Love me again

Утро медленно наступало в Оттаве, серый зимний свет проникал в широкие окна дома бледными лучами, которые смягчали очертания всего, к чему прикасались. Ночью снова выпал снег, не сильный, но его было достаточно, чтобы припорошить задний двор и ветви голого клена за забором. Небо было цвета холодной стали, и тишина раннего утра окутывала окрестности, словно затаенное дыхание. В доме по-прежнему было тепло, в гостиной все еще сохранялись следы вчерашней ночи. Наверху Шейн проснулся первым. Он не хотел этого, просто все произошло так, как это часто случалось после многих лет напряженных тренировок, и его тело автоматически приспособилось к ритму хоккейных сезонов. Его глаза медленно открылись, моргая от тусклого зимнего света, проникавшего сквозь занавески, и какое-то мгновение он просто лежал, уставившись в потолок, пока утренняя тишина мягко окутывала его. Затем к нему вернулось сознание. Постель была теплой, в комнате стояла тишина, Илья все еще спал рядом с ним. Шейн повернул голову: Илья лежал на спине, одна рука свободно лежала на подушке, волосы слегка разметались по наволочке, дыхание было медленным и ровным, глубоким и спокойным. На его подбородке в бледном утреннем свете виднелась едва заметная линия старого шрама. Какое-то мгновение Шейн просто наблюдал за ним. Это была привычка, в которой он никогда бы не признался. Было что-то странно умиротворяющее в том, что Илья был вот таким, лишенным капитанского авторитета, острого соперничества, постоянного самообладания, которое он носил, как броню, в команде. Во сне он выглядел моложе, мягче. Более человечным. Шейн тихо выдохнул через нос. Первый день. Эта мысль возникла автоматически, и он тут же закатил глаза, удивляясь самому себе. Это было нелепо, вся затея была нелепой. Они были женаты много лет, у них был общий дом, собака, банковский счет и примерно двадцать семь различных споров о брендах макаронных изделий из списка покупок. Мысль о том, что Илья может каким-то образом заставить его «снова влюбиться» за неделю, была… Ну… Технически это было невозможно. Шейн слегка пошевелился под одеялом. К сожалению, его мозг выбрал именно этот момент, чтобы воспроизвести в памяти события прошлой ночи на кухне. То, как Илья подошел ближе. Спокойная уверенность в его голосе. То, как внезапно последовал поцелуй, полностью разрушив попытки Шейна остаться равнодушным. Шейн тихо вздохнул. – Пробный заход, – твердо напомнил он себе. Прошлая ночь была не в счет. Прошлая ночь была репетицией. Разминкой перед началом настоящего испытания. Сегодня – настоящее начало, а это означало, что он должен быть готов. Шейн приподнялся на локте и, слегка прищурившись, снова посмотрел на спящего рядом мужчину. – Ты проиграешь, – пробормотал он себе под нос. Илья рядом с ним слабо пошевелился. Шейн замер, но Илья не проснулся, во всяком случае, не полностью. Его дыхание слегка участилось, на мгновение он нахмурился, а затем снова расслабился. Одна рука лениво скользнула по простыням, пока не нашла бедро Шейна под одеялом, и замерла там автоматически, словно по мышечной памяти. Шейн взглянул на руку, затем снова на лицо спящего Ильи. Он заколебался. Тепло прикосновения было… Раздражающе приятным. Все еще спящий, Илья придвинулся немного ближе, его рука слегка обхватила Шейна за талию, не открывая глаз. Шейн тихо фыркнул. – Неосознанная нежность тоже не считается, – прошептал он. Губы Ильи дрогнули. На какую-то ужасающую секунду Шейн подумал, что его поймали, но Илья только медленно выдохнул, все еще находясь где-то в мягком тумане между сном и явью. Шейн полежал еще минуту, затем тихо выскользнул из постели. Внизу дом тихо поскрипывал, издавая едва различимые утренние звуки. Аня подняла голову, как только Шейн появился на лестнице, и с интересом навострила уши. – Доброе утро, – прошептал Шейн. Аня радостно забила хвостом по полу. Он пересек гостиную, почесал ее за ушами и направился на кухню, где на столешнице терпеливо ждала кофеварка, за окном лениво шел снег. Шейн заправил кофеварку отточенным движением, и она начала тихо булькать. Ему нравились такие утра, тихие. За несколько мгновений до того, как мир начинал требовать от них чего-то: тренировки, пресса, товарищи по команде, вездесущая съемочная группа, которая теперь следила за их жизнью, словно любопытные призраки. В течение нескольких минут единственными звуками на кухне были варящийся кофе и тихое постукивание ногтей Ани по полу, когда она зашла на разведку. Шейн стоял у стойки в старой серой толстовке с капюшоном, формально его, хотя изначально она принадлежала Илье, и свободных пижамных штанах, босиком на прохладном кафеле. Кружка в его руках была теплой, пар клубился. Он сделал медленный глоток, позволяя горечи разлиться по языку, успокаивая его. Его тело все еще ощущало слабую боль от вчерашнего «пробного захода», восхитительную, приятную боль, из-за которой каждое движение напоминало ему о руках Ильи, его губах, о том, как он шептал Шейну в шею грязные обещания на русском, пока они оба не кончили. Но теперь у Соревнования были правила. Настоящие. Первый день начался на рассвете, а рассвет наступил слишком рано. За спиной раздались тихие шаги. Шейн не обернулся, в этом не было необходимости. Он знал ритм босых ног Ильи по полу так же, как знал ритм собственного сердцебиения во время удара с пенальти: ровный, неторопливый, неизбежный. – Ты рано встал, – сказал Илья с той утренней хрипотцой, которая всегда заставляла желудок Шейна делать сальто медленно и беспомощно. Шейн прислонился к стойке, держа кружку обеими ладонями, как щит. – Сегодня тренировка. – Ты всегда просыпаешься раньше будильника. – В тоне Ильи слышалось ленивое веселье, которое говорило о том, что он уже точно знал, почему Шейн встал еще до того, как небо начало розоветь. – Это называется дисциплина, – ответил Шейн, и даже он услышал в своем голосе слабое оправдание. Илья за его спиной издал низкий, сонный смешок, от которого у Шейна по спине пробежали мурашки. Илья стоял в дверном проеме, как будто ему здесь было самое место, потому что так оно и было. Темные спортивные штаны низко сидели на узких бедрах, пояс проходил как раз под острым вырезом подвздошной кости. Без майки. Только сантиметры теплой кожи, знакомая карта шрамов и мускулов, которые Шейн обводил пальцами и языком столько раз, что и не сосчитать. Его волосы были в ужасном состоянии, вьющиеся пряди падали на глаза и торчали под странными углами там, где прошлой ночью были руки Шейна. Одной большой рукой он рассеянно потер затылок – жест настолько неосознанно интимный, что у Шейна перехватило дыхание. Утренний свет, косо падавший в окно, освещал выступ ключицы Ильи, легкую поросль волос на его груди, медленное движение его бицепсов, когда он переносил свой вес на другую ногу. Он выглядел так мягко, как никогда не позволял себе на льду, беззащитным, взъерошенным, полностью принадлежащим ему. Шейн проглотил кофе, чтобы скрыть внезапную сухость во рту. Его пульс участился где-то между словами «доброе утро» и видом босых ног Ильи. – Кофе? – Выдавил он. Илья поднял на него ленивый и теплый взгляд. – Да, пожалуйста. Шейн потянулся за второй кружкой, синей, которую всегда использовал Илья, с отбитой ручкой, которую Шейн уронил во время ссоры, закончившейся тем, что они оба катались со смеху по полу. Он наливал медленно, зная, что Илья наблюдает за каждым его движением. Когда он повернулся, чтобы передать кружку, их пальцы соприкоснулись. Илья взял кружку и задержал взгляд на Шейне на один удар сердца дольше, чем это было необходимо. Что-то невысказанное промелькнуло между ними, тяжелое и сладкое, как первая нота песни, которую они оба знали наизусть. Затем Илья поднес кружку к губам и что-то тихо промурлыкал. – Хорошо, – сказал он, и в этом единственном слове прозвучали благодарность, одобрение и тихое обещание одновременно. – Я готовлю его каждое утро. Ты говоришь это так, словно удивлен. – Шейн приподнял бровь. – Я ценю это. – Губы Ильи изогнулись, слегка и интимно. – Ты делаешь его идеально. Всегда. Шейн почувствовал, как по спине у него пробежал жар. Глупо – они делили быт уже много лет. И все же то, как Илья произнес это, как будто это имело значение, как будто Шейн что-то значил, всегда заставало его врасплох. Аня вбежала в комнату, тихо позвякивая ошейником, и направилась прямиком к Илье. Она уселась у его ног, стукнув хвостом по кафелю, и посмотрела на него снизу вверх с таким обожанием, как обычно смотрят на божество. Шейн указал на нее с притворным обвинением. – Ты видишь это? Прошло всего двадцать четыре часа, и она уже снова выбрала фаворита. Илья немедленно присел на корточки, удерживая кружку в одной руке, в то время как другой нашел идеальное место за ушами Ани. Она прижалась к его ноге с довольным фырканьем. – У нее отличный вкус, – пробормотал Илья нежным голосом. Он взглянул на Шейна из-под ресниц. – Умная девочка. Шейн закатил глаза, но приподнявшийся уголок его рта выдал его. – Предательница. Какое-то мгновение они просто стояли там, наслаждаясь остывающим кофе, падающим за окном снегом, тихим дыханием Ани, еле слышным тиканьем настенных часов. Спокойная домашняя атмосфера. А под всем этим, словно оголенный провод, вибрирует Вызов. – Итак. – Шейн склонил голову набок, разглядывая Илью поверх кружки. – Итак. – Илья медленно выпрямился, все еще держа кружку в руке. Его глаза стали темнее, зрачки расширились из-за слабого освещения. – День первый. – День первый. – Губы Ильи снова изогнулись, на этот раз медленнее. Опаснее. – Прошлая ночь не считается. – Шейн поднял свою кружку в шутливом тосте. – Пробный заход, – согласился Илья, понизив голос на пол октавы. – Было очень… Познавательно. – Точно. – Смех Шейна прозвучал мягче, чем он хотел. Илья подошел на шаг ближе. