквы казались просто черными дохлыми насекомыми. Потом мои глаза приклеились к фотографии какого-то мужика в пиджаке, который пожимал кому-то руку. Я разглядывал его пуговицу, его нелепый галстук, чувствуя, как горячий чай в стакане медленно остывает, покрываясь едва заметной пленкой. В итоге понял, что всё это время смотрю в одну точку. Страницу даже не переворачиваю. Газета в моих руках мелко подрагивала, и этот звук — тр-р-р, тр-р-р — что-то выдавал про меня. Я не читал, а просто выставил этот бумажный щит между собой и Митей, между собой и фразой про «совесть в купе». И я знал, что Митя за мной наблюдает. Не просто смотрит, а именно наблюдает — так смотрят на подранка, проверяя, сдохнет он до рассвета или еще помучается. От этого его взгляда невозможно было спрятаться ни за казенным стаканом, ни за пожелтевшей передовицей про надои. Газета, которая должна была стать моей ‘крепостью’, только выдавала меня и подчеркивала, как сильно меня штормило. Он, кажется, видел, как мои пальцы впились в края этой газеты до белых пятен на коже. Он видел, что я не перевернул ни одной страницы. Он слышал каждый мой тяжелый вздох, который я пытался замаскировать под глоток чая. В какой-то момент Митя отвернулся к окну, рассматривая в стекле пролетающий мимо лес. Рассматривать во мне было явно больше нечего. Я чувствовал себя так, будто с меня содрали кожу. Уже сам понял, что если я сегодня не заговорю, то это молчание меня сожрет и не поперхнется. Почти постоянно, с самого утра, я лихорадочно прокручивал в голове весь этот наш похоронный "визит" в Бирск. Особенно вчерашний день. Мысли в такт поезду — рваные, грязные. В какой-то момент купе стало душить меня уже физически. Мне нужно было хотя бы на десять минут встать и уйти, хотя бы на пять метров, в другое пространство. За стену, за дверь. — Пойду... покурю, — бросил я, не глядя на него, и поднялся, едва не задев коленями столик. Газета с шорохом съехала на пол, но я даже не наклонился, чтобы её поднять. Выскочил в коридор, задвинул за собой дверь. Вагон качало. В коридоре было пусто и темно, только горел дежурный свет у туалета. Дошёл до тамбура. Там было по-настоящему холодно, сквозь щели в полу свистел ветер. Железо под ногами грохотало так, будто поезд вот-вот рассыплется на запчасти. Я прикрыл глаза, прислонившись затылком к ледяному, вибрирующему железу. Грохот колес был таким оглушительным, что выбивал из головы все лишние звуки, оставляя только меня и эту гребаную «хронику» нашего бирского визита. Я затянулся так глубоко, что легкие обожгло. И вчера... Почему всё так вышло? И как мы застряли в этом, вместе...? Проклятая наша комната, где время и всё вокруг просто сдохло в один момент. Всё, что случилось, казалось, было больше похоже на мою попытку выжить. На попытку вскрыть друг другу грудные клетки, чтобы спрятаться. Мои руки, я помнил их как будто со стороны: твердые, хватающие его так, будто он был моим последним шансом не утонуть. Я же был старше, сильнее, умнее… по крайней мере, должен был быть, но в тот момент я просто ломал всё. Его рваное, частое дыхание. И тот момент, когда грань между «брат» и «кто-то еще» стерлась окончательно, оставив только дикую, болезненную потребность быть как можно ближе, до хруста костей. Я забирал его себе, потому что больше забирать было нечего. Потому что мир вокруг рушился, а он был единственным, что оставалось осязаемым и что казалось мне домом. От этой его "надетой" спокойной уверенности, в которую я весь день не верил, мне становилось только хуже и хуже. Как будто он неосознанно добивал меня чем-то. Горький привкус табака на языке смешивался с едкой, разъедающей мыслью, которая пришла ко мне, зрела и теперь окончательно оформилась. Митя не просто «принял» это. Он мне позволил. Я вспомнил, как мои пальцы впивались в его плечи, как я дышал ему в шею, почти теряя рассудок от ужаса и близости, а он... он просто был там. Не боролся, не закрывался. И теперь мне казалось предельно ясным, как