Похороны под Бирском

> Вторая часть девятой главы будет чуть более кинематографичной, чем все остальные русреальные, потому что читатель и автор этого заслужили… ибо сколько стекла мы с вами наели! Чесслово! > Прочитайте последние 5 абзацев 9.1 части, чтобы вернуться в то, на чем мы остановились. (Ну, конечно, если вы только перевернули ‘страницу’, то не надо.) > Писать такие главы ОЧЕНЬ сложно, так как есть много неописываемых вещей! > Писала я это под странный музыкальный фон: https://www.youtube.com/watch?v=kasHKTkMxew&list=RDbjdh-T0U0Dk&index=8 https://www.youtube.com/watch?v=Du9qpczh-k8&list=RDkasHKTkMxew&index=10 > За публичную бету и гамму я кланяюсь вам в ноги <3 > Приятного просмотра….))) ______________________________ Митя, сидящий всё это время напротив меня через стол, медленно поднялся, выпрямив спину. В тесном пространстве купе его фигура вдруг стала казаться намного значительнее. Я не отрывал от него взгляда, внимательно пытаясь считать хоть какую-то понятную мне эмоцию, но его лицо оставалось пугающе спокойным. Это казалось почти невозможным — как можно выглядеть таким невозмутимым после всего того, что он только что на меня вывалил? Это никак не вязалось с этой холодной, выверенной пластикой. Его движения были какими-то непривычно точными, будто он всю дорогу до этого момента их репетировал. Он не суетился и даже не поправил одежду. Просто поднялся, но а я — почувствовал, как изменилась плотность воздуха. Митя подошел к двери купе и осторожно приоткрыл её. — Ты куда…? — голос мой прозвучал чуть более хрипло и удивленно, чем мне хотелось бы. Из щели тут же ударило холодным вагонным сквозняком. Он замер, словно «на шухере», внимательно вглядываясь в обе стороны коридора. Убедившись в том, в чём хотел, он задвинул дверь и с отчетливым щелчком провернул замок, как будто наглухо отрезал наше пространство от поезда. Потом не оборачивался несколько секунд, как будто давал осознать этот звук закрытого замка. Митя не отошел, оставался там же, у самого входа. Он развернулся и плотно прижался лопатками к запертой двери, как будто создавал дополнительный барьер своим телом. Его поза была закрытой и слегка вызывающей одновременно: он сложил руки на груди, как будто перегородил единственный путь к отступлению, но его взгляд всё ещё был спокойным, изучающим, с оттенком какой-то легкой усталости. Он глядел сверху вниз прямо на меня и почти пугал своей неподвижностью. А я же тем временем продолжал сидеть у стола на полке. В моих глазах застыл немой вопрос, я словно пытался выкупить этот ‘манёвр’. За окном уже стремительно темнело. Пейзаж за стеклом превратился в смазанную серую полосу, а в самом купе воцарился тусклый, синеватый свет, от которого тени в углах казались живыми. Мы даже не успели включить ‘основной’ свет — так… одна лампа в углу пыталась ‘изо всех сил’ освещать пространство. Она только подчеркивала острые очертания всего, что находилось вокруг. Так и находились в этом вязком полумраке, который буквально облеплял плечи. Простояв так с минуту или даже две, он, наконец, отлип от двери. Сделал несколько аккуратных, почти бесшумных шагов по узкому проходу навстречу и сел рядом со мной на полку. Он проделал это с какой-то особой, расчетливой осторожностью. Поджав под себя одну ногу, он устроился на краю, намеренно оставив между нами то самое ‘личное пространство’. Я почувствовал, как время буквально встало. Он, считай, только что закрыл нас, пришел, сел рядом, и теперь, мне казалось, просто выжидал, как будто заставляя меня самого заполнять эту тишину и полумрак. Мы так и просидели несколько мгновений, а может, целых десять минут, просто рассматривая друг друга в каком-то странном, неясном ожидании. Никто из нас не делал лишних движений, только стук колес где-то внизу отсчитывал время. — Ну…? — наконец, не выдержал я. Короткий, рваный выдох в пустоту, который прозвучал отчасти беспомощно. Митя чуть качнул головой, медленно так… будто находился в замедленном кадре. Он продолжал, не отрываясь, смотреть на меня. ‘Личное пространство’, которое он так бережно оставил между нами, начало пульсировать. Мне стало казаться, что он наслаждался тем, что я, который всегда знал, что делать, теперь не имел ни малейшего понятия о его следующем ходе или слове. Я вдруг зацепился взглядом за то темное пятно у него на шее. Оно внезапно возникло из тени так отчетливо, что всё остальное сразу отошло на второй план. Оно казалось чем-то инородным на его бледной коже, резким мазком на чистом холсте. Я снова начал тревожно перебирать в памяти кадры, пытаясь понять: Когда я смог его на нём оставить? В какой именно момент я был настолько неосторожен? Вещественное доказательство того, во что я так упорно всё ещё старался отчаянно не