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы Шейн мог почувствовать слабый кедровый аромат его кожи, тепло, исходящее от него, как от печи. – Я согласен, – просто сказал Илья. – Ты согласен? – Шейн моргнул. – Да. – Это было сказано спокойно, слишком спокойно. Шейн подозрительно прищурился. – Это было слишком просто. Илья снова неторопливо отхлебнул кофе. Когда он опустил кружку, в его взгляде было спокойствие, веселье и что-то еще, что заставило желудок Шейна сжаться в предвкушении. – Я люблю честную конкуренцию, – сказал Илья. – Это делает победу приятнее. Шейн изучал его. Легкая ухмылка, то, как он рассеянно водил большим пальцем по отбитому краю кружки. Спокойная уверенность, которая всегда сводила Шейна с ума на льду, и еще больше – вне льда. – Ты что-то задумал, – сказал Шейн. Это не было вопросом. – Конечно. – Что? Илья осторожно поставил свою кружку на стойку. Затем он преодолел последний разделяющий их шаг, так что Шейну пришлось слегка откинуть голову назад, чтобы выдержать его взгляд. Одна рука медленно поднялась и убрала выбившуюся прядь со лба Шейна. Прикосновение было нежным. – Ты увидишь, милый, – пробормотал Илья. Ласковое слово прозвучало так, словно чиркнули спичкой по сухой траве. Русские согласные были мягкими, интимными, притягательными. Шейн почувствовал, как где-то под ребрами у него расцветает тепло, желание, глупая, беспомощная нежность, которую только Илье удавалось вырвать из него, даже не прилагая усилий. Он попытался скрыть это за скептическим выражением лица. – Ты будешь невыносим, если выиграешь первый день, не так ли? Илья провел большим пальцем по ушной раковине Шейна, достаточно легко, чтобы заставить его вздрогнуть. – Я в любом случае буду невыносим, – сказал он бархатным голосом. – Но, если я выиграю… Думаю, я буду очень щедрым победителем. – А если я выиграю? – У Шейна перехватило дыхание. Илья наклонился так, что их лбы почти соприкоснулись. – Тогда ты это заслужишь. – прошептал он. – И я буду наслаждаться, наблюдая, как ты получаешь то, что хочешь. Очень медленно. Сердце Шейна заколотилось о ребра. Он чувствовал жар тела Ильи, слабую дрожь в своих собственных пальцах, сильно сжимающих кружку. – Ты уже ведешь нечестную игру, – обвинил он, но его голос не звучал грубо. Илья улыбнулся, медленно, лукаво и нежно одновременно. – Первый день только начался, солнышко. Я еще даже не начал играть. Он запечатлел легчайший поцелуй в уголке рта Шейна, едва заметный, дразнящий, обещающий, затем отступил назад, забирая свою кружку с собой. Шейн застыл, прислонившись к стойке, пульс гулко отдавался в его ушах, кожа гудела там, где Илья прикасался к нему. Аня тихо заскулила, переводя взгляд с одного на другого, словно почувствовала внезапную угрозу, повисшую в воздухе. Илья посмотрел на нее, затем снова на Шейна. В его глазах светилось озорство и что-то более глубокое, что-то, что было опасно близко к преданности. – Допивай кофе, – тихо сказал он. – У нас впереди целый день. – Ты собираешься погубить меня еще до обеда, не так ли? – Шейн выдохнул дрожа. – Я надеюсь на это, – ответил Илья.  Его улыбка стала мягкой, почти застенчивой. И вот так по-настоящему начался первый день.

***

К тому времени, как они прибыли на тренировочную площадку «Кентавров», небо приобрело тот тяжелый серый оттенок, который, казалось, идеально подходит для оттавских зим, низкие облака нависали над городом, снежные хлопья танцевали на парковке под порывами ветра. Сам каток возвышался, как знакомая крепость из стекла и стали, а у главного входа уже вовсю царила тихая суета: персонал, тренеры и первые представители СМИ. Шейн вышел из внедорожника и сразу же поплотнее запахнул куртку на шее. – Знаешь, – пробормотал он, когда они шли к выходу, – зима в этом городе длится примерно полгода. – Илья, стоявший рядом с ним, не выглядел обеспокоенным холодом. – Ты жалуешься каждый год. – Потому что каждый год по-прежнему холодно. – В этом и суть зимы. – Твое отношение к делу совершенно бесполезное. – Шейн бросил на него взгляд. Губы Ильи слегка дернулись, но он ничего не ответил. Внутри их окутали знакомые запахи катка: льда, резины, пота, слабый химический привкус свежевымытых полов в раздевалках. Этот запах постоянно витал в воздухе здания, его инстинктивно чувствовал каждый хоккеист. В коридоре перед раздевалкой царила оживленная суета. Пара помощников тренера уже тихо спорили возле видеозала, обслуживающий персонал передвигал тележки взад и вперед по полу. Где-то дальше по коридору по зданию разносился громкий голос Луки, который ни с чем нельзя спутать. В раздевалке пахло так, как, всегда пахло на утренних тренировках – резким зимним воздухов, проникающим в куртки, слабым металлическим привкусом лезвий коньков, старой кожаной экипировки и едва уловимым запахом чьего-то протеинового коктейля, который немного испортился. Над головой гудели люминесцентные лампы, отбрасывая длинные тени на обшарпанные полы и ряды деревянных скамеек, которые пережили годы побед, поражений и всех нелепых командных традиций. Снег все еще покрывал плечи пальто, висевших у двери, и медленно таял, образуя темные пятна на кафеле. Шейн был на полпути по коридору, спортивная сумка перекинута через плечо, мысли уже наполовину были на льду, он думал о сегодняшней работе над техникой, о расстановке игроком и о тихом, личном отсчете в груди, который начался в ту секунду, когда он проснулся рядом с Ильей этим утром. Из полуоткрытой двери раздался голос. – Говорю вам, шансы должны измениться, если Розанов начнет использовать романтические монологи. Шейн остановился так резко, что его сумка ударилась о колено, его пульс внезапно подскочил. Илья, шедший рядом с ним, тоже остановился, кладя руку на дверную ручку. Он не выглядел удивленным. Конечно, нет. – Ты это слышал? – Спросил Шейн, понизив голос. Губы Ильи дрогнули в легчайшем намеке на веселье, которое появлялось только в уголках его глаз, когда он становился невыносимым. – Да. – Он толкнул дверь. Комната взорвалась. – ОНИ ЗДЕСЬ! Лука Хаас вскочил со скамейки, словно его подбросило в воздух, раскинув руки в стороны, и его лицо расплылось в такой широкой улыбке, что она выглядела болезненной. Белая доска, на которой вчера невинно висели тренировочные записи, за ночь подверглась полному обновлению. Кто-то, вероятно, Лука-предатель, добавил новые столбцы, выделенные жирным красным маркером: «КОЭФФИЦИЕНТЫ», «ТЕКУЩИЙ ФАВОРИТ», «ПРОГНОЗЫ НА ПЕРВЫЙ ДЕНЬ» и ужасающе подробный график с надписью «ГРАФИК ПРОГНОЗИРУЕМОГО СОБЛАЗНЕНИЯ – ЧАС ЗА ЧАСОМ». Стрелки, проценты, маленькие рисунки сердечек и хоккейных клюшек и грустное лицо рядом с именем Шейна. Шейн смотрел на это целых три секунды, чувствуя, как жар разливается по затылку. – У вас, ребята, похоже, слишком много свободного времени. Трой Барретт прислонился к своему шкафчику, скрестив руки на груди, и выглядел слишком довольным собой. – Это самое интересное развлечение, которое у нас было за весь месяц, Холландер. Сделай нам поблажку. Уайатт Хейс сидел на скамейке и с нарочитым спокойствием зашнуровывал коньки, но легкая складка в уголках его рта выдавала его. Он поднял взгляд, голос его был, как всегда, сух. – Доброе утро, Рози. Доброе утро, Холландер. – Я официально заявляю, что я это не одобряю. Ничего подобного. Я подаю официальную жалобу руководству. – Шейн ткнул пальцем в белую доску, как будто это оскорбило его лично. – Слишком поздно, – пропел Лука, размахивая телефоном, как трофеем. – Ставки не принимаются уже как десять минут. Извините, мне не жаль. – Розанов по-прежнему фаворит. С большим отрывом. – Буд поднял взгляд от телефона лишь на мгновение, чтобы усмехнуться. Шейн резко фыркнул, с силой бросив сумку в свой шкафчик. – Конечно, он