никогда: ему было скорее всего просто меня очень жаль… Затем, Москва в моей голове рисовалась не городом, а каким-то огромным социальным лифтом, в который я должен затолкнуть Митю любой ценой. Сам останусь внизу, но вытолкну его на поверхность. Где чистый воздух и где люди ходят с прямой спиной, не оглядываются на каждый шорох. Сделаю ему эту Москву. Пусть он доучится, зацепится, станет кем-то, на кого не будут смотреть с подозрением проводницы, найдет кого-то. Как будто конвертирую этот свой долг в его благополучие. И, наверное, это был бы единственный честный обмен за последние много лет. Я смотрел на свои руки, которые все еще мелко дрожали, и сжимал окурок так, что фильтр сплющился. И правда, так будет лучше. Всем. И матери его будет спокойнее знать, где он. Может быть, он и вправду, ей теперь там был нужен. Но, особенно, ему будет там спокойнее. Честно, хотелось сделать всё, чтобы он забыл запах дешевой водки, вкус крови и то, как я вжимал его. Его можно всё ещё вытолкнуть из этой тольяттинской ямы так высоко, чтобы он даже не мог заглянуть обратно вниз. Я выбросил окурок. Он исчез в черной щели пола, улетел куда-то под колеса. Решимость вдруг наполнила меня такой сухой, злой силой, что даже тошнота отступила. Толкнул тяжелую дверь из тамбура и пошел по коридору обратно. Зашел в купе уже каким-то другим. Митя всё так же сидел на своей полке, уставившись в окно, держа подбородок на ладони, и даже глазом не повел… Я сел напротив и впервые за вечер посмотрел ему прямо в глаза, не прячась. Он медленно повернулся, на меня, его выражение лица никак не изменилось, но он будто вглядывался в меня. Ну, а я... боялся прочитать в его взгляде ту самую жалость, к которой так твердо только что себя приговорил. Я ещё ничего не сказал, а было чувство, будто он уже знает всё, о чем я весь этот день думал и что я сейчас ему выдам. И я выдал: — Слышишь? Насчет Москвы… Ты там, в Тольятти, на дно идешь с нами… знаешь? Мы еще можем что-то сделать, чтобы ты уехал. И не просто… блять… — я сбился, вдавливая пальцы в ладони, и это было куда тяжелее говорить, чем думать. — Просто не место тебе в Тольятти с нашими проблемами. И то, что вчера… ну, было… Я замялся, чувствуя, как лицо обдает жаром даже в холодном вагоне. Уткнулся глазами в ту самую "безопасную" трещину на столе. — Это… всё как-то в одну кучу свалилось. Я край перестал видеть. Будто тормоза отказали, и я потянул тебя за собой, не думая. Я рехнулся, Дим, понимаешь? Сорвался на тебе, потому что… ну, просто не вывез. Я ждал, что он отведет глаза или согласится, что это была ошибка и сизый бред. Но он вдруг коротко и как-то жестоко, и даже вызывающе, усмехнулся. — Ты серьезно, Кость? — спросил он, и в этом вопросе было столько силы, что мои оправдания разом стали какими-то мелкими, детскими. — «Тормоза отказали»? Ты правда думаешь, что я слепой? Он еще раз тихо усмехнулся, и на этот раз в этой усмешке не было издевки, только бесконечное терпение. Я замер. Воздуха в купе будто разом не стало, только перестук колес по рельсам ввинчивался в уши. — О чем ты? — выдавил я, хотя внутри уже всё будто знало заранее. Митя принял более уверенную позу напротив меня. — Я же всё видел… Видел, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу. Видел, как ты бесишься, если ко мне кто-то заходит. Ты из комнаты пулей вылетал, стоило мне подойти ближе, чем на метр. Ты же вокруг себя забор выстроил, колючей проволокой обмотал и думал — не видно. Он выдержал паузу, чтобы смочить слюной горло, и сам уставился на эту трещину на столе. Он продолжил: — И ты думал, я не видел, как ты себя за горло держишь, чтобы типа «нормальным» казаться? — Он подался немного вперед. — Я же видел, что ты с собой делаешь, чтобы «правильно» всё было. Приходилось думать, что делать, чтобы только тебя не спугнуть, и ждать, пока ты сам до своего края не дойдешь. Я замер, не зная, куда деть руки. Все мои неосознанные «шифры», о которых я даже сам не догадывался, но которые изо дня в день