верить. Затем во мне возникло какое-то странное ‘любопытство’. Моя рука дернулась сама, почти непроизвольно. Я подался вперед, сокращая эти чертовы сантиметры. Затем мягко отодвинул край воротника его рубашки. Холодные кончики пальцев коснулись теплой кожи. Они медленно прошлись по этому пятну в изучении. Митя даже не дернулся от моего прикосновения. Я повел ими чуть выше, чувствуя, как его пульс бьёт мне прямо в подушечки пальцев. Он молчал и глядел куда-то в сторону мимо меня, но я заметил, как у него напряглась шея. Митя внезапно повернул голову, поймав в упор мой взгляд. Это было так резко, что я инстинктивно отпрянул, тут же отдернув руку. Он мягко проскользнул ладонью по пледу вперед ко мне, сокращая то самое чертово расстояние, которое я только что увеличил. Он оперся на руку, перенося на неё часть своего веса, и оказался рядом со мной еще ближе прежнего. Я замер и невольно начал рассматривать его лицо, бегая глазами по каждой черточке. Честно, в этом скудном свете он выглядел до чертиков красивым. Его взгляд был насквозь пронизывающим, он почти не моргал и буквально пытался вычитать, вытянуть из меня что-то. Теперь он не сводил глаз с моего лица, следя за каждой моей реакцией и жестом. А я же — заметил за собой, как пытаюсь контролировать каждый свой ‘ход’, и от этого напряжения мне стало душновато. Его дыхание постепенно участилось, стало тяжелым и прерывистым. И вот, оно уже слегка ‘касалось’ моего лица. Он, походу, больше не играл в «наблюдение», а застрял взглядом прямо на моих губах, которые я неосознанно приоткрыл от этой смеси удивления и нахлынувшего напряжения. Коротким, нервным движением Митя облизнул свои губы, оставив на них едва заметный влажный блеск. Пространство между нами как-то само собой схлопнулось. Я не заметил, как уже буквально был в миллиметре от него, чувствуя, как меня начало вести. В голову что-то брызнуло, от чего она закружилась, а в груди, вперемешку с каплей азарта, ворочался какой-то поганый страх от чувства потери контроля. Неожиданно для самого себя, я спросил перед тем, как подумать: — Значит... ты защелкнул дверь? Голос прозвучал странно — с какой-то загадочной, почти неуместной интонацией, которую я сам про себя не понял. Митя медленно, почти неуловимо кивнул, не размыкая глаз с моими, и подался ко мне, сокращая и без того призрачное расстояние между нами. Он коснулся кончика моего носа своим. Электрический разряд по коже. Он начал медленно, почти невесомо вести им по моему лицу, словно поглаживая и пробуя на ощупь. Я заметил, как он снова нервно прикусил нижнюю губу. Моё выражение лица, кажется, излучало какой-то ступор. Я однозначно не был готов к такому прямо сейчас, кое-как заставлял себя держаться на плаву. В какой-то момент я начал спрашивать себя, хочу ли я это закончить или, наоборот — так…. чтобы ‘искры из глаз, до хруста костей’. Боялся, что если сейчас просто наброшусь на него, то что-то морально, и не только, переломаю. Митя легонько зажал край моей куртки в другой руке. Пальцы почти невесомо, но цепко сжали материал и молнию. Он как бы едва заметно ‘повис’, словно у него внезапно закончились силы держать эту дистанцию. — Погоди… — выдохнул я, почти упираясь своими губами в его. Внутри всё жгло, но я заставлял себя не делать ‘незапланированных’ действий. Он слегка отстранился, всего на пару сантиметров, и его взгляд стал уже каким-то другим… каким-то просящим, что ли… глаза лихорадочно поблескивали в сумраке. Вся его напускная спокойность, которой он следовал целый день, будто в секунду осыпалась. Не послушав меня, он медленно приблизился и коснулся нижней губой уголка моего рта. Якобы случайно, едва ощутимо. Затем замер рядом, не двигаясь, будто ожидал моей реакции. Ну, а я — ничего не предпринимал. Просто сидел, позволяя ему повиснуть на моей куртке и ловить губами воздух у моего рта. И это бездействие неожиданно начало приносить мне какой-то дикий, паршивый и почти болезненный кайф. Меня, кажется, начало сводить с ума то, как быстро всё перевернулось. Теперь я контролировал ситуацию. Я был холодным, спокойным и неподвижным, а он... он словно взял на себя все мои нервы. Теперь он был ведомым, полностью зависящим от моего следующего ‘вдоха’. Его дыхание стало совсем частым, а взгляд быстро бегал по моему лицу: цеплялся за глаза, перескакивал на губы, затем возвращался обратно. Он выглядел совершенно растерянным, почти раздавленным этой моей безответной реакцией, снова и снова судорожно покусывая свои губы. Всё это действовало на меня, как красная тряпка, но я продолжал держать себя за горло, а его начало буквально трясти. Он что… ждал, что я сорвусь? Перехвачу ‘инициативу’ и начну его целовать, грубо или жадно — неважно, лишь бы прекратить эту ‘пытку’? Я представил