фаворит. Потому что у вас у всех коллективные мозговые клетки, как у… Он замолчал, пытаясь придумать что-нибудь подходящее, язвительное, но ничего не придумал, потому что его мозг был слишком занят, и в нем произошло короткое замыкание при виде имени Ильи, написанного жирными буквами, с нарисованной рядом маленькой короной. Илья поставил свою сумку на пол с тем же спокойствием, с каким делал абсолютно все – проверяя снаряжение, расправляя плечи, словно не он только что провел утро, шепча Шейну «милый» в губы, пока за окном падал снег. Он выглядел совершенно невозмутимым. Даже безмятежным, и это раздражало. – Ты сомневаешься в суждениях своих товарищей по команде? – Мягко спросил Илья, одним плавным движением снимая толстовку. Майка под ней задралась ровно настолько, чтобы была видна полоска кожи, которую Шейн целовал менее двенадцати часов назад. – Я сомневаюсь в их интеллекте, – парировал Шейн, резко снимая с себя куртку. – И в их вкусах. И в чувстве самосохранения, потому что, если кто-то из вас действительно думает, что я проиграю в первый день… – Грубиян, – весело перебил его Лука, даже не делая вид, что обиделся. Разговоры стали тише. Кто-то жаловался на уличное движение, Уайатт спрашивал, хороши ли новые вратарские щитки, но каждые несколько секунд взгляды все равно устремлялись в их сторону. Любопытные, довольные и ожидающие. Шейн чувствовал, как Вызов витает в воздухе, словно статические разряды перед грозой. Он проникал к нему под кожу, теплый и наэлектризованный, заставляя его пульс слишком громко отдаваться в ушах. Он был уже на полпути к тому, чтобы надеть джерси, когда снова раздался голос Луки, яркий и безжалостный. – Итак, каков будет первый шаг на сегодня, капитан? Ты собираешься сразить его классическим убийственным взглядом Розанова, или мы станем героями любовного романа? – Боже, Лука! Ты можешь не поощрять его? – Голос Шейна был приглушен тканью. – Это для науки. Сплочение команды. Культурное обогащение. – Лука широко развел руками, изображая невинность. – Это абсолютно точно не наука. – Уайатт даже не поднял глаз от своих шнурков. Илья медленно встал, расправил плечи, от этого движения джерси туго натянулось на груди. Он осторожно поправил воротник, затем посмотрел прямо на Шейна. – Терпение, – сказал он низким, спокойным голосом, слишком мягким для раздевалки, полной профессиональных спортсменов. Глаза Шейна мгновенно сузились, сердце забилось в груди. Смесь раздражения и беспомощной привязанности – все это переплелось с воспоминанием о том, как Илья сегодня утром прижимался губами к его уху, обещая вещи, которые определенно противоречили всем установленным ими правилам. – Это прозвучало зловеще. – Возможно. – Взгляд Ильи не дрогнул. – Не надо, – сказал Шейн. – Что не надо? – Что бы ты ни планировал в своей коварной русской голове. – Я ничего не планирую. – Это ложь, и ты это знаешь. В комнате стало заметно тише, даже стих привычный стук экипировки. Трой остановился на полуслове, Буд опустил телефон. Теперь все до единого наблюдали за происходящим, в воздухе повисло напряженное ожидание. Илья медленно отошел от своего шкафчика. Тем же размеренным шагом, какой он использовал, когда выходил один на один с вратарем соперника, точно зная, чем это закончится. Шейн сразу же узнал это выражение его глаз – спокойную уверенность, которая разбивала сердце Шейна и возвращала его на место больше раз, чем он мог сосчитать. Выражение, которое говорило о том, что Илья уже решил, как будет развиваться этот момент, и ничто в мире его не остановит. – Розанов, – предупредил Шейн, понизив голос. Он скрестил руки, его пульс бился так сильно, что, он был уверен, это слышала вся комната. – Расслабься, – мягко сказал Илья. – Ты говоришь это каждый раз перед тем, как совершить что-то совершенно безумное. – Не всегда. – В большинстве случаев. И я не собираюсь делать это здесь. Илья остановился прямо перед ним. Достаточно близко, чтобы Шейн мог почувствовать слабый запах их общего геля для душа на его коже, достаточно близко, чтобы увидеть крошечные золотистые искорки в его глазах, которые проявлялись только при таком освещении. – Почему нет? – Спросил Илья, теперь его голос был едва громче шепота, интимный до такой степени, что казался незаконным перед двадцатью наблюдающими товарищами по команде. – Потому что… – Голос Шейна слегка дрогнул. Он сглотнул. – Потому что мы на работе. Потому что есть правила. Потому что ты пытаешься выиграть первый день, ставя меня в неловкое положение перед всей командой, и, клянусь Богом, Розанов… Илья наклонился. Поцелуй был мягким. Не быстрым и не дразнящим. Полное, продолжительное прикосновение губ, со вкусом кофе, который Шейн сварил ему этим утром, и тихого обещания, которое они прошептали друг другу перед выходом из дома. Рука Ильи поднялась, чтобы обхватить Шейна за шею, нежно, по-собственнически, большим пальцем проведя прямо под подбородком, как будто он запоминал биение его пульса. Раздевалка взорвалась. Раздались такие громкие аплодисменты, что, казалось, задрожали стены, клюшки застучали по полу в хаотичном ритме. Лука завопил так, словно только что выиграл Кубок, вскидывая руки в воздух. Трой расхохотался так, что чуть не свалился со скамейки. Даже Уайатт, стойкий, невозмутимый Уайатт, пробормотал что-то, подозрительно похожее на «Невероятно», покачав головой, и на его лице появилась редкая искренняя улыбка. Кто-то начал медленно хлопать, другой голос крикнул: «Вот как это делается, Рози!» Мозг Шейна словно отключился. Жар залил его лицо, грудь, каждый сантиметр кожи, к которому прикасался Илья. Но за этим смущением, за ошеломляющим осознанием того, что на них смотрят двадцать пар глаз, было что-то более теплое, глубокое – всепоглощающий прилив любви. Потому что Илья целовал его так, словно они были наедине. Как будто всей команды и их нелепой доски не существовало. Как будто первый день Испытания уже был выигран и проигран, и не имел и половины такого значения, как этот. Когда Илья, наконец, отстранился, его лоб на полсекунды прижался к лбу Шейна. Достаточно близко, чтобы только Шейн мог расслышать тихое бормотание на русском. – День первый, солнышко. Я же говорил тебе, что буду играть. У Шейна перехватило дыхание. Его руки каким-то образом нашли талию Ильи, вцепившись в ткань его джерси, словно это была единственная прочная вещь, оставшаяся в мире. – Ты заплатишь за это, – прошептал он в ответ, и в его голосе звучали нежность и дрожь, граничащие с благоговением. – Я надеюсь на это. – Улыбка Ильи была легкой, интимной, душераздирающей. Аплодисменты все еще продолжались, Лука требовал пересчета голосов в тотализаторе. Кто-то уже украсил доску огромным красным сердцем и надписью «РОМАНТИЧЕСКИЙ ХОД СДЕЛАН». Шейну было все равно. Он был слишком занят, глядя на человека, стоявшего перед ним, человека, который когда-то был его соперником, его врагом, его всем, и ощущая всю тяжесть того, как сильно он его любит. Первый день официально начался. И Шейн уже проигрывал. Он едва успел набрать полную грудь воздуха, как Илья снова сократил дистанцию. Этот поцелуй был другим. Медленным, глубоким. Теплым и неторопливым, как будто у них было все время мира, и двадцать с лишним товарищей по команде в данный момент не сходили с ума рядом с ними. Рука Ильи скользнула с шеи Шейна на его затылок, пальцы нежно зарылись в короткие волосы, наклоняя его ровно настолько, чтобы их губы соприкасались под идеальным углом. Шейн почувствовал мягкий выдох на своих губах, ощутил легкую горечь утреннего кофе, все еще ощущавшуюся на языке Ильи, почувствовал спокойную уверенность в том, как Илья целовал его, как будто это была самая естественная вещь во вселенной, и ничто, даже целая раздевалка НХЛ, не могло бы сделать это менее правдоподобным. Поцелуй продолжался, может быть, секунд пять. Может быть, семь. Достаточно долго, чтобы руки Шейна снова непроизвольно сжались в кулаки на груди Ильи. Достаточно долго, чтобы тепло разлилось внизу живота и поднялось к горлу, и он не смог этого скрыть. Когда Илья, наконец, отстранился, всего на сантиметр, все еще прижимаясь лбом к лбу Шейна, раздевалка все еще ревела. Лука согнулся пополам, хрипя от смеха. Кто-то (вероятно, Буд) начал медленно, саркастически хлопать, что быстро переросло в бурные аплодисменты. Клюшки застучали по металлу. Чей-то голос из задних рядов крикнул: «Найдите себе комнату!», а другой ответил: «Она есть, просто они ею не пользуются!» Шейн уставился на Илью, грудь его тяжело вздымалась, губы покалывало. Его голос прозвучал грубее, чем он хотел. – Ты не можешь просто так это делать. Илья выглядел раздражающе спокойным. Взгляд был мягким, губы изогнулись в той маленькой, загадочной улыбке, которая всегда выводила Шейна из себя, даже