резали меня, были для него прозрачными, как стекло. — Ну, а в последнее время… я имею в виду года… что с тобой происходит… — Митя сказал это уже тихо, но его голос перекрыл даже лязг вагонного железа. — Ты же последний год как заведенный ходил. Сжатый весь, злой. Я смотрел на тебя и понимал: еще чуть-чуть, и ты просто сломаешься и сгоришь нахрен в этой своей войне с собой и со всем миром. Он снова выдержал паузу, взглотнул и медленно втянул в себя воздух. Я в упор смотрел на него с неприкрытым удивлением, нахмурившись в каком-то накрывшем отчаянии. Он продолжил: — И… я тормозил. Боялся, что если перейду черту — всё испорчу. А сейчас в этом Бирске, когда мы оказались локоть к локтю за долгое время... я понял, что портить уже нечего. И тебе было так херово, Кость, что мне уже похер стало на все эти твои «правильно» и «неправильно». Я слушал его, и мне казалось, что из меня вытягивают какую-то старую, ржавую спицу, которая годами мешала дышать. — И когда это случилось вчера… это не «тормоза» были, Кость. И ты не рехнулся. Ты был на грани. Тебе дышать было нечем в этой твоей броне, и казалось, что ты вот-вот рассыплешься в пыль. И я… я просто перестал тормозить. Специально. Тебе нужно было упасть. И я подставился. Сам. Понял? Он выдохнул куда-то в потолок и на мгновение прикрыл глаза, затем вернул свой взгляд на меня: — Я просто хотел, чтобы ты, Кость, хоть на минуту перестал воевать, дал тебе то, что ты так сильно сам у себя забирал. И если для того, чтобы ты ‘выжил’, мне нужно было сделать это, то я бы сделал это ещё раз. И не из жалости, Кость, не из жалости. Потому что так выбрал. Я сидел в полном оцепенении и впитывал каждое его слово. Он добавил: — А в Москву… пару раз были все шансы уехать, шел уже билеты брать… — И? — на выдохе, наконец, я издал хотя бы какой-то звук. — Ну и… — Дима неопределенно кивнул на меня, на наши тени на стене купе. Весь его жест говорил: «Ну и куда я делся?» — Так что завязывай меня спасать и виноватых искать. Ты меня нигде не портил. Просто… доехали до точки. В горле встал ком. Казалось, моё лицо, в выражении которого я застыл, говорило за меня всё. Я правда, ожидал чего угодно: обвинений, злости, и даже слез. Но точно не это. В каком-то эмоциональном бессилии я отвалился спиной назад, затылком к стене, услышав, как где-то в конце вагона хлопает дверь тамбура. Мне, правда, хотелось очень многое.... ооочень многое ему ответить, сказать, сознаться… но выдал совсем другое, совсем не то, что хотел: — И что теперь, Дим…? Ну, вот приедем мы и что... Коммуналка эта гребаная… Стены картонные, чихнешь — в соседнем крыле слышно. Я замолчал, представляя, как мы завтра возвращаемся в этот коридор, пропахший жареным луком и старой одеждой. Как нам придется снова разыгрывать этот спектакль «соседи-братья», а внутри всё горит. Чувствовал, как меня снова начинает трясти — не от усталости и бессонной ночи, а от того, насколько всё это казалось безнадежным. Митя оглянул вид за окном и снова втянул в себя пыльный воздух купе. Его взгляд весь этот день был совершенно спокойным, а я этому поражался. И это спокойствие пугало меня сильнее, чем любая возможная истерика. — А у нас есть выбор? — его голос был мягкий, в нем не было обиды, только голая правда. — Ты же знаешь: один лишний взгляд в Тольятти — сожрут с потрохами. Мы будем беситься, делать друг другу больно самым простым молчанием. Наверное, я бы сказал… придется жить как на войне…? Шифроваться, врать. А нам не привыкать врать, Кость…. Но а здесь... мы можем не врать. Поэтому... давай просто доедем до дома. Вместе. Я внимательно смотрел в его темные глаза и понимал, что…. Тольятти еще нет. И прошлого уже нет. Есть только временное пространство между двумя разными пропастями. Затем он, почти шёпотом: — И потом, когда в коммуналке будет совсем тошно, мы сможем просто каждый закрыть глаза и вернуться сюда. ___________________________________ > Автор надеется, что у вас там полёт нормальный :) У автора терпимый.