себе, как он мучается от этого бездействия, и внутри меня разливалось темное, тягучее удовольствие. Я словно начал смаковать каждый момент его нетерпения. Наслаждался своей новой ‘властью’, хотя внутри уже всё давно гудело. — Думаешь, я не хочу целовать тебя? — спросил я шепотом, почти касаясь своими губами его губ, переводя взгляд то на его глаза, то на губы. Я произнес это так тихо, что вопрос, казалось, растворился в воздухе еще до того, как он его услышал. В ответ Митя лишь легко пожал плечом, и этот жест был таким надломленным, что я больше не смог сопротивляться. В одно движение я резко взял его лицо двумя руками, жестко зафиксировав, и с силой, почти до боли, прижал свои губы к его губам, почувствовал вкус… горячий и соленый — и тут же отпустил его. Его дыхание совсем сбилось, его губы, которые я только что смял, начали мелко подрагивать. Он, не сводя с меня ошеломленного взгляда, перехватил ворот своей рубашки. Его пальцы, дрожащие от напряжения, вцепились в пуговицы у горла, и он начал судорожно расстегивать их одну за другой, открывая бледную кожу. Он заторопился, будто боялся, что если не сделает этого сейчас, то упустит момент. — Подожди… — выдохнул я, перехватывая его кисть. Он рвано выдохнул и вопросительно посмотрел на меня. В его взгляде было столько неприкрытого «ну чего ты хочешь?», что я на секунду перестал дышать. Его растерянность только подпитывала то темное чувство, что распирало меня. Но я — правда, не хотел, чтобы он просто сорвал с себя одежду или начал как-то действовать в суматохе. Нет, я хотел по-другому. Медленнее. Я хотел сам, сантиметр за сантиметром. Хотел чувствовать, как он сдается под моими руками. Я снова резко отстранился, разрывая эту невыносимую близость, от которой уже плавились мозги. Проскользнул мимо него на руках по полке и рухнул на бок, прижимаясь спиной к холодной стенке купе. Он так и застыл. Остался сидеть почти с поднятыми в воздух руками, уже спиной ко мне. Он выглядел совершенно сбитым с толку — растерянный, не понимающий, почему его там так оставили. Но я оставил перед собой узкую, едва заметную полоску места и протянул к нему руку, а затем начал притягивать его за край рубашки со спины, придергивая на себя. Это вышло почти неосознанно — просто не выдержал новой дистанции. — Ты придешь...? — я произнес это нежно и мягко, и сам удивился этой внезапно прорезавшейся ласке в моем голосе. Он плавно, словно в замедленной съемке, начал разворачиваться. Его взгляд, до этого лихорадочно искавший мои губы, теперь наткнулся на мои колени и это жалкое свободное пространство около меня. Он сглотнул и медленно двинулся вперед, заполняя собой пространство, бесшумно подползая ко мне на руках. В итоге, аккуратно лег рядом напротив, зеркаля мой вид. Я чуть подался вперед, приподнял его за бедро и втиснулся между его ног ещё ближе к нему. Теперь мы были прижаты друг к другу, но мне было этого недостаточно и я вклинился в него ещё глубже, на что он резко вздохнул от неожиданности. От него шел почти физический, нездоровый жар. Я ощущал, как его колотит, и это тепло передавалось мне, выжигая остатки сомнений. — Ты искусал все свои губы, Мить, — спокойно и уверенно прошептал я, рассматривая их. Я смотрел на припухшую, влажную кожу, которую он терзал зубами последние десять минут, и выглядела она измученной. Он только глухо, почти на грани слышимости, отозвался и едва заметно кивнул, соглашаясь со сказанным, и по прежнему не сводил с меня глаз. Моя рука скользнула по его спине, мягко задирая рубашку, сминая тонкую ткань, пока ладонь не легла прямо на горячую кожу. Я с силой притянул его ещё глубже к себе. Мне казалось, он буквально умолял меня каждым своим движением и вдохом. Это было уже какое-то болезненное ожидание. Он выгибался дугой, прижимаясь ко мне всем телом, и подставлял свою шею, свои искусанные губы, ища этого спасительного столкновения, которое прекратило бы его ‘муку’. Он зачем-то хотел, чтобы это сделал я, а не он. А я — просто хотел это услышать... Мне до боли, до физической ломоты в костях нужно было, чтобы он сам произнес это вслух. Чтобы это не было просто констатацией факта, как вчера: мол, «Костя, ты этого хочешь, так что я соглашаюсь». Нет. Я хотел услышать, что это не только я схожу с ума, пока он просто ‘жертвует’ собой ради моего ‘спокойствия’. Хотел подтверждения, что это не только меня, идиота, ведет от одного его дыхания. Мне нужна была его честная, неприкрытая истина… а больше — его взаимность… Я всё же медленно подался вперед, преодолевая этот проклятый миллиметр, и нежно укусил его за нижнюю губу, продолжая испытывать… наверное, точно так же, как он испытывал меня все последние дни. Митя издал сильный, рваный выдох, будто из него разом выбили весь воздух, и