когда они должны были ненавидеть друг друга. – Почему бы и нет? – Спросил он с искренним любопытством, как будто Шейн только что задал ему увлекательный тактический вопрос на льду. Шейн размахнул руками, указывая на окружающий их хаос: Лука вытирал слезы с глаз, Трой улыбался так, словно выиграл в лотерею, половина раздевалки уже вскочила на ноги, телефоны в руках, потому что, конечно же, кто-то снимал это для группового чата. – Потому что все смотрят! – Прошипел Шейн, и голос его дрогнул на последнем слове. – Они смотрят хоккей каждый день. Они видят, как я бью людей. Они видят, как ты забиваешь красивые голы. Это просто… другой вид наблюдения. – Илья пожал плечами, движение было настолько небрежным, что граничило с элегантностью. – Это не одно и то же! – Руки Шейна все еще были вцеплены в рубашку Ильи. Он не отпускал ее. Не мог, наверное. – Это… это личное. Это мы. Это не чертова игра в большинстве. – Рози в первый же день проявил себя с лучшей стороны. Говорю вам, у этого парня есть стратегия. – Сумел выдать из себя Лука, все еще переводя дыхание. Шейн резко повернулся к нему, обвиняюще указывая пальцем. – Это домогательство. Домогательство на рабочем месте. Я подаю рапорт. Я звоню в отдел кадров. Илья слегка наклонил голову, смотря на Шейна так, словно он был самым интересным существом в комнате. Что, по его мнению, так оно и было. – Ты мой муж, – просто сказал он. Шейн открыл рот. Закрыл. Снова открыл. – Это не значит… – Мне разрешено, – закончил Илья тихим, но твердым голосом. Слова упали, как камни в неподвижную воду, пробиваясь сквозь внезапно воцарившуюся тишину. – Мне разрешено целовать своего мужа. В раздевалке, на льду, на парковке, на кухне в три часа ночи. Где захочу. Потому что он мой. Зал снова взорвался, на этот раз громче, со свистом и улюлюканьем. Кто-то крикнул: «Вот это да!» Трой наклонился вперед, сидя на скамье и упершись локтями в колени, и улыбнулся так широко, что стали видны все зубы. – Технически, это весомый аргумент, – сказал он, глубокомысленно кивая. – С браком не поспоришь, Шейн. Он прав. Уайатт, который обычно оставался в стороне от ссор, наконец оторвал взгляд от своих коньков. Он медленно покачал головой. – Розанов, – сказал он тихим и размеренным голосом, – пожалуйста, перестань соблазнять своего мужа в рабочее время. Некоторые из нас пытаются сосредоточиться на хоккее. Илья, казалось, действительно задумался над этим. Он рассеянно провел большим пальцем по подбородку Шейна, нежно, как будто ничего не мог с собой поделать. – Мы еще не на льду, – резонно заметил он. – Никаких шайб. Никаких тренировок. Просто… утро. – Это кошмар. Это просто кошмар, который я вижу, пока сплю. Я вот-вот проснусь, а ты будешь готовить завтрак, и ничего этого не случится. – Шейн провел обеими руками по лицу, сильно надавив пальцами на глаза, как будто мог физически отгородиться от реальности происходящего. Но он не просыпался. И Илья заметил, как краска залила шею Шейна, как порозовели его уши, как слегка задрожали его пальцы. Илья снова наклонился, ровно настолько, чтобы его следующие слова были обращены только к Шейну, а теплое дыхание коснулось его уха. – Ты покраснел, солнышко. Глаза Шейна распахнулись. Он сверкнул глазами, но в них не было страсти. В основном это была беспомощная нежность и легкая паника. – Я ненавижу тебя, – прошептал он. Улыбка Ильи смягчилась, превратившись во что-то болезненно нежное. Он потерся носом о нос Шейна, едва касаясь его. – Нет, неправда. – Я должен, – Шейн прерывисто выдохнул. – Но ты не ненавидишь. За их спинами уже обновляли доску. Лука забрался на скамейку, чтобы лучше дотянуться, и яростно писал: «ДЕНЬ ПЕРВЫЙ – КОЛИЧЕСТВО ПОЦЕЛУЕВ: 2 (НА ПУБЛИКЕ). РОЗАНОВ ЛИДИРУЕТ ПО РОМАНТИЧЕСКОМУ ПРИЗНАНИЮ.» Сердечки, стрелы и крошечный рисунок обручальных колец. Шейн выглянул через плечо Ильи на царящий вокруг хаос, затем снова на человека, перед собой, человека, который когда-то был врагом на другой стороне льда, человека, чей голос звучал у него в ухе в каждый важный момент его карьеры, кольцо на его пальце теперь было парным с кольцом на пальце Ильи. У него перехватило дыхание. Уже не от смущения, а от чего-то большего. Чего-то, что накапливалось годами и все еще умудрялось перехватывать дыхание каждый раз, когда он позволял себе взглянуть на него. – Я за это тебе отомщу, – тихо сказал Шейн. – Первый день еще не закончился. – Я рассчитываю на это, – глаза Ильи загорелись восторгом. Он в последний раз поцеловал Шейна в лоб, затем отступил ровно настолько, чтобы дать ему возможность дышать. Но его рука задержалась на запястье Шейна еще на секунду, проведя большим пальцем по пульсу, словно проверяя, бьется ли он по-прежнему. Шейн с трудом сглотнул. Оглядел ухмыляющиеся лица, обновленное табло, телефоны, продолжающие запись. Затем он снова посмотрел на Илью. И, несмотря ни на что – на шум, на публику, на то, что его жизнь превратилась в настоящий цирк, – он почувствовал, как на его губах появляется слабая, беспомощная улыбка. – Ты невыносим, – пробормотал он. – Я знаю. – Ответная улыбка Ильи была мягкой, уверенной и преданной. – Ладно, но если серьезно, давай заключим новое пари на то, сколько пройдет времени, прежде чем Холландер расколется и поцелует его в ответ на глазах у всех нас? – Снова раздался яркий голос Луки. Шейн застонал, Илья только рассмеялся, низким, теплым смехом, который всегда жил где-то глубоко в груди Шейна.

***

Едва закончилась тренировка, как снова появилась съемочная группа. Они быстро поняли, что раздевалка «Кентавров» – это то место, где происходит настоящая история, не на пресс-конференциях и не на отточенных интервью, а в хаотичном, шумном, неотфильтрованном месте, где на самом деле существуют хоккеисты. Камеры обычно прятались по углам, когда комната наполнялась потом, шумом и лязгом падающего на пол оборудования, но съемочная группа все еще была там, тихо и терпеливо, запечатлевая весь этот хаос. И сегодня было что запечатлеть. После тренировок команда, в разной степени измотанности, разошлась по раздевалке, коньки скрежетали по резиновому полу, а разговоры переплетались и становились все громче. Кто-то бросил в Луку полотенцем, кто-то еще спорил из-за пропущенного паса во время тренировочной игры. На доске со списком ставок появились новые цифры. А у задней стены были установлены две камеры для интервью. Шейн сразу заметил их. – О нет, – пробормотал он себе под нос, опускаясь на скамейку перед своим шкафчиком. В другом конце комнаты Илья уже снимал перчатки, воротник его тренировочного джерси потемнел от пота. – Что? – Они берут интервью. Это значит, что они спросят о вызове. – Возможно. – Илья пожал плечами. – Это выходит из-под контроля. – Шейн откинулся на шкафчик, глубоко вздохнув. – Они снимают документальный фильм. – Это не делает ситуацию менее неловкой. – Лука, Трой, можем мы забрать вас двоих для небольшого интервью? – Раздался голос продюсера с другого конца раздевалки. Все необходимое для интервью было приготовлено в дальнем углу вспомогательной медиа-комнаты, расположенной рядом с главным коридором для раздевалок – два складных стула под переносными прожекторами, которые отбрасывали теплый, почти кинематографический свет на стены из шлакобетона. По полу черными прожилками вились кабели. Единственная камера на штативе фиксировала кадр, красный огонек был ровным и немигающим. Слабое жужжание ламп смешивалось с приглушенным звуком музыки, доносившимся из чьего-то телефона в раздевалке по соседству, низким басом, который ощущался как биение сердца. Лука Хаас практически дрожал, опускаясь в кресло, ближайшее к интервьюеру. Его колени подпрыгивали, пальцы отбивали по бедрам неровный ритм, глаза сияли тем ликованием, которое обычно бывает при победных голах в овертайме. Трой Барретт двигался медленнее, как человек, идущий на собственную казнь. Он опустился на второй стул с долгим страдальческим вздохом, вытянув ноги перед собой и скрестив руки. Его поза говорила о смирении, но легкое подергивание уголка рта выдавало его: он наслаждался происходящим больше, чем когда-либо признался бы. Интервьюер, лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и теплой профессиональной улыбкой, устроилась напротив них, держа планшет на одном колене. – Итак, – начала она мягким, но легко слышным в тишине голосом, – сегодня мы много слышали о… противостоянии между Розановым и Холландером. – Это невероятно. Это действительно одна из лучших вещей, которые я когда-либо видел в своей жизни. – Улыбка Луки стала такой широкой, что было видно все зубы. Трой тихо фыркнул, в этом звуке было и веселье, и усталость. – Тебе всего двадцать три. Твой жизненный опыт ограничен. – Не имеет значения. Это не зависит от возраста. – Лука отмахнулся от него, не