мгновенно зажмурился. Его тело под моими руками на мгновение обмякло, прежде чем новая волна напряжения заставила его еще сильнее вжаться в меня. Он ответил почти сразу. Подался навстречу и мягко, аккуратно коснулся языком моей нижней губы. Пробующее, осторожное движение, как обещание того, что могло бы последовать далее. Затем он сильнее закинул на меня ногу, буквально пришпиливая к себе. Это было даже больше похоже на: «Возьми меня. Здесь. Сейчас. Перестань меня мучить». Это чувствовалось очень горячо... — Кость… я так больше не могу... — выдохнул он, так, что звук был похож на хруст ломающегося льда. Я, сволочь, так и продолжал эту жестокую, выматывающую игру, заставляя его дойти до самого края и начать говорить. — Что ты не можешь? — прошептал я, и мой голос прозвучал низко, почти угрожающе. Он маялся, плавился под моим взглядом, пока, наконец, не зажмурился так сильно, что на веках проступили морщинки. — Что... черт... — он судорожно сглотнул, и я увидел, как дернулся его кадык. — Я тебя… я хочу... Слова упали между нами тяжелыми камнями. Рваным, горячим выдохом. Он будто скинул их, признавая свое полное поражение и отдавая мне право делать с ним всё, что угодно. Я чувствовал себя последней мразью, делая это всё, но... как будто оно того стоило. — И ты, наконец... это произнёс… а не просто сказал, что это только я… — выдохнул я ему шепотом в самые губы и облизнул свои. Затем я прижал его к себе так сильно, что, казалось, мы сейчас срастемся костями, и начал аккуратно целовать его. Уже по-другому, как-то более искренне, бережно. Снова и снова. Это были совсем другие поцелуи: медленные, тягучие, исцеляющие. Я осторожно касался его, будто извиняясь за столько минут ‘пытки’. Я слизывал его сбивчивое дыхание, чувствуя, как он отвечает… уже не с отчаянием, а с какой-то тихой, бесконечной нежностью. Затем, не разрывая близость, я плавно перевернул его под себя. Он послушно поддался, оказываясь прижатым к полке весом моего тела. Его голова откинулась назад, открывая манящий изгиб шеи. Я не стал продолжать сразу. Просто навис над ним, упираясь на руки, и замер, рассматривая его. Меня начало крыть — не только желанием, а осознанием того, насколько он, черт возьми, прекрасен. Я буквально офигевал от того, что этот человек — такой тонкий, изящный, и в то же время невероятно сильный, даже в своей слабости — принадлежит сейчас мне. Всё в нём казалось мне совершенным. Я смотрел на него и понимал, что готов сдохнуть прямо здесь, лишь бы это не заканчивалось. И я просто ужасно хотел сорвать с него всё и просто взять, но держал себя в руках настолько сильно, насколько мог. Просто замер, впитывая его вид, как последний глоток воздуха перед казнью. Чувствовал, как в животе всё скручивается в чугунный узел. Те самые дурацкие «бабочки», о которых пишут в книжках и над которыми я всегда ржал, сейчас буквально сжирали меня изнутри. — Какой же ты… — я не нашел слов. Голос подвел меня, сорвавшись на полувздохе. Я просто склонился к его шее, замер на мгновение, впитывая его запах, а потом выдохнул прямо в нее и начал нежно, почти благоговейно целовать, оставляя мягкие, влажные и теплые следы. Он мягко запустил пальцы в мои волосы. Я сбросил с себя куртку. Плотная ткань с глухим звуком упала куда-то на пол вниз. Его руки скользнули по моей спине, ловко избавляя меня от всего остального. Действовали почти синхронно, в тесном, сдавленном пространстве, едва не задевая локтями низкий потолок верхней полки. Он на мгновение замер, смотря в упор, не отрываясь. Он изучал меня — мои плечи, грудь, линии шеи. Я почувствовал себя под этим взглядом почти обнаженным дважды — и телом, и душой. Воспользовавшись моментом, когда я чуть ослабил хватку, засмотревшись на его реакцию, он начал действовать молниеносно. Резкий толчок, движение тазом. Секунда — и вот уже я чувствую спиной жесткую полку, а он нависает надо мной, зажав мои запястья своими ладонями. Перехватил контроль, а затем опустил вторую руку и осторожно, едва касаясь, провел ладонью по моим ребрам. Но эта мимолетная нежность сгорела в ту же секунду и в следующее мгновение он словно сорвался. Он накрыл мои губы яростно, сокрушительно. Это совсем не было похоже на то, что происходило минуту назад — никакой медлительности, никакой осторожности. Он целовал меня так, будто умирал от жажды, а я был единственным источником воды в раскаленной пустыне. Он был по-настоящему одержимым, и я буквально очумел от этого напора. Я пытался отвечать, но просто не успевал за ним. Всё это обрушилось на меня лавиной. Не давая мне прийти в себя, он спустился к шее. Никаких «исцеляющих» поцелуев. Он начал буквально кусать мою кожу, клеймя меня как свою собственность. Я выгнулся под ним, цепляясь пальцами в его плечи. — Мить… погоди… — выдохнул я, но он будто не слышал. Он спускался всё ниже. Его губы обжигали ключицы, проходили по напряженным мышцам. Он двигался жадно, не пропуская ни одного сантиметра, оставляя за собой дорожку из влажных поцелуев и резких укусов. Буквально впитывал меня в себя, опускаясь всё ниже к животу, туда, где кожа была самой чувствительной, заставляя меня плавиться и искриться под его напором в этом тесном грохоте поезда. — Мить… черт возьми… — почти простонал я, когда он снова вернулся к моим ребрам, оставляя там почти чистые укусы. Он на мгновение замер, чтобы поднять на меня взгляд, и вернулся к моим губам, терзая их так, что я почувствовал вкус собственной крови. Это был хаос. Я не успевал за ним, не успевал соображать, где заканчивается его тело и начинается моё. Он не давал мне продохнуть. Потом он исчез из поля моего зрения, скрывшись в темноте, и я почувствовал его горячее, сбитое дыхание на своей коже где-то внизу. Я вжался затылком в подушку, пальцы сами собой до боли впились в ткань подо мной. Когда он расстегнул пуговицу и медленно потянул молнию вниз, у меня в животе всё окончательно рухнуло в бездну. Я обалдевал от того, что он сейчас склонялся надо мной, готовый на то, о чем я даже боялся подумать. Он медленно придвинулся, и когда его мягкие губы наконец коснулись меня там, я издал низкий, сорванный стон. Выше моих сил. И я так же не заметил, как от этого искусал свои губы почти в мясо. Я дотянулся рукой до его волос, мягко сжимая их, не зная, прошу я его остановиться или умоляю не прекращать. Я, который всегда привык быть сильным и тем самым ‘старшим’, сейчас беспомощно выгибался под его руками и ртом, вжимаясь затылком в жесткую вагонную подушку. Чувствовал тепло его ладоней на моих бедрах, чувствовал, как он сжимает пальцы, фиксируя меня, не давая отстраниться. Он творил со мной что-то запредельное. В голове стучала мысль: Твою мать, как он это делает? Откуда? В самый пик, когда в голове уже начал гаснуть свет, я резко подался вперед и вцепился в его плечи, рывком дергая на себя вверх. Я откинулся назад, пока не почувствовал лопатками ледяной металл стенки. Этот холод на мгновение протрезвил, но лишь на мгновение. Он аккуратно сел сверху, возвышаясь надо мной, сжимая коленями мои бедра. А я сидел, прижатый спиной к стене, чувствуя на себе весь его вес, и в какой-то момент просто не выдержал. Перехватил его лицо, ладонями зажимая скулы, и потянул на себя, начав целовать. Это было мокро, горячо и невероятно настырно. Я не давал ему полностью перехватить инициативу поцелуями. Потом я остановился, глядя ему в глаза, и мои руки занялись его рубашкой. Я медленно начал расстегивать пуговицы, от самого верха одну за другой. Стояла такая тишина, что был слышен только стук состава и его прерывистое, тяжелое дыхание. Он уже не пытался меня поцеловать. Он замер, вцепившись пальцами в мою шею, и просто смотрел. Его взгляд метался от моих рук к моим глазам, он был заворожен этой неспешностью, уверенностью, с которой я забирал всё это. Когда очередная пуговица поддавалась, я сделал паузу. Я гладил его тело, проскальзывая пальцами в расширяющийся разрез рубашки, оглаживая ребра, чувствуя, как его кожа обжигает мне ладони. Он судорожно сглатывал, но не двигался, боясь спугнуть этот момент. Я подался чуть вперед, сокращая расстояние, но не для его губ. Я склонился и нежно поцеловал его в ключицу, едва касаясь губами. Затем, чуть повернув голову, прижался к его плечу, вдыхая запах его кожи. Затем крепче сжал его руками. Я всё ещё пытался прийти в себя и замедлиться, как вдруг почувствовал, что он меняет положение. Я думал, он просто хочет устроиться ‘удобнее’, но когда он уверенно выпрямился, я на мгновение просто онемел. Я не ожидал от него такой "наглости". То есть, я знал, что Митя может быть упрямым и проявлять характер, но чтобы вот так, и сам? — Мить, ты что… — начал было я, но слова застревали в горле. Он не ответил. Он просто смотрел на меня сверху вниз — решительно, как-то жестко, с какими-то горящими глазами. Я чувствовал, как внизу уже всё тянуло и сочилось от возбуждения. И да, я ужасно хотел его, но после вчерашнего я не решался делать этот шаг. Он зажмурился и судорожно схватил меня за плечи, и я почувствовал, как его ногти до боли впиваются в мою кожу. Я почувствовал, как он вздрогнул всем телом от этого первого, распирающего чувства. — Мить... — я приподнял руки, готовый притормозить его, — …не надо? Я не хотел, чтобы ему было больно или плохо. Но он даже не отреагировал на это. После мгновения, которое казалось, длилось вечность, я почувствовал, что он сел на меня до самого конца, вжавшись всем весом. Я непроизвольно выгнулся навстречу, впечатываясь лопатками в металл стенки. — Охренеть.