теряя ни секунды. Интервьюер тихо рассмеялся, затем слегка наклонился к нему. – Вы двое уже давно играете с ними в одной команде. Мне любопытно, вы когда-нибудь подозревали об их отношениях до того, как они стали достоянием общественности? – Нет. Ни капли. Я думал, они всерьез хотели убить друг друга. Прямо настоящая кровная вражда. – Лука так быстро покачал головой, что волосы упали ему на глаза. – У меня были подозрения. – Трой медленно приподнял бровь. – Действительно? – Во взгляде интервьюера появился интерес. Трой кивнул, его взгляд скользнул к дверному проему, ведущему обратно в раздевалку. Оттуда доносились приглушенные голоса, чей-то смех, стук бутылки с водой, упавшей на пол, низкий рокочущий голос Ильи, сказавшего что-то по-русски, что заставило Шейна застонать так тяжело вздохнуть, что его было слышно. – Мы были в одной поездке, – начал Трой, теперь его голос звучал тише, почти задумчиво, – в конце февраля, пару лет назад. Выпал такой сильный снег, что рейс задержали на шесть часов. Все были в шоке. В итоге мы с Ильей оказались в одном гостиничном номере, потому что в отеле закончились одноместные номера. Это был один из тех странных ночных разговоров, когда выключен свет и все слишком устали, чтобы врать. – Он сделал это? Он признался тебе? – Лука повернулся на стуле так быстро, что заскрипел металл. Трой едва заметно пожал плечами. - Не совсем прямо. Он просто… говорил. О том, как он встречается кое с кем. Как это сложно, как все это ощущается значительнее, страшнее и лучше одновременно. – Трой замолчал, потирая затылок, словно воспоминание все еще не давало ему покоя. – Я не настаивал, просто слушал. Решил, что, если он захочет, чтобы я знал, кто это, он скажет. – И он не назвал имени Шейна. – Интервьюер склонила голову набок. – Нет. – Губы Троя слегка изогнулись в улыбке. – Но, когда ты проводишь достаточно времени с парнями, изо дня в день, начинаешь замечать разные вещи. То, как они смотрят друг на друга, когда думают, что никто не видит. То, как они двигаются по льду, словно читают мысли друг друга еще до того, как они появляются. Как споры никогда не заканчиваются так же, как обычные драки. – Это похоже на хоккейные инстинкты, но в романтическом плане. – Лука кивнул так сильно, что чуть не опрокинулся вперед. Трой указал на него пальцем, и в его глазах вспыхнула редкая искра искреннего веселья. – Вот именно. – Так, когда же вы, наконец, поняли, что это был Шейн – Интервьюер улыбнулась. Трой слегка наклонился вперед, упершись локтями в колени, его взгляд был отрешенным. – Был один момент во время игры. – медленно произнес он. – Ничего драматичного, просто вбрасывание во втором периоде. Илья и Шейн, как всегда, препирались друг с другом. Очень напряженно. Лица в нескольких сантиметрах друг от друга, они говорили всякую чушь о смене линии, входе в зону или о чем-то еще. Как обычно. – О да. Они ненавидели друг друга. Культовая ненависть. – Лука энергично закивал. – Абсолютно нет. – Ухмылка Троя была легкой, но резкой. – Что вас насторожило? – Интервьюер наклонилась к нему. Трой выдохнул через нос, почти рассмеявшись. – Илья забил гол в той игре. Прекрасный бросок в одно касание из зоны перед воротами. Зрители сошли с ума. И первым, на кого он посмотрел, прежде чем даже начать праздновать на скамейке запасных, был Шейн. – Оу – Лука моргнул, Трой развел руками. – А Шейн выглядел разъяренным. Как будто он был лично оскорблен тем, что Илья забил гол на его глазах. Но Илья... Выражение лица Ильи, когда их взгляды встретились на льду… – Трой медленно покачал головой, почти с нежностью. – Это не было соперничеством. Это была гордость. Это было «посмотри, что я для тебя сделал». Это была любовь, замаскированная под соперничество. А потом они доказали, что я прав, когда совершили каминг-аут. В маленьком уголке для интервью на мгновение воцарилось молчание. Свет гудел, где-то в раздевалке Шейн повысил голос, протестуя против чего-то, что Лука, вероятно, сказал ранее. Лука драматично наклонился к камере, нарушая тишину. – Я бы хотел, чтобы это было официально зафиксировано, прямо здесь и сейчас, что их отношения – величайшая история любви в профессиональном хоккее. Точка. От врагов к возлюбленным. От соперников к мужьям. Играют в одной чертовой команде и все еще спорят о том, кто лучше готовит карбонару. Это поэзия. – Боже мой, Хаас. Успокойся. – Трой застонал, откидывая голову на спинку стула. Лука с энтузиазмом указал на дверной проем. – Я серьезно! Они были врагами! А потом полюбили друг друга! И теперь они женаты и все еще ссорятся, как старая супружеская пара, и это прекрасно. Я хочу, чтобы это было вставлено в рамку. Я хочу, чтобы это вошло в Зал хоккейной славы. Я хочу, чтобы детей учили этому в школе. – Так, вы болеете за Илью в этом соревновании? – Интервьюер едва сдерживала смех, поджав губы. – Абсолютно точно, – без колебаний ответил Лука. – Потому что наблюдать за тем, как Илья Розанов страстно ухаживает за своим мужем – лучшее, что когда-либо случалось с этой командой. Это лучше, чем плей-офф. Лучше, чем Кубок Стэнли. Я живу этим. – Ты доведешь их обоих до сердечного приступа. – Трой потер виски. – Оно того стоит. – Лука улыбнулся еще шире. В раздевалке Шейн закрыл лицо обеими руками, так сильно прижав пальцы к векам, что перед глазами у него заплясали звездочки. Румянец, который ранее появился на его шее, теперь распространился на уши и кончики скул. Он чувствовал, что все взгляды в зале устремлены на него, веселые, ласковые, безжалостные. – Не могу поверить, что они говорят это на камеру, – пробормотал он в ладони. – Не могу поверить, что это будут транслировать. Мне придется переехать в Антарктиду. Напротив него Илья прислонился к шкафчику, скрестив руки, и наблюдал за интервью через открытую дверь со спокойным удовлетворением. Выражение его лица было мягким, гордым, немного самодовольным, но в основном просто… довольным. Как будто он потратил годы на создание чего-то хрупкого и невозможного, и теперь весь мир, наконец, увидел это так, как Илья всегда это видел. – Этот документальный фильм навсегда разрушит вашу личную жизнь. – Уайатт, нарочито медленно расшнуровывая коньки, перевел взгляд с одного на другого и покачал головой. – Я знаю. Знаю. – Шейн застонал громче. Илья не сдвинулся с места. Он просто продолжал смотреть на экран в другой комнате, на то, как Лука неистово жестикулировал, на то, как Трой невольно улыбался все шире и шире. – Ты наслаждаешься этим. – Шейн подглядывал сквозь пальцы. Взгляд Ильи скользнул по нему, теплый, пристальный, сокрушительный в своей нежности. – Они говорят правду, – просто сказал он. – Наша история хороша. Почему я не должен радоваться, что люди об этом знают? – Потому что это неловко. Потому что это наша история. Потому что я не хочу, чтобы вся лига знала, каким мягким ты меня делаешь. – Шейн тяжело выдохнул, опустив руки. – Они уже знают. Они давно знали об этом. Просто до этого не могли подобрать слов. – Улыбка Ильи слегка изменилась, она была маленькой и интимной. Шейн долго смотрел на него. Шум в раздевалке превратился в фоновые помехи, лязг снаряжения и негромкий гул разговоров, далекий смех Луки. Все это расплылось, пока не остался только Илья: спокойный, уверенный, смотрящий на Шейна так, словно он был единственным существом в мире, которое когда-либо имело значение. Шейн на секунду закрыл глаза, медленно вдыхая. – Не прошло и половины первого дня, а ты уже побеждаешь. – Я всегда выигрываю, когда выигрываешь ты. – Голос Ильи понизился, специально для него. Шейн открыл глаза, встретился взглядом с Ильей. И, несмотря на камеры, товарищей по команде, съемочную группу, нелепую доску, на которой все еще красовались обновленные коэффициенты, несмотря ни на что, он почувствовал, как что-то поселилось глубоко в его груди. Спокойствие. Гордость. Та любовь, которая когда-то была похожа на войну, а теперь стала родным домом. – Ты будешь невыносим весь оставшийся сезон. – Шейн тихо рассмеялся. – Это хорошо. Мне нравится, когда ты злишься на меня. Это значит, что ты проявляешь внимание. – В уголках глаз Ильи появились морщинки. Шейн протянул руку и коснулся тыльной стороной пальцев запястья Ильи. Тайное прикосновение. Обещание. – Продолжай в том же духе, – прошептал он, – и первый день закончится тем, что я потащу тебя домой пораньше. – Я рассчитываю на это, солнышко. - Улыбка Ильи стала опасной. Из угла, где велось интервью, снова раздался голос Луки. – …и именно поэтому сюжетная линия Холландера-Розанова «От врагов к влюбленным» заслуживает собственного канадского телешоу! Шейн снова застонал, но на этот раз в его стоне был скрыт смех. Илья просто наблюдал за ним, спокойно, уверенно и так по-дурацки влюбленно, что это причиняло сильнейшую боль.

***

К тому моменту, когда Лука, наконец, вскочил со стула, все еще улыбаясь, словно лично спланировал весь сюжет документального фильма, прожекторы погасли. Ассистент продюсера увел его за пределы камеры, тихо поблагодарив, а Лука весело помахал съемочной группе, как будто только что закончил вести свое собственное телешоу. Трой остался сидеть. Он слегка поерзал на стуле, потирая затылок, пока съемочная группа регулировала освещение, а интервьюер бегло просматривала свои записи. Сквозь стену позади них слабо доносился шум раздевалки: приглушенный смех, глухие удары клюшек о пол, чьи-то крики о завтрашней тренировке. Это был знакомый фоновый гул, звук хоккейной команды в своей естественной среде обитания. – Спасибо, что остался, Трой. – Конечно. Нет проблем. – Он пожал одним плечом, движение было непринужденным, но усталым. Интервьюер слегка наклонила голову, смотря на его так, как это делают люди, которые уже слышали публичную версию истории и надеются услышать ее наедине. – Итак, мы много говорили о Шейне и Илье, – сказала она нежным голосом, – и, очевидно, их отношения стали важной частью истории этого сезона. Но на самом деле с командой связаны еще одни отношения, о которых фанаты, возможно, знают не так много. Бровь Троя приподнялась, совсем чуть-чуть, в легчайшем намеке на узнавание. Он уже знал, к чему все идет. Он понял это в ту секунду, когда команда попросила его остаться, после того, как Лука вскочил со стула, будто в него выстрелили из пушки. – О? – Произнес он этот единственный слог сухо, почти насмешливо. – Ты и Харрис Дровер. – Интервьюер понимающе улыбнулся. Какое-то мгновение Трой просто смотрел на нее, моргая. Затем у него вырвался тихий смешок, низкий, грубоватый, в котором было в равной степени недоверие и смирение. – Боже, – пробормотал он, потирая подбородок. – Я должен был догадаться, что так и будет. – Он старший директор по коммуникациям в команде, верно? – Да. – И вы помолвлены. Трой откинулся на спинку стула, металл слегка заскрипел под его весом. Его поза расслабилась, с плеч спало последнее напряжение, которое он испытывал с начала интервью. Перемена была едва заметной, но безошибочно узнаваемой: в морщинках вокруг его глаз появилась нежность, в его голосе зазвучала тихая гордость. – Да, – повторил он. На этот раз мягче. – Как долго вы вместе? – Почти четыре года. – Он выдохнул число так, словно оно его удивило, словно время утекло у него сквозь пальцы, пока он не обращал внимание. – И сейчас он в отпуске? – Интервьюер задумчиво кивнула. – Да. Так и есть. – Трой фыркнул, в его голосе одновременно звучали и нежность, и раздражение. – Запланированный отпуск? – Не совсем. – Взгляд Троя на секунду переместился на пол, на потертую плитку, на застрявший в углу обрывок спортивной ленты, прежде чем вернуться к интервьюеру. – Ему это было нужно. Выгорание – это реальность. Даже для парня, который притворяется, что это не так. – Как вы справляетесь с разлукой? – Интервьюер наклонила голову. Трой медленно выдохнул, долго и размеренно, словно взвешивал вес ответа, прежде чем озвучить его. – Это странно, – признался он. В тихой комнате прозвучала откровенность, простая и неприукрашенная. – Действительно чертовски странно. – Он медленно потер ладони друг о друга, в тишине был слышен сухой хруст мозолей. – Харрис обычно все время находится рядом в течение всего сезона, – продолжил он. - Даже если мы в дороге, или погрязли в пресс-конференциях, или разбираемся с какой-то проблемой, которую нужно решить в три часа ночи… он все еще является частью рутины. Часть ледовой арены. Ты заходишь и видишь его в коридоре с телефоном в одной руке и чашкой кофе в другой, он уже на три шага впереди любой катастрофы, которая вот-вот произойдет. А теперь он уехал на неделю, и все вокруг кажется… – Он подыскивал нужное слово, нахмурив брови. – Неустойчивым. Как конек, у которого не хватает лезвия. – Значит, без него ледовая арена ощущается по-другому. – Интервьюер мягко кивнула. – Да. Так и есть. – Голос Троя стал тише. – И не только потому, что благодаря ему все идет гладко. Здесь… стало тише. Не в хорошем смысле этого слова. Как будто воздух разряжен. – Это звучит больше, чем просто профессиональный комплимент. – Она слегка улыбнулась, осторожно. – Да. Это определенно так. – Трой снова рассмеялся, тихо, почти про себя. Последовала короткая пауза. – Как вы познакомились? – Интервьюер тихо спросила. Трой снова откинулся на спинку стула, устремив взгляд куда-то вдаль, поверх камеры. Воспоминание дернуло его за уголки губ. – Это был мой первый сезон с Кентаврами, – сказал он. – Я все еще пытался придумать, как не выглядеть мудаком на каждой встрече с прессой. Харрис отвечал за координацию всех мероприятий для СМИ, подбор тем для выступлений, следил за тем, чтобы никто из нас не сказал чего-то такого, что попало бы в SportsCenter по неправильным причинам. Интервьюер ждала. Терпеливо и любопытный. – И? – Мягко подсказала она. – И это была любовь с первого взгляда. – Улыбка Троя стала кривой. – Правда? – Интервьюер моргнула, искренне удивленная. – Да. – Трой издал легкий смешок над самим собой. – В тот день он вошел в пресс-центр с закатанными рукавами, расстегнутым галстуком, как будто провел за работой двенадцать часов, волосы немного растрепались от того, что он проводил по ним руками. Он посмотрел на меня и сказал с невозмутимым видом: «Барретт, если ты дашь еще один саркастический ответ в интервью, я начну записывать твои цитаты». – Это кажется разумным. – Интервьюер тихо рассмеялась. – Я не согласен. Категорически. – И что же изменилось? Трой пожал плечами, движение было медленным, почти нежным. – Ничего драматичного, – сказал он. – Ничего особенного. Никаких драматических признаний под дождем или чего-то подобного. – Секунду он смотрел в камеру, но не в объектив, а сквозь него, как будто видел что-то совершенно другое. – Просто… время. В комнате почему-то стало тише, гудение освещения, казалось, стихло. – Он упрямый, – продолжил Трой, еще больше смягчая голос. – Очень упрямый. Такой упрямец, который может не спать до четырех утра, переписывая пресс-релиз, потому что ему кажется, что одно предложение не подходит. Но он также из тех людей, которые глубоко переживают за происходящее. За команду. За игроков. За то, чтобы его работа была выполнена идеально, даже когда никто этого не видит. Он помнит дни рождения, помнит, что парни любят добавлять в свой кофе. Он помнит, когда у чьего-то ребенка концерт, и следит за тем, чтобы у них был свободный вечер, если им это нужно. У Троя перехватило горло. Он сглотнул. – И он заботится обо мне, – тихо сказал он. – Не как о хоккеисте. Не о парне, который забивает голы или принимает удары на себя. Просто… обо мне. О парне, который ненавидит утро, забывает поесть и замолкает, когда что-то идет не так. Он видит именно такого парня. И он остается. – Это звучит идеально. – Выражение лица интервьюера стало мягким, беззащитным. – Так и есть. – Трой встретил ее взгляд, спокойный и уверенный. Затем он добавил, почти шепотом. – Я скучаю по нему. Больше, чем я думал. Больше, чем я хотел бы признать перед камерой. – Я думаю, многие тебя поймут. – Да. Может быть. – Трой издал негромкий смешок. Он снова взглянул в сторону дверного проема, в сторону раздевалки, на жизнь, которая продолжала развиваться, даже когда одна из самых важных ее составляющих временно отсутствовала. – Он вернется на следующей неделе, – сказал он так, словно, произнеся это вслух, это стало более реальным. – И все снова будет хорошо. А пока… – Он пожал плечами. – Я буду ждать. Мы все будем ждать. – Спасибо за честность, Трой. – Интервьюер улыбнулась, мягко и тепло. – Да, без проблем. Красный огонек на камере мигнул один раз, затем погас. В этом маленьком, освещенном уголке Трой Барретт тихо сидел, ощущая тяжесть тоски по человеку, который значил для него больше, чем можно выразить словами, и спокойную уверенность в том, что он будет ждать столько, сколько потребуется. Потому что некоторые вещи – некоторые люди – стоили каждого пустого коридора, каждого слишком тихого утра, каждой секунды отсутствия, которые только усиливало ощущение возвращения домой.