… — выдохнул я, глядя на него снизу вверх. Здесь, на этой узкой полке, был парень, который точно знал, что делает. И он забирал это прямо сейчас, не спрашивая меня. Он прижался своим влажным лбом к моему, неровно дыша, и начал аккуратно двигаться вверх-вниз. Я почувствовал, как внизу всё натянулось до предела, отзываясь на каждое его движение горячей, тягучей пульсацией. Каждое его движение отдавалось внизу острой, сладкой тяжестью, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Я чувствовал, как становился частью этого ритма, как всё моё существо сосредоточилось в одной точке. Я начал целовать его — везде, куда мог дотянуться. Мои губы скользили по его шее, по подбородку, пока я снова не находил его губы. — Мить… — выдохнул я, и прозвучал как надломленный хрип. — Господи… это слишком хорошо… Воздух стоял слишком влажный и откровенный. Я сорвал руки с его талии и провел ладонями ниже, плотно обхватывая его бедра. Замер на долю секунды, просто осознавая это ощущение. Я с силой смял его кожу, притягивая его к себе еще плотнее, до самого упора. Когда накал стал совсем невыносимым, я не выдержал. Мне нужно было чувствовать его иначе, полностью подчинить этот ритм себе. Я перехватил его за талию и, осторожно, но властно заставил его лечь под меня на живот. Я нагнулся над ним и начал спускаться поцелуями от его затылка ниже, целуя каждый позвонок, каждую напряженную мышцу, чувствуя на губах вкус его кожи. — Ко-о-ость… — простонал он в подушку, надломлено, полный какой-то сладкой муки. Мои губы скользили по его лопаткам, я прикусывал кожу, заставляя его судорожно выгибаться и вжиматься пальцами в полку. Каждый мой поцелуй отзывался в нем новой волной дрожи. Я чувствовал, как он плавился под моими губами, как он начинал стонать и эти стоны становились всё громче и откровеннее. Когда я дошел до самого низа, чувствуя, как в паху уже буквально всё взрывалось, и внаглую упиралось в него, то я не выдержал. — Иди сюда… — прошептал я ему. Обхватил его со спины, притягивая к себе, и буквально впаивая его в себя. Я наклонился к самому его уху, в которое я судорожно дышал, и уже не пытаясь сдерживаться, сказал: — Как же я…. тебя хочу… Почувствовал, как он резко выдохнул и откинул голову мне на плечо. Я медленно потянул его на бок, прижимая спиной к своей груди, обхватывая плотно его рукой за торс. Сходил с ума от того, как он пах, от того, как его кожа касалась моей, как его тело содрогается под моей рукой, и от того, как он приглушенно постанывал при каждом моем движении и покусывал губы. Я скользнул рукой ниже, накрывая его своей ладонью; он был твердым, горячим и натянутым до невозможности. Подстраиваясь под его ритм, я начал сжимать его, задавая нам обоим темп, который неумолимо вел к самому краю. Митя начал судорожно выгибаться в моих руках. Каждый раз, когда я проводил ладонью до самого основания, он надломленно выталкивал из себя воздух. Его пальцы крепко впивались в мои руки. Его тело стало податливым и одновременно напряженным, как струна, которая вот-вот лопнет, и я чувствовал, что еще пара таких уверенных движений — и мы оба просто канем в бездну. Когда он наконец сорвался, это было похоже на короткое замыкание. Его тихий стон перерос в громкий звук. Он тут же судорожно уткнулся лицом в подушку, заглушая голос своего удовольствия. Я чувствовал, как его тело отзывается в моих руках, и в ту же секунду меня самого накрыло — всё свело финальной, самой мощной судорогой. Я вжался в него до боли, до самого предела, отдавая всё, и глухо простонал в изгиб его шеи, больше не в силах сдерживаться. Я держал его до последнего в руках, чувствуя, как через его тело проходят последние разряды тока, пока он окончательно не лишился сил. Я остался в нем, не в силах пошевелиться. Тяжело, со свистом дыша, я уткнулся лицом в его мокрое плечо, чувствуя, как выскакивает его и моё сердце.

***

Мне казалось, мы делали это несколько часов. Я помню, как много раз оказывался на самом пределе, когда еще один рывок — и всё, темнота. Но я каждый раз сдерживался, тормозил себя в последнюю секунду, потому что не хотел, чтобы это заканчивалось. Я чувствовал себя так, будто мы проехали полстраны, пока находились на этой полке. Поезд продолжал свой размеренный бег, но теперь его такт убаюкивал, а не подстегивал. В купе стало наконец прохладно, синеватый сумрак уже полностью окутал пространство. Мы лежали друг на друге и едва помещались вдвоем, тяжело и глубоко дыша. — Боже... — выдохнул я, когда ко мне вернулась способность говорить. — Ты вообще... понимаешь, что ты со мной делаешь? Митя медленно повернулся ко мне, сначала лицом, затем остальным телом. Его движения были ленивыми, расслабленными, лишенными той недавней яростной силы. Я видел, как его глаза отражали ту самую дохлую лампочку в углу купе. — Кость... — тихо позвал он. Его голос был мягким, едва различимым за шумом колес, шепотом. Он произнёс только мое имя, а затем протянул руку, едва коснувшись кончиками пальцев моей щеки, ведя линию вниз к подбородку. Он словно проверял, не исчезну ли я сейчас, как бывает в книгах при полуночи. Его пальцы всё ещё слегка подрагивали. Я аккуратно нашел его руку губами и медленно начал целовать. Сначала изгибы пальцев, один за другим, почти невесомо. Затем нашел его ладонь и прижался к самому центру, чувствуя, как там, в глубине, бьется пульс. Он не двигался, он словно боялся вздохнуть, чтобы не разрушить этот момент, и я видел, как он мягко скользил взглядом по мне, прикованный к моим действиям. Я нашел запястье и оставил там долгий, теплый поцелуй. Это всё насколько было… сокровенно близко. Намного больше, чем просто секс. Больше, чем всё, что я когда-либо знал. Я понимал, что теперь был открыт перед ним полностью. Не только кожей, но и всем тем дерьмом и светом, что находились во мне. — Я, Мить... я ведь так и не знаю, что это, — негромко произнес я. Мой голос был непривычно мягким, каким-то стертым и совсем беззащитным. — Что….? — мягко переспросил он, и, судя по тому, как он смотрел на меня, он всё понял. — Это всё, — я обвел свободной рукой пространство между нами, имея в виду и тот вечер, и эту близость, и всё то безумие, которое привело нас сюда. Митя выдержал паузу. Стук колес отсчитывал секунды, как метроном. Наконец он, о чём-то задумавшись, чуть заметно прикусил губу и придвинулся ближе ко мне, сплетая своё колено с моей ногой. — А тебе нужно название? — тихо прошептал он. — Ты хочешь это во что-то упаковать, наклеить бирку и поставить на полку? Я по-доброму усмехнулся себе под нос. Затем мне стало немного горько и я едва заметно провел пальцами по его волосам, бережно убирая пряди с его лба. В голову ударили воспоминания из "прошлой" жизни, и я начал перебирать их. — Я помню… — начал я, и мой голос, немного севший, надломился на первом же слове. — Я помню, как ждал… каждого гребаного лета. Почувствовал, как к горлу подкатывает тяжелый ком. Все рвалось наружу, ощутимо скручивая внутренности. Митя легонько вздрогнул, сосредотачивая взгляд на мне. Холодный панцирь, который я так тщательно выстраивал, казалось, треснул и осыпался, оставляя только голую, пульсирующую и болезненную истину. — Почему ты никогда ничего не говорил? — прошептал я, и мой голос на последнем слове начал излучать отчаяние. — Неужели всё это не могло произойти иначе…? На самом деле я спрашивал не его, а самого себя. — А что я должен был сказать, Кость? «Привет, я жду нашей встречи по триста дней в году, а потом умираю каждую осень»? Так, что ли? Или, может, я должен был вывалить это на тебя уже во взрослой жизни в коммуналке? Представь: ты приходишь поздно вечером, уставший или даже злой, а я такой с порога… — он прерывисто вдохнул, — …я стою там, в этом обшарпанном коридоре, и признаюсь тебе, что схожу по тебе с ума. Да я бы разрушил всё ещё тогда, без шанса на этот чертов поезд… В его голосе не было вызова, просто спокойная, отчаянная констатация факта. Я жадно ловил каждое его слово, будто это были осколки нашей не случившейся жизни, которые он собирал до этого момента. Ком в горле начал создавать физическую боль. Я на мгновение нахмурился от того, что пытался его проглотить, а внутри всё заходило ходуном. Слушал его и не верил. Все те года, каждое лето, я видел, как легко он уезжал, как просто махал рукой, как жил свою какую-то отдельную, лучшую жизнь… Я был уверен, что один застрял в этом межсезонье. Что это только моя личная пытка. Сколько же мы ходили вокруг да около, травили друг друга взглядами и полунамеками, доводили до исступления этой игрой в «кто кого переглядит» или больше спровоцирует на эмоции. Митя смотрел на меня, и его лицо исказилось от грусти, которую он больше не мог прятать. Он потянулся ко мне, пытаясь коснуться моей щеки, но его пальцы дрожали так сильно, что он просто замер на полпути, словно испугавшись собственной истины. — Кость... — выдохнул он, и в его глазах блеснуло что-то пугающе честное. — Я просто не хотел всё портить. Мы были так близки... по-своему. Я думал, если я сознаюсь в чем-то, или стану из тебя вытягивать, то это станет концом. Что ты больше не сможешь смотреть на меня по-прежнему. А потерять тебя из-за этого... это было бы хуже, чем молчать. Он смотрел куда-то мимо меня, размышляя и глядя на темную стенку вагона. Я видел, как тяжело ему даётся каждое следующее слово. — Потом, когда мы не общались… — продолжил он, и его голос то был шепотом, то нет. — Когда уже выросли… и разъехались по своим “делам”. Когда наши семьи и мы решили, что больше