***

Ужин наступил как ни в чем не бывало. Это, оглядываясь назад, была первая ошибка. На кухне пахло чесноком, медленно тающим в масле, насыщенным, теплым и почти до боли знакомым – такой аромат не просто витает в воздухе, но проникает в каждый дом. Он въедается в шкафы, в едва заметные царапины на мраморной столешнице, на которую годами соскальзывали ножи, в тихие уголки помещения, в котором проходили тысячи обычных вечеров, подобных этому. Верхний свет мягко жужжал над ними, его бледное сияние разливалось по плите, отражаясь в паре, поднимающемся из кастрюли с варящимися макаронами. Шейн двигался по кухне с комфортным, бездумным ритмом человека, который готовил это блюдо столько раз, что его телу больше не нужны инструкции. Одной рукой он медленно помешивал соус, лениво водя деревянной ложкой по сковороде, в то время как другой автоматически тянулся за солью. Он был в очках, от жары они немного съехали на кончик носа, и он рассеянно поправил их тыльной стороной запястья. Он готовил пасту. Не потому, что это было что-то невероятное. Потому что это привычно. Потому что, когда вы потратили большую часть десятилетия на то, чтобы построить с кем-то совместную жизнь, есть что-то успокаивающее в еде, которая не требует особых усилий. Никаких рецептов, которым нужно следовать, нет необходимости готовить идеально. Только чеснок, масло, помидоры, макароны и спокойное понимание того, что вы оба будете есть это, независимо от того, как получится. Илья наблюдал за Шейном. Наблюдаю за тем, как он двигается, как переносит вес тела с одной ноги на другую, пока помешивает соус. Наблюдал за легкой морщинкой, которая образуется у него между бровями, когда он пробует что-то на вкус и решает, что нужно еще посолить. Смотрел на то, как рукава его толстовки закатаны до середины предплечий. Шейн знает, что Илья смотрит. Он чувствовал это, как чувствуешь солнечный свет, падающий через окно, теплый, ровный, и его невозможно игнорировать. Илья, казалось, целую вечность не двигался со своего места на другом конце кухни. Он стоял, расслабленно скрестив руки, приподняв одно бедро, время от времени перенося вес с одной босой ноги на другую в таком неуловимом ритме, что это могло быть неосознанным. Его собственная толстовка, серая, мягкая от слишком большого количества стирок, свободно висела на нем, капюшон был сбит на затылке. Рукава закатались так, что он и не заметил, обнажив мускулистые предплечья, а на внутренней стороне левого запястья, словно подпись, виднелся едва заметный белый шрам от давнего удара клюшкой. Его кудрявые волосы были еще влажными после душа, который они приняли час назад, и беспорядочно завивались на висках. В свете лампы он выглядел мягким. Он был опасен в своей спокойной манере, которую могли распознать только те, кто знал его лучше всех. Шейн не сводил глаз с соуса, продолжая помешивать, но каждое нервное окончание было настроено на мужчину, стоящего в нескольких метрах от него. – Ты завис, – наконец сказал Шейн тихим низким голосом, почти с нежностью, скрывающейся за притворным раздражением. За его спиной пальцы Ильи замерли там, где до этого отбивали рассеянный ритм по бицепсу. – Я просто стою, – ответил Илья, спокойно, как всегда. Шейн тихо фыркнул, в его голосе смешались смех и раздражение. – Ты стоишь на этом самом месте уже… – Он взглянул на часы на микроволновой печи, – шесть минут и сорок три секунды. – Потому что мне здесь удобно. – Это не причина. – Шейн закатил глаза так сильно, что был уверен, Илья почувствовал это с другого конца кухни. – Это стратегический ход. Шейн помешивал чуть сильнее, чем требовалось для приготовления соуса, и ложка мягко скребла по дну кастрюли. – Ты не придерживаешься стратегического подхода, – сказал он. – Ты оцениваешь, как я готовлю. – Я не осуждаю. – Конечно, оцениваешь. – Я наблюдаю. Шейн повернулся, все еще сжимая деревянную ложку в одной руке, а другой опираясь о край стола. Он смерил Илью долгим, глубоко скептическим взглядом. Илья, не дрогнув, встретил его взгляд. Просто смотрел на него в ответ, спокойно, тепло и с такой открытой нежностью, что у Шейна что-то болезненно сжалось в груди. – Знаешь, что делают нормальные люди, пока готовится ужин? – Спросил Шейн. – Что? – Илья чуть наклонил голову, как любопытный зверек. – Они сидят. На диване или за столом. Или… они читают книгу, зависают в телефоне. Или уходят в другую комнату. Илья обдумал это с преувеличенной серьезностью, нахмурив брови точно так же, как и Шейн. – Но тогда, – медленно произнес он, – я не смогу на тебя смотреть. – Зачем тебе смотреть на меня? – Голос Шейна прозвучал тише, чем он хотел, почти неуверенно. Губы Ильи изогнулись, едва заметно приподнялся один уголок, что всегда выводило Шейна из себя во время послематчевых интервью, во время вбрасываний, в каждый момент, когда он пытался притвориться, что не чувствует этого притяжения между ними. – Я наслаждаюсь видом, – сказала Илья. Шейн тут же застонал, в этом звуке слышалось что-то среднее между смущением и беспомощной нежностью. Он отвернулся к плите, как будто эти слова физически поразили его, и свободной рукой потер шею сзади, где внезапно и яростно вспыхнул жар. – О боже мой. – Что? – Ты снова это делаешь. – Что делаю? – Флиртуешь. – Шейн неопределенно помахал ложкой в воздухе. – Так… так, как ты говоришь что-то совершенно нормальное и каким-то образом заставляешь это звучать как прелюдию. – Это не флирт. – Илья выпрямился возле столешницы одним плавным движением, театрально приложив руку к сердцу. – Ну, конечно. – Это благодарность. – Благодарность. – Шейн рассмеялся, не сдержавшись, коротко, с придыханием, звук застрял у него в горле. – Да. – Илья подошел на шаг ближе. Затем еще на один. Теперь он был достаточно близко, чтобы Шейн мог чувствовать его тепло у себя за спиной, слабый аромат кедра и мыла, который всегда исходил от кожи Ильи после душа. – Я ценю твою сосредоточенность. То, как твои губы слегка изгибаются, когда ты думаешь, что соусу чего-то не хватает. Ты выглядишь так, словно тебе здесь самое место. На нашей кухне. Готовя для нас ужин. – Ты смешон, – пробормотал Шейн. Его рука замерла на ложке. Он уставился в кастрюлю, как будто она могла подсказать ему путь к отступлению. – Я честен. – Ты… – Шейн тяжело выдохнул и аккуратно положил ложку на тарелку. – Ты заставляешь меня чувствовать себя снова семнадцатилетним. Как будто я не знаю, куда деть свои руки. – Хорошо. – Смех Ильи был низким, теплым, вибрирующим у Шейна между лопаток, хотя он все еще не прикасался к нему. Шейн повернулся в небольшом пространстве между ними, прислонившись спиной к столешнице и скрестив руки, словно защищаясь. Но его глаза, его взгляд выдавал его. Мягкий, изучающий, немного ошеломленный. – Илья… Взгляд Ильи на полсекунды опустился на губы Шейна, затем снова поднялся. – Солнышко. – Ласковое слово прозвучало как спичка, зажженная в сухой траве. – Ты не можешь просто… смотреть на меня так, пока я пытаюсь готовить. – Почему нет? – Потому что… – Шейн беспомощно указал на плиту, на кипящую кастрюлю, на всю ту домашнюю обстановку, которую они каким-то образом создали вместе за годы ссор, перелетов и тихих утр. – Потому что тогда я забываю, что делаю. Потому что тогда мне хочется поцеловать тебя, а не заканчивать ужин. Потому что с тобой все кажется… большим. Более важным. А я к этому еще не привык. Не до конца. Илья приблизился к нему, дав Шейну все шансы отстраниться. Но он этого не сделал. Илья поднял руку и провел подушечкой большого пальца по подбородку Шейна, достаточно нежно, чтобы у того перехватило дыхание. – Тогда забудь на минуту об ужине, – пробормотал Илья. – Поцелуй меня вместо этого. Шейн уставился на него, сердце бешено колотилось, щеки пылали. Он протянул руку, обхватил Илью за шею, запустив пальцы во влажные волосы. А затем поцеловал его. Сначала нежно, осторожно. Как будто он все еще изучал, даже спустя столько лет. Но Илья ответил на поцелуй так, словно годами ждал разрешения, и, возможно, так оно и было. Соус, забытый на время, продолжал кипеть у них за спиной. А в теплой, золотистой кухне двое мужчин, которые когда-то были врагами, стояли, обнявшись, их сердца бились в такт, и ничто другое не имело для них значения. Они стояли так некоторое время, плита перед ними еле слышно потрескивала, тишина дома окутывала их, создавая уютную атмосферу, будто мир за окном наконец затих. Шейн невольно слегка прижался к груди Ильи. Илья сразу это заметил. Он всегда замечает. – Для человека, сопротивляющегося соблазнению, ты очень сговорчив, – пробормотал он. – Я терплю тебя. – Ты таешь. – Я не таю. – Ты слегка таешь. Шейн открыл рот, чтобы возразить… и вдруг позади них раздался такой громкий, катастрофический грохот, что они оба подпрыгнули. Они обернулись и увидели Аню, гордо стоящую посреди кухни рядом с упавшим мусорным ведром. Повсюду мусор. Аня виляла хвостом, как будто только что совершила что-то чрезвычайно впечатляющее. – Замечательно. – Шейн медленно провел рукой по лицу. – Это саботаж. – Илья беспомощно усмехнулся. – Твоя собака. – Наша собака. – Она любит тебя больше. – Это потому, что я хороший родитель. – Ты буквально подкармливаешь ее сыром под столом. – Она ценит щедрость. – Это должно было быть свидание. – Шейн схватил рулон бумажных полотенец с усталой покорностью человека, который уже много раз убирал за этой самой собакой. – Это все еще оно. – Илья наклонился, чтобы поднять мусорное ведро, поднял скомканную салфетку и что-то похожее на остатки банановой кожуры. – С мусором. – Романтический мусор. Шейн бросил ему в голову скомканное бумажное полотенце, Илья поймал его с впечатляющей реакцией и улыбнулся. И вдруг все в этой сцене – слегка закипающие макароны на плите, собака, увлеченно слизывающая соус с кафеля, запах чеснока и мусорных пакетов, смешивающиеся таким образом, что это совершенно точно не должно быть романтичным, – все это обрушилось на Шейна. Он начал смеяться. По-настоящему смеяться. Так сильно, что он наклонился вперед к столешнице, плечи задрожали, когда он безуспешно пытался взять себя в руки. Илья остановился посреди уборки и стал наблюдать за ним. Этот звук заполнял кухню, и кажется, что он был ярче, чем свет от ламп на потолке. На мгновение что-то тихое и тяжелое осело в груди Ильи. Вот оно. Именно это. То, чего другие никогда не видели. Не соперничество, которое когда-то определяло их, не драматические документальные интервью, не тщательно выстроенные кадры, где они бок о бок выходят на лен, словно герои спортивных легенд. Только это. Шейн в спортивных штанах и носках, которые не сочетаются друг с другом, в очках, криво сидящих на носу, смеялся так сильно, что ему пришлось схватиться за стойку, пока их собака совершала мелкие кухонные преступления. Илья медленно встал, протянул руку и слегка провел пальцами по подбородку Шейна. – Эй, – тихо говорит он. – Что? – Шейн поднял голову, все еще улыбаясь, его щеки слегка покраснели от смеха. – Я выигрываю. – Тихо произнес Илья. – Что именно выигрываешь? – Шейн прищурился. – Испытание. – Какой показатель ты используешь для такого смелого заявления? – Ты смеешься. – Потому, что Аня разгромила нашу кухню. – Но ты счастлив. – Ты слишком самодоволен для того, кто держит банановую кожуру. – Шейн медленно скрестил руки. – Это прискорбно... – Сказал Илья, опустив взгляд. Шейн снова фыркнул, но затем выражение его лица смягчилось. – Знаешь, что самое странное? – Что? – Внимание Ильи мгновенно обострилось. – На самом деле, я думаю, что мы никогда не прекращали. – Что не прекращали? – Илья слегка наклонил голову. Шейн колебался. Не потому, что он не знал ответа, а потому, что они столько лет делали вид, что им больше не нужно говорить очевидные вещи, поэтому произнести это вслух казалось странно уязвимым. – Влюбляются друг в друга. – Тихо произнес он. Илья застыл на месте. Кухня внезапно стала казаться меньше. Гудение плиты почему-то стало увеличиваться. Шейн переминался с ноги на ногу. – Я думаю, мы просто… привыкли к этому, – медленно произнес он. – Понимаешь? Это перестало казаться чем-то новым. Это перестало казаться началом чего-то нового. Это просто… стало нашей жизнью. – И это плохо? – Илья внимательно наблюдал за ним. – Нет. Не плохо. – Шейн покачал головой. Он опустил взгляд на столешницу, проводя пальцами по едва заметной бороздке на мраморе, где кто-то когда-то нарезал овощи без разделочной доски. – Но иногда я скучаю по тому, как все начиналось. По тому… электричество. Как все казалось важным. – И ты думаешь, что это прошло. – Илья подошел на шаг ближе. – Не прошло, – тихо сказал Шейн. – Просто... похоронено под десятью годами стирки, поездок на машине и споров о списках покупок. Илья долго смотрел на его. Затем он протянул руку, осторожно подцепил воротник толстовки Шейна и притянул его к себе. – Шейн. – Голос Ильи был тихим, теплым и уверенным. – Что? – Ты не забыл. – Нет? – Шейн приподнял бровь. – Нет. – Илья медленно наклонился, их лбы соприкоснулись, его теплое дыхание касалось губ Шейна. – Ты вот-вот вспомнишь. – О, да? – У Шейна невольно перехватило дыхание. – Да. – Илья слегка улыбнулся. А затем он поцеловал его. Медленно, без спешки, без драматизма, просто со спокойной уверенностью человека, который целовал другого тысячу раз и все еще ценит каждый из этих поцелуев. Позади них Аня с еще одним впечатляющим грохотом опрокинула мусорную корзину. Никто из них этого не заметил. На кухне теперь царил полный разгром. Бумага, банки, пластиковая бутылка, лениво катящаяся по кафелю, а Аня стояла посреди всего этого, словно гордый архитектор хаоса. Вода для макарон кипела слишком бурно, чесночно-масляный соус на сковороде начал густеть, и где-то в посреди всего этого беспорядка Шейн Холландер все еще прижимался к своему мужу. Теплые губы Ильи на его губах. Сначала медленно, терпеливо. Затем более глубоко, уверенно, какими всегда бывают его поцелуи, когда он что-то решает и полностью отдается этому. Шейн выдохнул ему в губы, автоматически хватаясь одной рукой за толстовку Ильи, притягивая его ближе, вместо того чтобы оттолкнуть. Что, технически, не помогает ему в этом испытании. Он понимал это. И он абсолютно ничего не делал, чтобы остановить это. Рука Ильи скользнула вверх по затылку Шейна, пальцы слегка запутались в коротких волосах, крепко удерживая, пока он снова целовал его, на этот раз дольше, таким поцелуем, который начинается игриво, но где-то в середине невольно становится серьезным. – Ты сегодня перегибаешь палку. – Шейн покачал головой, стараясь не улыбаться. – Это испытание. – Илья пожал плечами. – Соблазнение не так работает. – Оу? – Никто не доверяет парню, который вдруг ни с того ни с сего становится обаятельным. – Я всегда обаятелен. – Весь твой характер – это сарказм и угрозы. – Шейн рассмеялся. – Я эффективно совмещаю. – Спорно. Аня, стоящая позади них, выбрала именно этот момент, чтобы взять пластиковую бутылку и начать грызть ее с агрессивным энтузиазмом. Звук эхом разнесся по кухне. – Вероятно, нам следует разобраться со… всем этим. – Глубоко вздохнул Шейн. Илья оглядел зону бедствия. Упавшее мусорное ведро, переработанные отходы, собаку, кипящие макароны. Затем он снова посмотрел на Шейна. – Вероятно. – Капитан. – Шейн скрестил руки. – Да. – Предполагается, что ты несешь ответственность. – Я передаю полномочия. – Кому? – Ассистентке. – Илья указывает на Аню, а та гордо виляет хвостом. – И все же ты женился на мне. – Это был явное помутнение рассудка. – На четыре года? – Я мог бы удвоить свои усилия. – Тихо признался Шейн. Илья мягко улыбнулся на это. На этот раз без самодовольства, просто тепло. После этого они вместе приступили к уборке, легкий ритм привычной работы возвращается без усилий. Шейн протирал столешницу, пока Илья собирал мусор. Аня следила за ними обоими, как неумелый надзиратель, время от времени воруя то, что ей совершенно не следовало есть. Потребовалось пятнадцать минут, чтобы навести на кухне хоть какое-то подобие порядка. К тому времени, как они закончили, паста уже немного остыла, а соус нужно разогревать заново. – Ну что ж. – Выдохнул Шейн, прислоняясь к столешнице. – Что ж. – Илья протянул ему вилку. Шейн накрутил на нее немного пасты, задумчиво пробуя их на вкус. Затем кивнул. – Ладно, все равно вкусно. – Конечно, вкусно. – Потому что это я приготовил. – Потому что я присматривал. – Илья небрежно облокотился рядом с ним. – Ты присматривал за собакой. – Шейн слегка толкнул его локтем. – Важная роль. Они ели, стоя в тихой кухне, деля одну тарелку и передавая вилку друг другу, как делали это тысячу раз до этого. Никаких камер, никаких товарищей по команде. Только тихое жужжание холодильника и случайное позвякивание вилки о керамическую тарелку. – Знаешь что? – Тихо произнес Шейн через некоторое время. Илья бросил на него взгляд. – Я думаю, что у нас очень плохо получаются официальные свидания. – Да, – задумавшись, засмеялся Илья. – У нас все оборачивается именно таким образом. – Что в этом плохого? – Ничего. – Шейн пожал плечами. Легкая улыбка появилась в уголках его рта. – На самом деле… так даже лучше. – Когда мы впервые встретились, ты ненавидел меня. – Тихо произнес Илья. – В какой-то степени да. – Фыркнул Шейн. – Ты сказал репортеру, что я «высокомерный русский». – Ладно, это было правдой. – Ты закатывал глаза каждый раз, когда я что-то говорил. – Это было заслуженно. – И все же… – Илья наклонил голову, – ты женился на мне. Шейн опустил взгляд на тарелку, медленно вертя в руках вилку. Его голос стал тише, когда он ответил. – Ты хочешь честного ответа? – Он снова поднял взгляд. И сейчас в выражении его лица появилось что-то задумчивое. – Потому что под этим высокомерием… ты всегда был тем человеком, который оставался. – Оставался? – Илья слегка нахмурился. Шейн пожимает плечами. – В гостиничных номерах. Несмотря на травмы, несмотря на все неприятности в карьере. Ты упрям в отношении людей, которых любишь. – Шейн снова подвинул к нему вилку. – Это даже немного пугает. – Ты тоже упрямый. – Илья взял вилку, но вместо того, чтобы есть, он долго смотрел на Шейна. – О, безусловно. – Ты постоянно со мной споришь. – Не без причины. – И все же ты остаешься. Шейн встретился с ним взглядом. Между ними воцарился еще один тихий момент. Уютный, глубокий. – Я все еще выигрываю. – Пробормотал Илья, наклонившись чуть ближе. – Ты невыносим. – Тут же издал стон Шейн. – Это потому, что ты уже влюблен в меня. – Это временное состояние. – Шейн указал на него вилкой. – Очень временное. Всего-то... больше десяти лет. – Знаешь, в чем настоящая проблема этого соревнования? – Шейн тихо рассмеялся, качая головой. – В чем? – Предполагается, что один из нас должен победить. – И? – Илья приподнял бровь. Шейн взял вилку обратно, накручивая на нее еще кусочек. – Но, по-моему, мы уже победили.