не собираемся летом в Бирске… — Он запнулся, судорожно сглотнув. Я видел, как напряглась его шея, как он буквально заставляет себя продолжать эту экзекуцию признаниями. — Я много задумывался, сможем ли мы когда-то поговорить вообще… Но в какой-то момент я просто перестал думать. Попытался отпустить. Он поднял на меня взгляд — в нем было столько изнеможения, что мне стало больно дышать. — А потом в коммуналке... — Митя снова отвел взгляд в темноту купе, и его челюсть напряглась. — Когда нам буквально пришлось съехаться, чтобы просто выжить, я увидел, что ты не изменился. И не отпустил. Даже несмотря на Олесю, на всё, что было у тебя... и на всё моё…. Это губило. Если бы тебе было всё равно, то я бы это пережил. Заставил бы себя и вытравил. Митя горько усмехнулся, и эта усмешка была похожа на открытую рану. — Но ты смотрел на меня так же, как прежде... Я видел, как тебя ломает, видел, как ты злишься, и понимал, что я — причина. Это было невыносимо и как будто “если мы не назовем это вслух, то оно нас не коснется”. Он замолчал на секунду, прерывисто вдыхая прохладный воздух вагона. Я слушал его, и каждое слово ложилось мне на грудь неподъемным камнем. Внутри все онемело. Я называл это как угодно: одержимостью, привычкой, старой обидой, «летней лихорадкой». Чем угодно, только не тем, чем это было на самом деле. Я выстроил целый культ из своего мнимого хладнокровия — образ такого “крутого парня”, которого ничем не прошибить, который всё может решить, который умеет вовремя замолчать и красиво уйти в сторону. Я так гордился этой своей выдержкой и тем, кем я себя “сделал”. А теперь его признания и проницательность сдирали с меня кожу. Даже теперь, когда мы жили в метре друг от друга, спали за соседними стенками — каждый из нас в одиночку тащил этот чертов груз, боясь, что другой рассмеется в ответ. Это было так глупо, так по-детски и так... невыносимо больно. Мне хотелось закричать от этого всего. Только сейчас я, наконец-то, кажется, перестал бежать, и, кажется, стал пытаться называть вещи своими именами. Но для этого нужно было настолько дойти до предела? И Митя…. видел меня насквозь. Всегда. Видел, как я ломаюсь, и — что самое поганое — ломался об это сам. Это было горькое и ооочень запоздалое открытие. — Я ведь не понимал… просто не понимал, что происходит… со мной, и то, что ты делал… Думал, что, может, это какая-то черствость внутри меня… злость. Думал, что, может, старая обида, но даже не знал, какая именно. Или просто привычка, что ты всегда где-то есть и, может, вспоминаешь меня между делами. Мне было правда страшно, от того, как меня к тебе тянуло, и от того, как я начинал зависеть от твоего одного взгляда. Я так чертовски боялся признаться даже самому себе, что это были не просто «лета», и что я просто... — я запнулся, подыскивая слово, которое не звучало бы слишком громко, но так и не нашел. — Не знаю… Молчал и злился на тебя за то, что ты заставляешь меня всё это чувствовать, и что это совсем было мне непонятно. Мы, кажется, “наконец-то говорили”. — Я иногда думал… перед сном… знаешь, редко, — Митин голос был глухим, мягким, он будто гладил меня по коже. — Как это будет, Кость, если ты наконец решишься остаться со мной подольше, приблизиться. Расскажешь мне что-то... настоящее. И, может, осмелишься обнять меня. Или, может… — он запнулся. — Мне было страшно от этих мыслей. Не потому, что я не хотел. Просто я сразу представлял себе образ “правосудия”. Митя горько усмехнулся, качая головой. Он рвано выдохнул и поднял на меня глаза — в них была смесь боли и облегчения. Ком, который давил мне на горло, стал почти невыносимым, и от него начало жечь в глазах и в носу. Мы, кажется, стоили друг друга. Я смотрел на него и ненавидел себя за то, что не мог просто подойти и закончить эту пытку. Проще было язвить и отталкивать, чем позволить ему увидеть, как сильно я на самом деле в нем увяз. — Я выстроил этот свой мир хладнокровия, чтобы не рехнуться… боялся, что если хоть раз позволю себе представить, как касаюсь тебя вот так... — я медленно провел ладонью по его плечу, — ...то меня просто разнесет на куски. Я не знал, как назвать это, и от этого было еще страшнее. Проще было злиться и молчать. Он внимательно слушал меня. Я выдержал паузу и продолжил: — Мне очень… очень тяжело тебе всё это говорить, — выдохнул я, чувствуя, как слова буквально сдирают горло. — Даже несмотря на твою проницательность, на то, что ты и так всё всегда видел насквозь… Я замолчал на секунду, собирая остатки мужества, чтобы произнести то, что годами так тщательно прятал и только сейчас осознал. — Я, кажется, всегда ужасно боялся, — признался я тише шума поезда. — До смерти боялся, что всё это — всё, что я к тебе чувствую, — нужно только мне одному.